«Эдда» — название, достаточно случайно закрепившееся за корпусом
древних исландских мифоэпических песен, а несколько раньше — за
созданным Снорри Стурлусоном в XIII в. прозаическим комментарием к
северным мифам, образам и оборотам скальдической поэзии «Младшая Эдда»
(или «Эдда Снорри», как ее называют, отличая от стихотворной «Старшей
Эдды»), Рукопись «Эдды» получила это обозначение в 1643 г. (Мелетинский
1968: 5). Этимология слова неясна (Гуревич 1975: 14).
В самом тексте «Эдды» это слово встречается единственный раз, в качестве имени первой из женщин родительских пар «Песни о Риге», Прабабки. Значение его, собственно, и исчерпывается этим обозначением самой ранней степени родства в цепи предков. Приблизительно можно перевести его как «Пра-».
Песни «Эдды», сгруппированные в две большие части — Песни о богах и Песни о героях (мифические и эпические), с дополнительными (не вошедшими ни в один из блоков, но тематически относимыми к какому-либо из них), в жанровом плане дифференцируются по видам песен, обозначаемым в оригинальном исландском тексте Codex Regius 2365 древнесеверными терминами, не всегда поддающимися, в силу синонимичности, адекватному переводу (Мелетинский 1968: 362-363). Соотношение этих жанров можно установить, раскрывая значение подлинных терминов «Эдды» в титулах песен.
Pula (Rigspula, ср. дошедший лишь в прозаическом изложении
Ynglingajaal) — песенный перечень предков, эпический счет генерационного
времени, где каждая позиция (Имя) в норме развертывается в
последовательную систему песен строго определенных жанров, в идеальной
совокупности образующих целостный мифо-эпический текст:
songr (Grottasongr), обобщающая судьбу Героя,
liod (Harbardzliod, Hundloliod), развернуто повествующая об этой судьбе,
qvida (Hymisqvida, Tprymsqvida, Volundarqvida, Helgaqvida…, Sigurdarqvida. Gudrunarqvida, Atlaqvida, Vegtamqvida, Hlodsqvida), о центральном эпизоде этой судьбы, возникающем как ответ на
hvot (Gudrunarhvot), подстрекательство, в ходе
senna (Locasenna) перебранки, в эпической норме — героини, героя-трикстера, в архетипе—Провидицы, и в перебранку эту переходят ее
mal (Havamal, Vaftrudnismal, Grimnismal, Alvissmal, Reginsmdl, Fafnismal,
Sigrdrifomśl, Atlamal) речи, излагающие в восходящем к провидческому озарении
spś (Voluspa), прорицания, вызванные
draumar (Baldrs draumar) — снами.
Целостность этого текста проступает в виде латентной нормы, последовательно развертывающей медитативное состояние draumar (ср. слав, дрема-ти, англ. dream, нем. Тraum) через экстатическое прорицание spa в пророческие mai, «речи Кассандры», наиболее значимый жанр, вызывающий состояния диалога (senna, hvot) и действия, отображенного в основном спектре собственно «песен» (qvida, liod, songr).
Ключевым к пониманию этой целостности является, очевидно,
терминологическое совмещение наиболее архаичного и информативного из
жанров — «тулы» с наименованием носителя этого жанра и этой информации,
древнегерманского сказителя, исл. Ішіг, англосакс, thyle.
Йохан Хейзинга раскрывает функцию «тула» (аналогичную греческому аэду гомеровских времен) как ключевую в организации древнегерманского социума: «Ічііг выступает временами то как вещатель литургических формул, то как исполнитель в священном драматическом представлении, то как приносящий жертву, то как колдун… Соответствующий глагол jiylja означает произнесение религиозного текста, а также ‘колдовать’ и ‘бормотать’.
Тул — хранитель всех мифологических и поэтических преданий. Это мудрый старец, который знает историю и традиции, чей голос звучит во время торжеств, кто может перечислить родословные героев и знати» (Хейзинга 1992: 141).
Фонд и традиция архаической культуры персонифицируются, определяя структуру каждого индивидуального сознания и образуя при этом иерархию таких сознаний.
Тул — одна из ключевых позиций этой иерархии, в Именослове родословных, во все времена начиная с Ветхого и Нового Завета, «свернуты» последующие тексты в их иерархической сопряженности (Лебедев 1999:20-23). В древнегерманской культуре «тул» и «вёльва» (пророчица), вероятно, изначально находились в состоянии «внутри- культурного диалога», и, видимо, неистовые нордические жрицы были лидирующей стороной этого диалога, инициируя эсхатологические Речи, в то время как «тул» («бормотун, ворчун») выполнял консервирующую функцию, в цепи имен связывая богов и героев (вплоть до современников).
В эпоху викингов обе фигуры оттеснены на задний план авторитетным «годи», godi, божьим жрецом, каковым в своей усадьбе, собственно, выступает каждый «одальбонд», в «херадах» или исландских «фьертунгах» (четвертях) — годи во главе «годорда», а на высшей ступени социально-политической иерархии эту функцию верховного жреца принимает на себя конунг.
Тул как исполнитель, а туда — как песенный жанр, интегрирующий весь диапазон, в который развернулись Речи, и песни, вызванные к жизни прорицанием вёльвы, позволяют структурировать архаическое древнесеверное знание Edda.
Имманентная структура эпоса, переводящего мифо-эпическое время, через цепь предков, в персональную жизнь объекта эддической песни (а затем и скальдики), по существу же — в «игровое действо», выражает в этой структуре главную из древнесеверных максим архаической культуры: Rómr urn daudan hvern, «Славу (молву) о каждом из мертвых», и действует, таким образом, в качестве ориентирующего стереотипа, обеспечивая через непрерывность культурных норм — стабильность социума.
источник
В самом тексте «Эдды» это слово встречается единственный раз, в качестве имени первой из женщин родительских пар «Песни о Риге», Прабабки. Значение его, собственно, и исчерпывается этим обозначением самой ранней степени родства в цепи предков. Приблизительно можно перевести его как «Пра-».
Песни «Эдды», сгруппированные в две большие части — Песни о богах и Песни о героях (мифические и эпические), с дополнительными (не вошедшими ни в один из блоков, но тематически относимыми к какому-либо из них), в жанровом плане дифференцируются по видам песен, обозначаемым в оригинальном исландском тексте Codex Regius 2365 древнесеверными терминами, не всегда поддающимися, в силу синонимичности, адекватному переводу (Мелетинский 1968: 362-363). Соотношение этих жанров можно установить, раскрывая значение подлинных терминов «Эдды» в титулах песен.
Рис.
113. Украшение в виде головы на санях Шетелига, найденных в Усеберге.
Такие головы, очевидно, предназначались для того, чтобы внушить страх,
который был важным элементом при создании художественного эффекта. Музей
кораблей викингов, Осло
songr (Grottasongr), обобщающая судьбу Героя,
liod (Harbardzliod, Hundloliod), развернуто повествующая об этой судьбе,
qvida (Hymisqvida, Tprymsqvida, Volundarqvida, Helgaqvida…, Sigurdarqvida. Gudrunarqvida, Atlaqvida, Vegtamqvida, Hlodsqvida), о центральном эпизоде этой судьбы, возникающем как ответ на
hvot (Gudrunarhvot), подстрекательство, в ходе
senna (Locasenna) перебранки, в эпической норме — героини, героя-трикстера, в архетипе—Провидицы, и в перебранку эту переходят ее
mal (Havamal, Vaftrudnismal, Grimnismal, Alvissmal, Reginsmdl, Fafnismal,
Sigrdrifomśl, Atlamal) речи, излагающие в восходящем к провидческому озарении
spś (Voluspa), прорицания, вызванные
draumar (Baldrs draumar) — снами.
Целостность этого текста проступает в виде латентной нормы, последовательно развертывающей медитативное состояние draumar (ср. слав, дрема-ти, англ. dream, нем. Тraum) через экстатическое прорицание spa в пророческие mai, «речи Кассандры», наиболее значимый жанр, вызывающий состояния диалога (senna, hvot) и действия, отображенного в основном спектре собственно «песен» (qvida, liod, songr).
Рис. 114. Резное украшение корабля из Гостада, Норвегия, IX в.
Йохан Хейзинга раскрывает функцию «тула» (аналогичную греческому аэду гомеровских времен) как ключевую в организации древнегерманского социума: «Ічііг выступает временами то как вещатель литургических формул, то как исполнитель в священном драматическом представлении, то как приносящий жертву, то как колдун… Соответствующий глагол jiylja означает произнесение религиозного текста, а также ‘колдовать’ и ‘бормотать’.
Тул — хранитель всех мифологических и поэтических преданий. Это мудрый старец, который знает историю и традиции, чей голос звучит во время торжеств, кто может перечислить родословные героев и знати» (Хейзинга 1992: 141).
Фонд и традиция архаической культуры персонифицируются, определяя структуру каждого индивидуального сознания и образуя при этом иерархию таких сознаний.
Тул — одна из ключевых позиций этой иерархии, в Именослове родословных, во все времена начиная с Ветхого и Нового Завета, «свернуты» последующие тексты в их иерархической сопряженности (Лебедев 1999:20-23). В древнегерманской культуре «тул» и «вёльва» (пророчица), вероятно, изначально находились в состоянии «внутри- культурного диалога», и, видимо, неистовые нордические жрицы были лидирующей стороной этого диалога, инициируя эсхатологические Речи, в то время как «тул» («бормотун, ворчун») выполнял консервирующую функцию, в цепи имен связывая богов и героев (вплоть до современников).
В эпоху викингов обе фигуры оттеснены на задний план авторитетным «годи», godi, божьим жрецом, каковым в своей усадьбе, собственно, выступает каждый «одальбонд», в «херадах» или исландских «фьертунгах» (четвертях) — годи во главе «годорда», а на высшей ступени социально-политической иерархии эту функцию верховного жреца принимает на себя конунг.
Тул как исполнитель, а туда — как песенный жанр, интегрирующий весь диапазон, в который развернулись Речи, и песни, вызванные к жизни прорицанием вёльвы, позволяют структурировать архаическое древнесеверное знание Edda.
Имманентная структура эпоса, переводящего мифо-эпическое время, через цепь предков, в персональную жизнь объекта эддической песни (а затем и скальдики), по существу же — в «игровое действо», выражает в этой структуре главную из древнесеверных максим архаической культуры: Rómr urn daudan hvern, «Славу (молву) о каждом из мертвых», и действует, таким образом, в качестве ориентирующего стереотипа, обеспечивая через непрерывность культурных норм — стабильность социума.
источник
