Темы

C Cеквенирование E E1b1b G I I1 I2 J J1 J2 N N1c Q R1a R1b Y-ДНК Австролоиды Альпийский тип Америнды Англия Антропологическая реконструкция Антропоэстетика Арабы Арменоиды Армия Руси Археология Аудио Аутосомы Африканцы Бактерии Балканы Венгрия Вера Видео Вирусы Вьетнам Гаплогруппы Генетика человека Генетические классификации Геногеография Германцы Гормоны Графики Греция Группы крови ДНК Деградация Демография в России Дерматоглифика Динарская раса Дравиды Древние цивилизации Европа Европейская антропология Европейский генофонд ЖЗЛ Живопись Животные Звёзды кино Здоровье Знаменитости Зодчество Иберия Индия Индоарийцы Интеръер Иран Ирландия Испания Исскуство История Италия Кавказ Канада Карты Кельты Китай Корея Криминал Культура Руси Латинская Америка Летописание Лингвистика Миграция Мимикрия Мифология Модели Монголоидная раса Монголы Мт-ДНК Музыка для души Мутация Народные обычаи и традиции Народонаселение Народы России Наши Города Негроидная раса Немцы Нордиды Одежда на Руси Ориентальная раса Основы Антропологии Основы ДНК-генеалогии и популяционной генетики Остбалты Переднеазиатская раса Пигментация Политика Польша Понтиды Прибалтика Природа Происхождение человека Психология РАСОЛОГИЯ РНК Разное Русская Антропология Русская антропоэстетика Русская генетика Русские поэты и писатели Русский генофонд Русь США Семиты Скандинавы Скифы и Сарматы Славяне Славянская генетика Среднеазиаты Средниземноморская раса Схемы Тохары Тураниды Туризм Тюрки Тюрская антропогенетика Укрология Уралоидный тип Филиппины Фильм Финляндия Фото Франция Храмы Хромосомы Художники России Цыгане Чехия Чухонцы Шотландия Эстетика Этнография Этнопсихология Юмор Япония генетика интеллект научные открытия неандерталeц

Поиск по этому блогу

среда, 17 августа 2016 г.

Смоленская земля в IХ-XIII вв. Часть 1





Л. В. Алексеев

Смоленская земля в IХ-XIII вв.

Очерки истории Смоленщины и Восточной Белоруссии

Ответственный редактор доктор исторических наук Я. Н. ЩАПОВ

Картину истории Смоленского княжества домонгольского времени автор воссоздает в многостороннем исследовании. Разнородные источники — археологические, письменные, топонимические, архитектурные — позволяют рассматривать вопросы экономики, политической истории и культуры одной из крупнейших древнерусских земель этого периода.

Москва 1980

[3] — конец страницы.
OCR OlIva.
ВВЕДЕНИЕ.
ИСТОРИОГРАФИЯ
Краеведческие исследования. 
  Археологические исследования в Смоленской земле. 
  Исторические и историко-географические труды.
ИСТОЧНИКИ
Письменные источники Летописи. 
  Грамоты Смоленской епископии XII — начала XIII в. 
  Торговые договоры XIII в. 
  Прочие письменные источники. 
  Источники археологические.

СМОЛЕНСКОЕ КНЯЖЕСТВО; ТЕРРИТОРИЯ, ЗАСЕЛЕННОСТЬ, ГРАНИЦЫ. Формирование территории Смоленского княжества. 
  Составные части Смоленской земли и их центры Области правобережья Днепра. 
  Вятическая территория Смоленской земли. Области левобережья Днепра. 

 ПУТИ СООБЩЕНИЯ
Водные пути. 
  Сухопутные коммуникации.
ТОРГОВЛЯ
Денежное обращение. 
  Торговые связи Первый период торговых связей Смоленской земли (IX — начало XI в.). 
  Торговые связи Смоленского княжества во второй половине XI — первой половине XII в. Торговые связи Смоленского княжества во второй половине XII — первой половине XIII в.
СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА СМОЛЕНСКОЙ ЗЕМЛИ
Организация власти. 
  Дань и ее роль в разложении кривичской общины.
  Вече и князь в Смоленской земле.
ДЕРЕВНЯ И ВОТЧИНА
Сельские поселения. 
  Занятия сельского населения. 
  Социальный состав деревни. 
  Вотчинные поселения. 
  Княжеский домен. стр. 
  Усадьбы прочих феодалов.
ГОРОДА
Древний Смоленск. 
  Периферийные центры Смоленской земли. Смоленские города и их население.
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ
Смоленская земля в IX — начале XII в. Смоленская земля в 30–50-е годы XII в. 
  Первое княжение Ростислава Смоленского в Киеве (1154 г.). 
  Смоленская земля во второй половине 50-х годов XII в. (второе княжение Ростислава в Смоленске — 1155—1159 гг.). 
  Смоленская земля в 60-х годах (при киевском княжении Ростислава 1159—1167 гг.). Смоленская земля во второй половине XII — начале XIII в.
КУЛЬТУРА
Архитектура. 
  Христианство и церковь. 
  Просвещение и письменность.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ.
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ.
Карты на вклейках.



Введение

В 60-90-х годах XIX в. в Киевском университете была предпринята попытка региональных исследований по истории древней Руси. Появилась серия монографий по древнейшему периоду Рязанского, Тверского, Черниговского, Полоцкого, Смоленского и других княжеств. Однако источниковедческая база тогда была еще слаба, все эти работы строились главным образом на письменных источниках — летописях в дошахматовский период их изучения. Накопление огромного материала за истекшие 70-100 лет сделало повторение этого круга исследований необходимым, и в 50-60-х годах нашего века появились новые работы, посвященные Галицко-Волынской (В. Т. Пашуто), Рязанской (А. Л. Монгайт) и Полоцкой (Л. В. Алексеев) землям. Настоящая книга продолжает эти исследования и посвящена Смоленской земле.
Смоленское княжество (земля) возникло на основе крупнейшего восточнославянского племени кривичей, в зоне главного водораздела европейских рек с озерами и волоками, через который протянулась самая значительная коммуникация древности — Путь из варяг в греки. Удаленная от древнерусских окраин, земля эта была в безопасности от нападений кочевников степного юга и вскоре стала центром притяжения населения, спасающегося по Днепру от печенегов, половцев, а позднее и от татаро-монгол. Во главе земли был Смоленск — один из крупнейших городов Руси (основан в XI в.), контролировавший путь по Верхнему Днепру и по водоразделу, насыщенный многочисленным полиэтничным и разнородным по социальному составу населением. В XII—XIII вв. в Смоленской земле утвердились князья одной из главных ветвей потомков Мономаха. К концу XII в. в их руках оказались все основные ключи древнерусской политики. Уделы многих из них находились за пределами Смоленской земли и в результате она не была, подобно соседней Полотчине, ослаблена княжескими междоусобицами. К тому же татаро-монгольское нашествие обошло Смоленскую землю, но его гибельные последствия сказались на всей Руси. Трагическую эпоху монголо-татарского погрома мы и считаем конечным пределом исследования.
Как и в работе по истории Полоцкой земли (М., 1966), в основу этой монографии положен комплексный метод анализа имеющихся в распоряжении автора источников. Как и там, все явления исторического развития Смоленской земли рассматриваются в тесной связи с характером ее заселенности, устанавливаемым по археологическим данным. Детальное исследование [3] комплекса грамот смоленской епископии является основой для разрешения многих ключевых проблем истории Смоленской земли.
Моя длительная работа над этой книгой всегда встречала сочувственную поддержку как руководства Института археологии АН СССР, так и Сектора славяно-русской археологии, сотрудником которого я являюсь. Большую помощь консультациями по вопросам древнего смоленского зодчества и особенно предоставлением материалов мне оказал П. А. Раппопорт, по частным вопросам — Г. П. Смирнова и А. А. Юшко. В полевых изысканиях мне помогали археологи: Я. Г. Риер, З. М. Сергеева, Н. А. Соболева, также сотрудники руководимой мной экспедиции: Ю. А. Дорофеев, С. Ю. Крупянский, Г. И. Жунина, Р. А. Михневич и краеведы и сотрудники местных музеев И. С. Мигулин (Могилев), М. И. и И. И. Ивановы (Рославль), М. Н. Манышев, Л. Е. Диденко, Н. П. Атрошенко (Мстиславль), руководство Мстиславского района, и прежде всего А. И. Задорожный. Позволю выразить им мою самую искреннюю признательность. Часть труда по составлению археологической карты Смоленской земли взяла на себя ныне покойная И. Т. Трифонова.[4]


Историография.


Краеведческие исследования

Обилие памятников древности в Смоленской земле удивляло иностранных путешественников уже в XVI в. В 1576 г. посол австрийского императора Максимилиана принц Даниил фон Бухау первый описал смоленские курганы1). В 1593 г. эти курганы описал другой австрийский посол Николай Варкочи, также следовавший в Москву2).
Интерес к истории страны оживился в 70–80-х годах XVIII в. при посещении Смоленской губернии Екатериной II. По указанию местного епископа Парфения неким Иосафатом Шупинским была составлена история Смоленска, которая и разошлась в городе во множестве списков. Но первый труд на эту тему был опубликован лишь в 1804 г. и принадлежал неутомимому собирателю древних сведений местному ученому дьякону А. Н. Мурзакевичу3). Большая часть тиража этого неразошедшегося издания сгорела в 1812 г. По сохранившимся экземплярам видно, что этот добросовестный труд широких задач еще не ставил, но обстоятельно передавал содержание источников.
Дальнейшее изучение смоленской истории связывается с именем А. П. Елаховского — одного из старейших преподавателей смоленской гимназии 20–30-х годов XIX в., длительно составлявшего «Статистическое и историческое описание Смоленской губернии». П. Свиньину удалось напечатать часть этой монографии4), но автор вскоре умер (1830-е годы). Его труд, «стоивший больших занятий», попал в руки компиляторов5).
Трудом А. П. Елаховского, по свидетельству П. Д. Шестакова, воспользовался П. Никитин, издавший две книги по истории Смоленска6). Если в первой было много ошибок, то вторая носила более серьезный характер. История города была разбита на три периода (долитовский, литовский и послелитовский). Автор пользовался первоисточниками, по-видимому, мало, но более трудами Н. М. Карамзина, А. Н. Мурзакевича, Н. Полевого [5] и энциклопедией Плюшара. В целом автор разбирался во многих вопросах слабо и даже путал некоторые смоленские монастыри. К его второй книге было приложено несколько важных документов по истории Смоленска.
С 50-х годов XIX в. появляются новые имена любителей местной старины. Выделяются статьи бельского предводителя дворянства Н. М. Ельчанинова, печатавшегося в молодости в журнале (А. Е. Измайлова «Благонамеренный») и занявшегося позже стариной города Белого и Бельского уезда7).
С 70–80-х годов в Смоленщине было уже несколько неутомимых энтузиастов древности. Это учителя: С. С. Ракочевский (Рославль), С. П. Писарев (Смоленск), И. И. Орловский (Смоленск) и др. С. С. Ракочевский (р. 1828) опубликовал в местной прессе прекрасное по тому времени исследование истории города Рославля, которое было переиздано в Известиях Русского археологического общества, а позднее и отдельной книгой. К сожалению, необдуманно резкий отзыв А. И. Савельева отпугнул исследователя от дальнейших разысканий8). Вместе с тем «Опыт» С. С. Ракочевского содержал много подробных сведений, верных наблюдений, справедливость которых подтвердилась лишь в наши дни.
Бессменный заведующий смоленским историко-краеведческим музеем С. П. Писарев (1846—1904) вел систематические наблюдения над всем, что раскапывалось в городе. Его исторические труды подводили итог по истории Смоленска того времени 9).
Деятельности И. И. Орловского в истории смоленского краеведения принадлежит особо почетное место. Среди 28 печатных его работ, большая часть которых относится к истории Смоленщины, нам особенно интересны те, которые посвящены древнейшей эпохе — остаткам древних церквей Смоленска домонгольского времени10). Исключительную ценность имеет посмертный труд историка11), он «отличается среди других исследовательских начинаний смоленских краеведов более солидной исторической эрудицией автора и достаточно критическим отношением к источникам», — писал М. К. Каргер. Он отмечал, что И. И. Орловский в отличие от многих других смоленских исследователей, подробно описал древние развалины смоленских архитектурных памятников, например большого храма на Смядыни, раскопанного в 1907—1908 (отчетность этих работ утрачена)12). Эта работа И. И. Орловского действительно поражает эрудицией [6] автора, которому были известны почти все источники по истории Смоленской земли. Ими мы теперь пользуемся, а выводы в большинстве случаев не потеряли значения и теперь. Необычайно высоко оценили труды И. И. Орловского П. А. Раппопорт, Н. Н. Воронин13).

Археологические исследования в Смоленской земле

Интенсивная жизнь прошлого оставила в Смоленской земле огромное количество археологических памятников. Самыми заметными из них были развалины древних храмов домонгольского времени в самом Смоленске и многочисленные курганы вокруг города. Исследование этих памятников началось сравнительно поздно — в 60-х годах XIX в. Первые работы были произведены в 1867 г. учителем естественной истории М. П. Полесским-Щепилло, который вскрыл большой холм в Смоленске, оказавшийся остатками разрушенного храма «На Протоке», стены которого в то время в западной трети здания сохранились до сводов14). К сожалению, археологическая наука в то время была в зачаточном состоянии, методика исследований и фиксации полностью отсутствовала, результат работ М. П. Полесского-Щепилло был невелик, но, несомненно, всколыхнул интерес к подобного рода исследованиям. Через несколько лет краеведческая мысль обратилась и к курганам.
В 1872 г. лепельский помещик Витебской губернии М. Ф. Кусцинский, по совету его однокашника по университету графа А. С. Уварова, на средства Московского археологического общества начал раскопки смоленских курганов15) — родины летописных кривичей верховьев Двины, Днепра и Волги, и очень скоро очередь дошла до знаменитого Гнездовского могильника (1874). Результаты превзошли ожидания, курганы в Гнездове оказались весьма интересными, но по каким-то причинам исследователь не продолжил их изучение. Следом начались и раскопки курганов другими лицами, однако далеко не все было опубликовано16).
С 80-х годов в изучение курганов в Смоленской земле включились и столичные ученые: в 1880 г. в Могилевской губернии копал сам А. С. Уваров, тогда же систематические исследования Гнездовского могильника начал известный московский археолог В. И. Сизов. Эти раскопки для того времени [7] были поставлены образцово, все выводы автора (по недоразумению опротестованные в 50-х годах Д. А. Авдусиным), как теперь выясняется, в основе были абсолютно верны. Мысли В. И. Сизова после его внезапной смерти (1904 г.), были развиты А. А. Спицыным, пришедшим к справедливому заключению, что Гнездово — первоначальный Смоленск17).
В первые десятилетия XX в. в дореволюционной археологии выделились имена Е. Н. Клетновой и С. М. Соколовского. Е. Н. Клетнова (1869 — после 1925 г.) была первым археологом края со специальным археологическим образованием. Окончив Московский археологический институт под руководством В. А. Городцова, по рекомендации своего учителя она обратилась к исследованию не изученных до нее курганов побережья р. Вязьмы и открыла погребения как с кремацией, так и с ингумацией. Исследовательница раскапывала также и Гнездовский могильник и, что особенно важно, опубликовала результаты раскопок Смоленской архивной комиссии в 1909 г. Малого храма на Смядыни, документация которых до нас не дошла. Детальное описание памятника, фиксация ею его фресок и их интерпретация по достоинству оценены современной наукой18). Рославльский преподаватель С. М. Соколовский (1860—1927 гг.) был одним из первых археологов Смоленщины, который посвятил себя этому целиком. Исследования многочисленных курганов Рославльского у. были им начаты в 1907 г. по рекомендации А. А. Спицына, а в 1912 г. была уже готова археологическая карта уезда. С. М. Соколовский своих работ не публиковал, его карта была издана лишь А. Н. Лявданским в 1932 г.19)
В послереволюционные годы в Смоленске развернулась деятельность талантливейшего археолога, воспитанника нового Смоленского университета А. Н. Лявданского. Начав практику в Гнездове под руководством Е. Н. Клетновой (1922 г.), он создал большой коллектив молодежи и начал обширные обследования археологических памятников Смоленщины. В результате появились две важнейшие его работы, посвященные карте края и классификации городищ, которые не потеряли значения в наши дни и являются крупной вехой в исследовании смоленских древностей20). Древнейшим населением железного века в Смоленщине, установил А. Н. Лявданский, были восточные балты, оставившие городища «штрихованной [8] керамики» на западе, вся же остальная ее территория была заселена восточными балтами иного облика, оставившими так называемую культуру городищ Днепро-Двинского типа.
Впервые классифицируя городища этого времени, исследователь верно датировал наиболее ранние из них первыми веками н. э. и высказал мысль, что славянскими надлежит считать не только городища эпохи средневековья, но и более ранние, второй половины I тысячелетия н. э. с грубой лепной посудой21). Эти работы А. Н. Лявданского послужили основой для дальнейших археологических исследований в Смоленской земле.
П. Н. Третьяковым и Е. А. Шмидтом городища железного века теперь расчленены на несколько локальных групп. Как и предполагал А. Н. Лявданский, все они принадлежат древним восточнобалтским племенам, причем древнейшая датируется рубежом н. э., позднейшая доходит до VIII в. Е. А. Шмидтом недавно составлена подробная археологическая карта памятников этого времени в Смоленской области22).
Серьезнейшей проблемой в изучении древностей Смоленской земли является проблема раннесредневековых памятников, и прежде всего интерпретация крупнейшего курганного могильника, селища и городища недалеко от Смоленска у д. Гнездово. Как и в древностях Приладожья и окрестностей Ярославля, в гнездовских курганах есть многочисленные остатки культуры скандинавов. Поэтому проблема истолкования памятников у Гнездова представляет сложный вопрос, связанный с известной варяжской проблемой. В конце 40-х годов к систематическому изучению гнездовской проблемы приступил Д. А. Авдусин. В 1949 г. он начал раскопки гнездовских курганов, а в 1951 г. — культурных отложений Смоленска. Полемический тон первой же его работы, написанной еще до раскопок23), сразу же разбудил страсти, и в дискуссию включились ученые многих стран24). Д. А. Авдусин утверждал, что норманнская примесь в [9] Гнездове ничтожна, пришельцам-скандинавам, судя по вещам и погребальному обряду, принадлежат только два кургана, все же остальные погребения, даже без этнических признаков, лишь по территории, где они расположены, объявлялись им славянскими25). Шведский археолог Т. Арне — главный оппонент Д. А. Авдусина — отмечал, что исследователь мало знаком со шведскими древностями, откуда и происходят, как он полагал, его ошибки. Скандинавских погребений в Гнездове не менее 24, и большинство вещей из них ближе всего к древностям района оз. Меларен, где расположен знаменитый торговый центр Бирка26). По мере углубления в проблему, воззрения Д. А. Авдусина кардинально менялись.
В 1949—1957 гг. он не придавал значения громадному селищу у гнездовских курганов, открытому А. Н. Лявданским; помимо курганов, исследовал гнездовские городища, писал об их поздней дате (XVII в.) и этим отвергал гипотезу Сизова–Спицына о существовании на них раннего Смоленска27). «Теперь можно сказать,— писал он в 1953 г., — что гипотеза Сизова и Спицына о возникновении древнего Смоленска, просуществовавшая в исторической науке 50 лет, окончательно опровергнута», и через 14 лет: «...так рухнула гипотеза Сизова–Спицына о переносе Смоленска с места на место»28). «Смоленск возник там, где он стоит и сейчас (...но) мы пока не знаем, почему гнездовские курганы насыпались в отдалении от Смоленска»29). Так наука была возвращена к старому голословному утверждению местного краеведа Г. К. Бугославского о том, что Гнездово — некрополь Смоленска, расположенного на современном месте30), и историки были вынуждены следовать за «новыми» открытиями археологов31).
Следующий этап в изучении Гнездова Д. А. Авдусиным приходится на 60-е годы. В 1960 г. он провел пробные раскопки на гнездовском [10] селище, определил его «позднюю» дату (XI в. и позднее, а не IX—X вв., как потом стало очевидным), что курганам оно якобы не синхронно, и заключил, что «древнего Смоленска в Гнездове не оказалось»32). Подверглись пересмотру и датировки курганов: обстоятельные его доказательства древнейшей даты Гнездова (IX в.) самим же Д. Л. Авдусиным опровергались: «курганов IX в. в Гнездове нет вовсе», — дважды отметил он33). Исследователь все еще продолжал считать, что это могильник Смоленска, находящегося на современном месте: «расположенные рядом с городом (курганы) значительно пополняют наши знания о древнем Смоленске»34). Если раньше Д. А. Авдусин не признавал погребений в ладье за захоронения скандинавов, утверждал, что этот обряд якобы был широко распространен на Руси35), что гривны с «молоточками Тора» из Гнездова — продукция местных ремесленников (что решительно опротестовал Т. Арне36)), то теперь погребения этого типа, как и некоторые другие (а также и указанные гривны), он считал варяжскими и отмечал, что они не превышают 3-5% от общего числа умерших (иначе говоря, признал те самые 24 кургана, на которых настаивал Т. Арне).
Новым поворотным пунктом в изучении Гнездова Д. А. Авдусиным были раскопки И. И. Ляпушкина на гнездовском селище в 1967—1968 гг. Исследования этого талантливого ученого показали правоту А. Н. Лявданского: селище у курганов оказалось им синхронным и было населено, следовательно, теми, кто в них хоронил37). После внезапной смерти И. И. Ляпушкина (1968) исследование селища возобновил Д. А. Авдусин и полностью признал правоту своего предшественника. Гипотеза Г. Бугославского снова потерпела поражение. Пересмотру подлежало и утверждение Д. А. Авдусина о поздней датировке Центрального городища (о которой он писал еще в 1972 г.38)), ибо его ученица Т. А. Пушкина обнаружила в его старых чертежах и дневниках не следы разрушенных курганов, как он полагал, а культурный слой IX—X вв.39) (что подтвердилось и в новых раскопках). Стало очевидным, что гнездовские памятники — единовременный комплекс и что в курганах погребены люди, жившие не в «далеком» Смоленске, а на громадном селище около. О взаимоотношении Гнездова и Смоленска новое заключение Д. А. Авдусина гласит: «А. А. Спицын был загипнотизирован близостью Смоленска и Гнездова», утверждение об их связи «искажает историческое [11] представление и о Смоленске и о Гнездове»40). Весь гнездовский комплекс он склонен теперь рассматривать как остатки обширнейшего поселения X в., соседящего со Смоленском, что якобы в это время было возможным41). Пересмотрен Д. А. Авдусиным и прежний взгляд на количество варяжских захоронений в Гнездове: их число он теперь доводит до 5042) (хотя повторяю, их там, несомненно, намного более).
Одновременно с исследованием Гнездова Д. А. Авдусин около двух с половиной десятков лет раскапывает и Смоленск. Работы велись на Соборной горе и главным образом на береговом Подоле. Исследовались им и древние архитектурные памятники города — церковь в Перекопном переулке и «ротонда», которую он трактовал как «оборонительное сооружение», «дом-крепость» (впрочем, П. А. Раппопортом доказано, что это остатки известной в источниках «Латинской церкви»43)). Многолетние раскопки Смоленска неархитектурного характера Д. А. Авдусиным еще не опубликованы. Можно лишь сказать, что его работы сосредоточены почти в одной части города (ул. Соболева), «тогда как изучение исторической топографии большого города требует проведения широкой систематической разведки на обоих берегах Днепра. Поэтому в отношении важнейшей темы о Смоленске IX—X вв. мы остаемся пока во власти более чем скудных письменных источников»44). Можно также добавить, что слоя этого времени в городе45) несомненно нет, и исследователю, решающему вопрос о происхождении города, в ближайшее время, по-видимому, придется пересмотреть и свои утверждения об отсутствии связи Смоленска и Гнездова45.
Отмечая все же большое значение работ Д. А. Авдусина для истории Смоленщины, нельзя не сказать, что формулируя ответственные положения, он далеко не всегда осторожен, не всегда объективен, с легкостью обвиняя противников (даже классика русской археологии А. А. Спицына) в недопустимом отборе фактов (что всегда невыгодно для автора, переводящего научные рассуждения в подобную плоскость). Не сверяясь с ранее им сказанным, он каждый раз постулирует новые выводы, не объясняя, чем вызвана новая точка зрения и более не удовлетворяет старая. И это жаль, ибо полевые работы Д. А. Авдусина ведутся, по-видимому, [12] на соответствующем научном уровне46). Важно, что исследователь по-иному подходит к фактам, как только убеждается в своей неправоте, что с удовлетворением отмечается и его критиками47).
Говоря об археологических исследованиях эпохи средневековья и предшествующей ей, нельзя не отметить интересных и важных работ Е. А. Шмидта по раскопкам курганов, как длинных, так и удлиненных (Акатово, Арефино, Слобода-Глушица и др.)48), а также прямоугольных и круглых (Новоселки-Полежанки, Харлапово и др.)49). Перу этого ученого принадлежит важная работа, анализирующая памятники вокруг Смоленска. В ней удалось установить, что в эпоху IX—X вв. в среде населения этих мест произошли крупные сдвиги, при исследовании курганного материала получено «самое раннее свидетельство влияния городской культуры на население в рассматриваемом районе»50) — это было время возникновения Смоленска. Работы Е. А. Шмидта в Новоселках были продолжены С. С. Ширинским, который развил наблюдения предшественников над этой интереснейшей курганной группой, оставленной предшественниками Гнездова51).
В изучении гнездовского комплекса важны работы молодых ленинградских ученых — участников «Проблемного семинара» Л. С. Клейна (ЛГУ). Один из них — ученик М. И. Артамонова — В. А. Булкин по-новому и весьма интересно изучил и переосмыслил52) все материалы Гнездова.
Большое значение имеют работы в Смоленской земле В. В. Седова в области древнерусской деревни и феодальной вотчины. По новизне методов, скрупулезности и точности выводов его работы долго будут служить основой для подобного рода исследований. Многолетнее изучение одного из центральных районов земли позволило ученому исследовать [13] все остатки древних деревень района и дать строгую классификацию развития смоленских сельских поселений с VIII по XIV в. и детально описать каждый из трех установленных им периодов53).
Заслуживают особого внимания интереснейшие исследования Н. Н. Воронина и П. А. Раппопорта по истории древней смоленской архитектуры. Если книга М. К. Каргера лишь подытоживала накопленные материалы предшествующего времени, то после работ названных авторов она имеет скорее библиографический интерес. Теперь впервые получена на основании исследования архитектурных памятников ясная картина истории архитектуры одного из важнейших древнерусских княжеств. Разработаны этапы ее развития, установлены влияния, время возникновения смоленской школы зодчих и намечены влияния этой школы на зодчество других архитектурных школ. Выявлено, что во второй половине — конце XII в. — начале XIII в. в Смоленске работало не менее двух артелей смоленских архитекторов, одна из которых была, вероятно, княжеской, а другая — епископской. Расцвет самостоятельного смоленского зодчества приходится на конец XII — начало XIII в.54) Здесь много и других весьма важных выводов, проливающих свет на самые различные стороны жизни русского княжества домонгольской поры.

Исторические и историко-географические труды

М. В. Довнар-Запольский был, по-видимому, первым историком Смоленской земли в целом55). Однако его книга еще не ставила широких задач и основывалась на пассивном изложении сообщений летописей.
Более глубока книга П. В. Голубовского, не потерявшая большого значения и поныне56). Источниковедческая база ее намного шире: летописи, актовый материал, историческая география, археология. Подробно устанавливались границы Смоленской земли, определялись центры, детально анализировался известный договор Смоленска с Ригой 1229 г. и многое, что было тогда установлено в этом документе, принадлежит науке и сейчас. За географической главой — глава об экономике, а далее за детальным разделом о генеалогии смоленских князей автор рассматривал «Общественный и политический быт» на основе «Уставных грамот Ростислава». Самое ценное в книге — локализация большинства пунктов Устава Ростислава 1136 г., проведенная с широким использованием поздних данных (например, Можайских актов). Значительно устарела ныне одна из последних глав книги Голубовского: «Политическая [14] история», ибо писалась в дошахматовский период изучения летописей.
Историко-географические исследования П. Н. Голубовского вскоре были дополнены интересными книгами И. М. Красноперова57).
Крупнейшим событием в историко-географических исследованиях Смоленской земли была книга А. Н. Насонова. Блестяще владея летописями, ученый выяснил историю роста Смоленского княжества, что находит полное подтверждение в исследовании нами других источников58).
Большой интерес представляют и работы В. В. Седова по исторической географии Смоленщины, хотя наше изучение вопроса и показало, что со многими заключениями автора согласиться нельзя. В. В. Седов впервые сопоставил данные письменных источников с археологией, отыскал остатки многих упоминаемых в них центров и частично их обследовал. Особенно важно его доказательство местонахождения древнего Вержавска, что уже предполагал И. И. Орловский, не имевший каких-либо убедительных доводов59). Последняя работа. В. В. Седова, посвященная этой теме, базируется в основном на его предшествующих разысканиях и не учитывает многих исследований последних лет, в частности А. В. Поппэ. Так, Устав 1136 г. датируется им все еще 1137 г., весь комплекс грамот смоленской епископии воспринимается им, как и во времена П. В. Голубовского, единовременным документом, и пункты, упоминающиеся в последней грамоте комплекса (по Я. Н. Щапову, конец XII — XIII вв.), попадают в 30-е годы XII в.60). За пределами работы В. В. Седова осталась и интересная работа Д. и А. Поппэ, в которой в результате остроумных выкладок становится очевидным, что некоторые наименования Устава 1136 г. не были географическими61).
Важный круг вопросов охватывают исторические исследования, посвященные комплексу грамот смоленской епископии, особенно работы Я. Н. Щапова, А. В. Поппэ и отчасти автора этих строк62), и смоленских торговых договоров Н. А. Усачевым, Е. Муравской, Н. А. Казаковой63). [15]




1) Аделунг Ф. Древнейшие путешествия иностранцев по России. — ЧОИДР. М., 4863, т. II, с. 175.
2) Описание путешествия в Москву Николая Варкочи. М., 1877, с. 42.
3) Мурзакевич А. Я. История губернского города Смоленска. Смоленск, 1804.
4) Отечественные записки, 1826, ч. XXV, XXVI.
5) Шестаков П. Д. География Смоленской губернии. — ПКСГ на 1857 г. Смоленск, 1857, с. 63.
6) Никитин Н. Записки о Смоленске. Смоленск, 1854; Он же. История города Смоленска. М., 1848.
7) Ельчанинов Н. О древних надгробных памятниках. — Благонамеренный, 1819, ч. 8, с. 183-186; Он же. Очерк Бельской местности. — ПКСГ на 1860 г. Смоленск, 1860.
8) Ракочевский С. С. Опыт собирания исторических записок о городе Рославле. — ИРАО, 1880, IX; ИРАО, 1884, X (рецензия).
9) Писарев С. П. Княжеская местность и храм князей в Смоленске. Смоленск, 1894; Он же. Памятная книга города Смоленска. Смоленск, 1898.
10) Редков Н. Н. Иван Иванович Орловский. — Смоленская старина, Смоленск, 1909, т. I, ч. I, с. IV-V.
11) Орловский И. И. Борисоглебский монастырь в Смоленске на Смядыни и раскопки его развалин. — Смоленская старина, т. I, ч. I, с. 195-312.
12) Каргер М. К. Зодчество древнего Смоленска. Л., 1964, с. 9.
13) Воронин Н. Н. Смоленская живопись 12—13 вв. М., 1977, с. 98; Воронин Н. Я., Раппопорт П. А. Зодчество Смоленска XII—XIII вв. Л., 1979, с. 15, 16, 53 и др.
14) Полесский-Щепилло М. П. Раскопки развалин древнего храма великомученицы Екатерины в восточном предместьи г. Смоленска. — ПКСГ на 1870 г., Смоленск, 1870.
15) (Кусцинский М. Ф.) Отчет о раскопках в Смоленской губернии в 1874 г. — Древности: ТМАО, М., 1883, т. IX, вып. 1.
16) Чебышева В. М. Раскопки курганов в Смоленской губернии, Дорогобужского у. летом 1879 г. — ИОЛЕАЭ, М., 1880, т. 49, вып. 1, 188; Керцелли Н. Г. Отчет о раскопках курганов в Смоленской губернии. — ИОЛЕАЭ, М., 1876, т. XX; Фурсов М.В. Курганные раскопки в пяти уездах Могилевской губернии. — Труды IX Археологического съезда, СПб., 1895, т. I и др.
17) Головацкий Я. Археологические раскопки курганов, произведенные гр. А. С. Уваровым в им. Вотне Могилевской губернии. — МГВ, 1880, № 95; Сизов В. И. Курганы Смоленской губернии. СПб., 1902; Спицын А. А. Гнездовские курганы в раскопках С. И. Сергеева. — ИАК, СПб., 1905, вып. 15.
18) Клетнова Е.Н. Доклад Московскому археологическому обществу о раскопках на Смядыни, произведенных Смоленской архивной ученой комиссией в 1909 г. Древности. — Труды Комиссии по сохранению древних памятников, М., 1912, т. IV; Клетнова Е. H. Раскопки Гнёздова Левобережного. — Смоленская старина, Смоленск, 1916, вып. 3, ч. 2; Клетнова Е. Великий гнездовский могильник. — In: Niederlгūv sbornik. Prana, 1925, s. 309-322.
19) Працы III. Минск, 1932.
20) Лявданский А. Н. Материалы для археологической карты Смоленской губернии. Смоленск, 1924; Он же. Некоторые данные о городищах Смоленской губернии. — НИСГУ, Смоленск, 1926, т. 3, ч. 3.
21) Ляуданскi А. Н. Археалагiчныя дасъледы у Смаленщыне. — Працы III; Он же. Археологические исследования в БССР после Октябрьской Революции. — Сообщения ГАИМК, 1932, вып. 7/8.
22) Третьяков П. Н., Шмидт Е. А. Древние городища Смоленщины. М.; Л., 1963; Третьяков П. Н. Финноугры, балты и славяне на Днепре и Волге. М.; Л., 1966; Шмидт Е. А. Археологические памятники Смоленской области (с древнейших времен до VIII века н. э.). Смоленск, 1976.
23) Авдусин Д. А. Варяжский вопрос по археологическим данным. — КСИИМК, 1949, вып. XXX.
24) Первая дискуссия между Д. А. Авдусиным, А. В. Арциховским, Т. Арне и Г. Арбманон детально освещена в книге: Шаскольский И. П. Норманнская теория в современной буржуазной науке. М.; Л., 1965. Вторая была начата Д. А. Авдусиным при посещении Осло и Бергена в 1968 г. и вновь получила широкий отклик; Avdusin D. Smolensk and the Varangians According to the Archeological Data. — Norwegian Archeological Review (NAR), 1960, vol. 2; Blindheim Ch. Comments on Smolensk and the Varangians according to the archeological Data. — NAR, 1970, vol. 3; Kivikoski E. Comments on Smolensk and the Varangians according to the archeological data. — NAR, 1970, vol. 3; Klein L. S. Soviet Archeology and the Role of the Vikings in the Early History of the Slavs. — NAR, 1973, vol. 6; Lebedev G. S., Nazarenko V. A. The Connections between Russians and Scandinavians in the 9th—11th. Centuries. — NAR, 1973, vol. 6; Bulkin V. A. On the Glassification and Interpretation of Archeological Material from the Gnezdovo Cemetry. NAR, 1973, vol. 6; Булкин В. A., Лебедев Г. С. Гнездово и Бирка. — В кн.: Культура средневековой Руси. Л., 1974.
25) Авдусин Д. А. Варяжский вопрос... («мы не имеем права определять иностранца без паспорта как славянина лишь потому, что он находится на славянской территории», — справедливо протестуют против этого метода и теперь оппоненты Д. А. Авдусина (Klein L. Soviet Archeology..., p. 3).
26) Arne Т. J. Die Varägerfrage und die sowjetrussische Forschung. — In: Acta archeologica, København, 1952, S. 146.
27) Авдусин Д. А. Раскопки гнездовских городищ в 1953 г. — Вестник МГУ. Сер. общественных наук, 1953, № 11 (утверждалось, что Центральное городище возникло в XVII в. на месте разрушенных при этом курганов X в., откуда в его слое и обнаружены вещи этого времени).
28) Авдусин Д. А. Раскопки гнездовских городищ, с. 117; Он же. К вопросу о происхождении Смоленска и его первоначальной топографии. — В кн.: Смоленск: К 1100-летию первого упоминания города в летописи. Смоленск, 1967, с. 78.
29) Авдусин Д. А. Раскопки гнездовских городищ, с. 117.
30) Бугославский Г. О результатах изыскания Гнездовского могильника. — Смоленская старина. Смоленск, 1909, т. I, вып. 1.
31) Ср.: Тихомиров М. Н. Древнерусские города. М., 1949, с. 17, 19, 80; Он же. Древнерусские города. М., 1956, с. 31 и др. (исправление по Д. А. Авдусину); Каргер М. К. Зодчество древнего Смоленска, с. 5.
32) Авдусин Д. А. К вопросу..., с. 75.
33) Там же; Авдусин Д. А. Гнездово и Днепровский путь. — В кн.: Новое в археологии. М., 1972, с. 161.
34) Авдусин Д. А. К вопросу..., с. 73.
35) Авдусин Д. А. Варяжский вопрос..., с. 5.
36) Arne Т. Die Varägefrage..., S. 147.
37) Ляпушкин И. И. Новое в изучении Гнездова. — АО 1967 г. М., 1968; Он же. Исследования гнездовского поселения. — АО 1968 г. М., 1969; Он же. Гнездово и Смоленск. — ПИФР. Л., 1971.
38) Авдусин Д. А. Гнездово и днепровский путь, с. 164, 165.
39) Пушкина Т. А. Гнездовское поселение в истории смоленского Поднепровья (IX—XI вв.): Автореф. канд. дис. М., 1974, с. 7.
40) Авдусин Д. А. Гнездово и днепровский путь, с. 164, 165.
41) Audussin D. A. Gnezdovo — der Nachbar von Smolensk. — Zeitschrift für archeologie 1977, N 11.
42) Авдусин Д. А. Археология СССР. М., 1977, с. 232.
43) Авдусин Д. А. Новый памятник смоленской архитектуры. — СА, 1957, № 2; Он же. Смоленская ротонда. — В кн.: Историко-археологический сборник. М., 1962; Раппопорт П. А. «Латинская церковь» в древнем Смоленске. — В кн.: Новое в археологии.
44) Воронин Н. Н., Раппопорт П. А. Древний Смоленск. — СА, 1979, № 1, с. 4.
45) Только что опубликована новая статья Д. А. Авдусина о сосуществовании Смоленска и Гнездова, но оснований этому там по-прежнему нет (Авдусин Д. А. О Гнездове и Смоленске. — Вестник МГУ. Сер. 8. История, 1979, № 4). Я продолжаю думать, что правота Д. А. Авдусина будет доказана лишь в том случае, если в Смоленске будут найдены бесспорные отложения крупного города IX—X вв.
46) См. об этом: Воронин Н. Я., Раппопорт П. А. Зодчество Смоленска XII—XIII вв., с. 109-115, 141.
47) «Профессор Д. А. Авдусин подошел с пониманием к критике (...), его позиция 40–50-х годов изменилась и намного ближе к позиции его оппонентов. Профессор Д. А. Авдусин раскапывает селище в Гнездове, открытое И. И. Ляпушкиным (А. Н. Лявданским. — Л. А.), и было бы интересно узнать его позицию к 80-му году» (Klein L. Soviet Archeology..., p. 3).
48) Третьяков П. Н., Шмидт Е. А. Древние городища...; Шмидт Е. А. Результаты изучения археологических памятников Смоленской области в 1949—1955 гг. — В кн.: Сборник научных работ СКНИИ. Смоленск, 1957 и др.
49) Шмидт Е. А. Археологические памятники второй половины I тыс. н. э. на территории Смоленской области. — МИСО, Смоленск, 1963, вып. 5, с. 114 и сл.; Он же. Курганы XI—XIII вв. у д. Харлапово. — МИСО, 1957, вып. 2.
50) Шмидт Е. А. Археологические памятники периода возникновения г. Смоленска. — В кн.: Смоленск..., с. 57.
51) Ширинский С. С. Курганы IX — первой половины X в. у д. Новоселки. — В кн.: Древние славяне и их соседи. М., 1970.
52) Bulkin V. A. On the elassification...; Булкин В. А. Гнездовский могильник и курганные древности Смоленского Поднепровья: Автореф. канд. дис. Л., 1973; Он же. Большие курганы Гнездовского могильника. — СС, Таллин, 1975, вып. XX; Булкин В. А., Дубов И. В. Тимерево и Гнездово. — ИИФР. Л., 1978. Булкин В. А., Дубов И. В., Лебедев Г. С. Археологические памятники древней Руси. IX—XI вв. Л., 1978.
53) Седов В. В. Сельские поселения центральных районов Смоленской земли. — МИА, 1960, № 92.
54) Раппопорт П. А., Смирнова А. Т. Архитектурные достопримечательности Смоленска. М., 1976; Воронин И. П., Раппопорт П. А. Зодчество Смоленска XII—XIII вв.
55) Довнар-Запольский М. В. Очерк истории кривичских и дреговичских земель до конца XII века. Киев, 1891.
56) Голубовский П. В. История Смоленской земли до начала XV ст. Киев, 1895.
57) Красноперов И. М. История смоленской епископии в 1137 г. — Смоленский вестник, 1882, № 98; Он же. Учреждение в Смоленске епископии. — СЕВ, 1883, № 19; Общинновечевой строй и просвещение в Смоленском княжестве. — Мир божий, 1893, № 12; Он же. Очерк промышленности и торговли Смоленского княжества. — ИО, СПб., 1894, т. 7; Он же. Некоторые данные по географии Смоленского и Тверского края в XII в. — ЖМНП, 1901, ч. 335.
58) Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории древнерусского государства. М., 1951.
59) Седов В. В. Некоторые вопросы географии Смоленской земли XII в. — КСИА, 1962, вып. 90; Орловский И. И. Краткая география Смоленской губернии. Смоленск, 1907.
60) Седов В. В. Смоленская земля. — В кн.: Древнерусские княжества X—XIII вв. М., 1975.
61) Poppe D., A. Dziedzice na Rusi. — Kwartalnik historyczny, 1967, N 1.
62) Шanoв Я. Н. Смоленский Устав князя Ростислава Мстиславовича. — АЕ–1962. М., 1963; Поппэ А. В. Учредительная грамота смоленской епископии. — АЕ–1965. М., 1966; Poppe A. Fundacja biskupstwa smoleńskiego. — Przegląd historyczny, 1966, z. 4; Щапов Я. Н. Княжеские уставы и церковь в древней Руси. М., 1972; Алексеев Л. В. Устав Ростислава Смоленского и процесс феодализации Смоленской земли. — In: S'owianie w dziejach Europy. Poznań, 1974.
63) Библиографию см. в разделе «Торговля».

Источники


Письменные источники


Летописи

Эпоха феодальной раздробленности с ее отделением одного княжества от другого, с образованием в каждом своей княжеской династии и своего чиновничьего аппарата вела к обособлению и других сторон жизни, к стремлению отдельного фиксирования событий своего княжества, к региональному летописанию. Раньше всего оно возникло в крупнейших центрах Руси — Киеве, Новгороде, Переяславле; позднее, по-видимому, в Полоцкой, Смоленской и Ростово-Суздальской землях.
Вопрос о смоленском летописании. Полоцкая и смоленская летописи до нас не дошли, но они были в руках В. Н. Татищева1), традиционное недоверие к которому теперь оставлено2).
Дошедшие до нас фрагменты смоленской летописи очень важны и были недавно изучены. В 1897 г. Н. И. Петров опубликовал запись Михайловского Златоверхого монастыря в Киеве, где говорилось о Ростиславе Смоленском и воздавалась хвала его деятельности. В 1909 г. смоленский историк И. И. Орловский напечатал весьма близкий к этой записи текст, который был списан с оригинала в XVI в. для Н. П. Румянцева и с ошибками, в частности, как оказалось потом, даже в дате (1142 г.). В 1956 г. М. Н. Тихомиров опубликовал еще один фрагмент из так называемого Краткого летописца (Уваровский сборник) XV в.3) Все эти источники заинтересовали в наше время Н. Н. Воронина и Я. Н. Щапова. Н. Н. Воронин сопоставлял данные Краткого летописца с данными Киевского сборника и пришел к выводу, что в Кратком летописце много искажений и большого значения для истории он не имеет. Киевский же летописец, датирующийся двумя столетиями позднее, опирается на «какие-то старые смоленские летописные материалы» и содержит «следы не дошедшей до нас древней смоленской летописи»4). [16] Пристальное внимание уделил отрывкам Я. Н. Щапов5). Им были детально проанализированы записи летописного характера, сохранившиеся как в Нифонтовом сборнике (30–40-е годы; с этой рукописи делалась упомянутая копия для Н. П. Румянцева), так и в Киевском сборнике Михайловского Златоверхого монастыря (публикация Н. И. Петрова), а также еще один документ, связанный со смоленским князем Ростиславом, — «Похвала князю Ростиславу». Эти фрагменты восходят к местному смоленскому летописанию. Все это дает «определенный материал для суждения о существовании смоленского летописания в XII в. — загадке, не решенной до сих пор»6).
Есть еще некоторые смоленские сведения, которые проникли в ряд летописных сводов и сборников. Устюжский летописный свод начала XVI в., например, сообщает, что Аскольд и Дир, двигавшиеся в 863 г. мимо Смоленска, «не явистася Смоленску, зане град велик и мног людми»7). В. С. Иконников выделил в Ипатьевской летописи девять сведений о событиях в Смоленской земле, опирающихся, как он полагал, на местный источник. В северных летописях — Лаврентьевской и сходных с ней — таких известий до 1285 г., по его наблюдениям, нет. К сожалению, сообщения обычно весьма коротки, а смоленское происхождение их не бесспорно. Так, сведение о привозе в Смоленск дочери Святослава Олеговича для выдачи замуж за Романа Ростиславича (1148) могло исходить не из Смоленска, а от окружения ее отца, который, как мы знаем, имел своего летописца, и др. Большие «смоленские» куски также могли быть несмоленскими: подробности о смерти Ростислава Мстиславича (1167), конечно, «могли быть сообщены только его спутником» — в этом В. С. Иконников прав. Но этот «спутник» вряд ли был смолянином, так как, двигаясь через Смоленск, Ростислав (уже великий киевский князь), всего вероятнее, имел вокруг себя далеко не смоленское окружение. То же можно сказать о записи по поводу кончины Давида Ростиславича (1197).
Исходя из языковых наблюдений, А. А. Шахматов, как известно, считал, что Радзивилловский список древнерусской летописи был сделан в Смоленске или Смоленской земле, однако Д. С. Лихачев не находит этот довод достаточно убедительным8). В. И. Сизов и Н. П. Кондаков считали ее соответственно летописью, составленной в Новгороде или во Владимире9). [17]
Со Смоленском, безусловно, можно связывать лишь так называемую летопись Авраамки — сборник, найденный в Полоцке А. В. Рачинским в 60-х годах XIX в. Ее смоленское происхождение удостоверяет приписка: «В лето 7003 (1495) написана бысть сия книга, глаголемый Летописец, во граде Смоленсце при державе великого князя Александра, изволением божьим и повелением господина владыки смоленского Иосифа (Солтана) рукою многогрешнаго раба Авраамки». С этой летописью схожи и другие списки (Синодальный, Толстовский, Супрасльский)10). А. А. Шахматов менял свои взгляды на эту рукопись. Первоначально он полагал, что это компиляция из трех памятников новгородского происхождения, а затем при анализе языка пришел к выводу, что летопись Авраамки лишь копия со свода, составленного в Пскове, где было много новгородских источников11). Таким образом, и этот памятник, переписанный в самом Смоленске, был не смоленским и на местные источники не опирался.
Есть основания полагать, что смоленская летопись легла в основу «Литовских летописей», вошедших в XVII и XXXII тома Западнорусских летописей, но, как указывал уже В. С. Иконников (один из первых рассмотревший их под этим углом зрения), все данные «приводят к заключению о существовании Смоленской летописи (лишь) среднего периода»12).
Общерусские своды. Общерусские летописные своды по-разному отражают историю Смоленской земли. Основная часть сведений встречается, как в южнорусском летописании (Ипатьевская летопись), так и в северовосточном (Лаврентьевская), но есть оригинальные смоленские сообщения в других сводах. Больше всего их в новгородском круге летописей; его князья часто занимали новгородский стол, Смоленская земля соседила с Новгородской и в южную Русь новгородцы чаще всего ездили не через враждебную Полоцкую землю, а через Смоленск. Оригинальные сведения о Смоленске находим в Софийских летописях, они часто совпадают со сведениями Воскресенской летописи, что и понятно, так как Софийская I наряду с Московским сводом 1479 г. была ее источником13).
Первое оригинальное, не встречающееся в Ипатьевской и Лаврентьевской летописях, сообщение о Смоленской земле мы читаем в Софийской I (и Воскресенской) летописи под 1019 г., где говорится, что [18] Ярослав Мудрый посылает в Смоленск за мощами убитого брата Глеба14), затем о разделении Смоленска на три части после смерти Ярослава Мудрого (1054)15). Под 1095 г. мы узнаем, что князья Святополк и Владимир Мономах приходили на Давыда Святославича к Смоленску16). Однако эти события встречаются только в летописях новгородского цикла и в Воскресенской не отражены. Под 1111 г. узнаем из Новгородской I и Воскресенской летописей, что в Киеве, Новгороде, Чернигове и Смоленске произошел сильный пожар17). Под 1121 г. В. Н. Татищев вычитал в какой-то летописи, что в Смоленск приезжал Мономах для примирения полоцких князей18) (в дошедших до нас летописях этого сообщения нет). Любопытная деталь Воскресенской летописи, не находящая себе параллели в других источниках: под 1125 г. сказано, что по смерти Мономаха на киевском столе был Мстислав Владимирович, названный там князем смоленским. В Смоленске, оказывается, остается в качестве князя Ростислав Мстиславич (в то время как, по другим летописям, этот князь в качестве смоленского упомянут только с 1127 г.). Нет параллели этим сведениям и в своде 1479 г.19)
Новое оригинальное сообщение летописей только новгородского круга находим под 1137 г. Говорится, что новгородцам не было мира со смолянами20). В Новгородской I летописи говорится, что Святослав Ольгович, «интернированный» в Смоленске, был заключен в монастырь Бориса и Глеба на Смядыни21). В тех же летописях новгородского круга под 1129 г. читаем о приходе из Суздаля в Смоленск Юрия Долгорукого, который зовет новгородцев на Святослава Ольговича, через 10 лет, в 1139 г., сообщается, что в Смоленск к отцу бежал Ростислав Юрьевич — сын Долгорукого из Новгорода22). В Новогородской I и в Новгородской IV летописях есть известия 1145 г. о построении в Смоленске каменной церкви Бориса и Глеба на Смядыни23). Под 1158 г. в Новгородской и I и IV есть сообщение о возвращении из Новгорода в Смоленск Ростислава Мстиславича, причем в Новгородской I еще добавлено, что в Новгороде оставлен Святослав24). Как видим, большинство сведений о Смоленске, превышающих объем сведений Ипатьевской и Лаврентьевской летописей, восходят к новгородскому летописанию, и именно к тому времени, когда Смоленск был в наиболее тесных сношениях с Новгородом (см. раздел «Политическая история...»). [19]
Рассмотрение других летописей показывает, что основное повествование о Смоленске содержится в Ипатьевской летописи, причем оно часто совпадает с Воскресенской, но бывают случаи, когда сообщение Ипатьевской оригинально (1140 г. — Святослав Ольгович бежит в Смоленск через Полоцк из Новгорода; Изяслав и Вячеслав в 1151 г. присылают послов в Смоленск к Ростиславу, прося помощи против Долгорукого; в 1155 г. в Смоленск приезжает по дороге из Суздаля в Киев жена Долгорукого с детьми, и Ростислав ее провожает; тогда же рязанские князья целуют крест к Ростиславу «яко имети отцом себе»; 1158 г. — Рюрик Ростиславич со смолнянами участвует в походе на Туров; в 1159 г. смолняне помогали вместе со своим князем Романом и Рюриком Ростиславичем Рогволоду Полоцкому против Ростислава Глебовича Минского25) и т. д.). Как видим, оригинальные сведения Ипатьевской летописи не связаны с Новгородом и относятся главным образом к 1140—1160 гг. — время борьбы князей (братьев Изяслава и Ростислава!) с Юрием Долгоруким и княжения Ростислава в Киеве (1159—1167 гг.). Количество сведений о Смоленске в Ипатьевской летописи значительно возрастает, если учитывать и те сообщения, которые попали в Воскресенскую летопись (по-видимому, через свод 1479 г.).
Оригинальных сведений о Смоленщине в Лаврентьевской летописи гораздо меньше. Сообщается, что в Смоленск ходил Мономах (1091 и 1107), что великий князь Ярополк Владимирович послал Изяслава Мстиславича в Новгород «и даша от Смолиньска дар»26) (1133). Эти сообщения явно случайны и к смоленскому источнику восходить не могут.

Грамоты смоленской епископии XII — начала XIII в.

Дошедший до нас комплекс смоленских епископских грамот XII — начала XIII в. — неоценимый источник по истории древней Руси. Найденный в конце 40-х годов в Швеции С. В. Соловьевым и затем неоднократно изданный27), он долго не исследовался, по-видимому, потому, что дошел в списках XVI в. и доверия не вызывал. Лишь теперь благодаря работам Я. Н. Щапова и А. В. Поппэ можно считать, что его изучение началось.
Я. Н. Щаповым рассмотрен весь комплекс документов и доказано, что он составлен не в 1150 г., как считалось, а в 1137 г. (точнее, в 1136 г. — дата двух первых грамот), затем дополнялся в 1150 г. (третья грамота) и в конце XII — XIII в. (последний документ). [20] Уточнив дату (1136), А. В. Поппэ рассмотрел историческую обстановку, в которую создана первая и вторая грамоты, и выяснил некоторые важные частные вопросы (о «Суздале-Залесской дани», о «дедичах» и др.). С рядом соображений исследователя Я. Н. Щапов согласился.
Сейчас установлено, что Уставные грамоты Ростислава Смоленского состоят в действительности из четырех отдельных документов.
1. Устав Ростислава (составлен в 1134 г., утвержден в 1136 г.).
2. Подтвердительная грамота епископа Мануила, написанная тогда же.
3. Данная грамота о передаче Ростиславом епископии холма в 1150 г.
4. Грамотой «О погородьи и почестьи» дополнен комплекс намного позднее (как увидим, во втором десятилетии XIII в.) и фиксирует доходы епископии со смоленских периферийных городов.
Все эти документы и надлежит рассмотреть.
Устав Ростислава Смоленского 1136 г. Устав Ростислава разбит его первым подробным комментатором А. А. Зиминым на девять параграфов28). В соответствии с ними мы и разберем документ. § 1 представляет род преамбулы. Здесь говорится об учреждении смоленской епископии смоленским князем Ростиславом и устанавливается ее материальная база. В § 2 сообщается о передаче епископу «прощеников» и указывается, что судить их может теперь только епископ. § 3 содержит подробный список княжеских даней и указывает сумму 10%, которые надлежит получить с них епископу. Отмечается, что церковь получает это отчисление лишь от даней, на другие виды доходов князя — продажи, полюдье и виру — это не распространяется. После дани с Солодовниц и указания на долю с нее епископу в тексте идет, выявленный Д. и А. Поппэ29), «суммарный» Путтинский кусок, где дань высчитана суммарно, а далее, начиная с Копыси, прежний порядок восстанавливается. В конце раздела говорится о «суздале-залесской дани», которая в случае ее возвращения Юрием Долгоруким также должна делиться с церковью в отношении 1:10. Параграф оканчивается выделением 10% натуральных доходов кафедре со всех натуральных даней князя («от всех рыб» и т. д.). § 4 сообщает о передаче епископии из княжеского домена двух сел, участка земли, охотничьих и рыболовных угодий и сенокосов. § 5 трактует о передаче епископии имущества с княжеского двора, земли под огороды в городе с семьей ее обрабатывающей, а также с семьи охотника, живущего в пригороде за рекой. § 6 рассматривает вопрос о компетенции епископского суда. § 7-9 предписывают органам феодального государства не вмешиваться в церковный суд и сообщают о тех карах, которые ждут нарушителей.
Как видим, учредительная грамота смоленской епископии 1136 г. охватывает многие стороны жизни одного из древнерусских княжеств и для историка Руси необычайно важна. К сожалению, текст ее, переписывавшийся, [21] по-видимому, не однажды с более ранних рукописей, не безупречен. Мною сделана попытка его реконструировать, исходя из некоторых наблюдений над логикой изложения, над обязательными повторениями выражений в начале каждого нового пожертвования («А се даю», «И се землю дал» и т. д.) и их неслучайным, как я считаю, отсутствием30). Но, конечно, это за рамки гипотезы не выходит.
При изучении названного документа нельзя забывать, что он отражает лишь те доходы и права смоленской церкви, которые она получила в 1136 г. от князя. Имелись ли у нее тогда и другие источники существования, нам неизвестно. В то же время и доходы князя представлены в документе односторонне: лишь те, что делятся с новоучрежденной епископией.
О других видах княжеских доходов мы читаем лишь в начале списка даней, но характер их не знаем, хотя иногда они, по-видимому, случайно и называются в источнике (например, полюдье Копыси, Лучина, вира дедичей). Некоторое представление о княжеском домене и его «лоскутности» вблизи от Смоленска также можно получить из Устава31), но и это только в той части, которая передавалась кафедре.
Несмотря на все это, значение документа нельзя переоценить: даже простой список одного вида доходов — даней — позволяет выяснить, как последовательно росла территория княжества, как увеличивались постепенно «окняженные» внутри нее земли. Картографирование княжеских даней приводит к важным выводам о существовании так называемых государственных доходов смоленского князя уже в конце XI — начале XII в., которые существенно отличались от его личных доходов уже в это время и т. д. Как отметил М. X. Алешковский, «Устав Ростислава свидетельствует не только о компетенции епископского суда, но и о раздельном суде в это время князя и посадника, что позволяет по-новому отнестись к ранней истории возникновения посадничества нового типа как в Новгороде, так и в Смоленске, поскольку и в Смоленске существовали точно такие же кончанская и сотенная система, как в Новгороде»32). [22]
Отметим, наконец, что нового вносит Устав Ростислава по сравнению с предшествующими аналогичными документами. В основе документа Ростислава — предшествующие установления33), но здесь отражены условия нового времени, когда земельная собственность стала играть особенно заметную роль. Пожертвования земель церкви не были его новшеством, но величина этих земель свидетельствовала о рвении князя в создании епископии и делала епископа его крупным союзником.
Дополнительная грамота (1136). К Уставу Ростислава примыкает Дополнительная грамота новопоставленного епископа Мануила, вокруг которой недавно возникла небольшая полемика. Я. Н. Щапов находил, что этот документ состоит из основной части, одновременной уставу (до слов: «да будет проклят»), и двух приписок, сделанных между годом смерти митрополита Михаила, 1145 г. (так как он назван в памятнике «святым»), и 1150 г., которым датируется последующий текст. Считая всю грамоту одновременным документом, приписанным к Уставу в том же 1136 г., А. В. Поппэ возражал, указывая на ряд примеров, когда живые церковные иерархи и просто светские люди именовались «святыми».34) Традиционная форма клятвы Дополнительной грамоты, напоминающая своим заклятьем окончание многих документов, некогда собранных нами для аналогии заклятья на кресте Евфросиньи Полоцкой (до 1161 г.)35), действительно, как будто бы указывает на концовку текста в середине грамоты, однако доказательства А. В. Поппэ о единовременном составлении всего документа в 1136 г. нам представляются убедительными. Любопытно, что, по его наблюдению, при сравнении сходных частей Устава Ростислава и грамоты Мануила о «переяславской опасности» оба эти документа «не повторяют, а восполняют друг друга, сообразуясь со своим положением»36). Грамота Мануила, как заметил Я.Н.Щапов, в оригинале была написана по-гречески и затем переведена на древнерусский — в ней есть обороты, близкие к византийским памятникам (наименование митрополита «кир» — господин и т. д.)37).
Грамота «О холме» 1150 г. Третья грамота «О холме» приписана, судя по дате на ней, в 1150 г. Основываясь на упоминании в записи епископа Симеона и считая последнего епископом Владимира Волынского (ум. в 1136 г.), М. Д. Приселков делал далеко идущие выводы, справедливо опротестованные ныне Я. Н. Щаповым38). Речь идет о переяславском епископе Симеоне, неизвестном нам по другим источникам, который, несомненно, был на епископской кафедре в Переяславле между 1100 и 1105 гг.39) В то время смоленская церковь подчинялась переяславскому [23] архиерею, значит, в грамоте говорится о передаче смоленской епископии в 1150 г. того самого холма, на котором Владимир Мономах при Симеоне в 1101 г. возвел Успенский собор40). Грамотой «О холме» комплекс документов, связанных с Ростиславом Смоленским, кончается. Последующая грамота отношения к нему не имеет.
Грамота «О погородьи и почестьи». Этот документ до последнего времени был совсем не изучен. Его часто и до сих пор ошибочно причисляют к грамотам Ростислава Смоленского и даже датируют 1150 г.,41) хотя уже давно этот вопрос пересмотрен. Грамота «О погородьи» оказалась переписанной в XVI в. на тех же листах, что и предшествующие грамоты из архива смоленской епископии, и благодаря этому дошла до нас. Здесь фиксируются сравнительно малые поступления, имеющие отношение только к епископской кафедре и получаемых ею без помощи князя с городов (погородье) и за службу епископа (почестье). В ней упоминается всего 12 городов, из которых 6 новых и 6 старых (о Смоленске, как и в предыдущих документах речи нет, так как отношения с ним регулировались, очевидно, другими документами, до нас не дошедшими). Обилие городов показывает, что грамота «О погородьи» значительно позднее создания епископии, когда в Смоленской земле, кроме Смоленска, был лишь один город. Я. Н. Щапов предложил датировать документ концом XII — началом XIII в., исходя из трех соображений: 1) в денежном счете его «не упоминаются гривны серебра, известные в документах середины XIII в., и тем более гроши, известные в конце XIV в.»; 2) запись сделана тогда, когда власть епископа достаточно окрепла, чтобы епископ собирал причитающееся себе без помощи князя; 3) «запись рисует условия, когда поступления от городов занимали важное место в приходном бюджете кафедры, а финансы развитых смоленских городов, следовательно, в состоянии удовлетворить среди других и претензии владыки»42). Последние соображения содержат справедливые, но исключительно косвенные заключения; важнее первый пункт, на основании которого исследователь и датировал документ с точностью до 50 лет. Однако дата может быть значительно сужена: здесь нужно рассмотреть «почестье». Его платят в самом большом размере три крупнейших смоленских центра, из которых два наверняка входили в княжеский домен (Мстиславль и Ростиславль)43), а один Дорогобуж принадлежал домену, по всей вероятности. Однако по погородью крупнейшим городом после Смоленска в конце XII — начале XIII в. был Торопец, но именно он и не вносил смоленскому архиерею почестья. Трудно предположить, что иерарх отказывал в службе этому городу, с которого епископия получала [24] самое крупное погородье, да и в соседнем Жижце он, видимо, бывал. Остается предположить, что документ составлялся в Смоленске тогда, когда с Торопцом у епископа были достаточно натянутые отношения и он не только отказался туда ездить, но даже перестал планировать причитающиеся за его службу в этом городе поступления. Когда это могло быть?
Торопец — один из первых городов Смоленской земли, ставший самостоятельным княжеским центром, со своей линией князей — потомков младшего Ростиславича. Торопецкий князь в 1169 г. упоминается отдельно от князя Смоленска, со второй половины XII в. торопецкие князья ведут по отношению к нему сепаратистскую линию и несколько раз даже занимают новгородский княжеский стол, оставляя за собой «домениальное» княжение в Торопце. Таких «новгородских» периодов до середины XIII в. у торопецких князей было три: 1178—1180 (Мстислав Храбрый), 1210—1215; 1215—1218 (оба раза Мстислав Удалой)44). Когда же смоленский владыка отказывался наотрез ездить служить в Торопец? Скорее всего, тогда, когда там был другой иерарх, больший даже по церковному чину. 22 января 1211 г. в Новгороде произошло столкновение архиепископа Митрофана с новгородским князем Мстиславом Удалым. «Не даша ему правиться (оправдаться) Мстислав ведоша и в Торопець; он же (Митрофан. — Л. А.) то прия с радостию, яко Иоанн Златоусьтьць и Григории Акраганьскыи»45). Мера эта не была временной, так как в Новгороде немедленно был возведен прибывший из Византии еще при Митрофане Добрыня Ядрейкович, именуемый теперь Антонием. Как долго в Торопце пробыл опальный иерарх, мы не знаем, но в 1218 г. мы его уже видим, выезжающим из Владимира в Новгород46). Грамота «О погородьи» и составлена в Смоленске в период ссылки в Торопец новгородского архиепископа, т. е. между 1211 и 1218 гг. От Устава Ростислава 1136 г. ее, следовательно, отделяют 75 лет, и все упоминания в ней городских поселений крайне важны, так как показывают развитие смоленских периферийных центров за это время47).

Торговые договоры XIII в.

Важное место среди источников по истории Смоленской земли занимают известные смоленские торговые грамоты, заключенные между Смоленском, Ригой и о. Готландом в первой половине XIII в. Не в пример рассмотренным выше епископским грамотам, эти источники обросли обширной источниковедческой литературой. Договоры дошли до нас в нескольких редакциях, и в науке идут споры о том, какая из них является более [25] древней48). Одни исследователи (А. А. Куник, П. В. Голубовский, Н. П. Лихачев, А. А. Зимин, В. А. Кучкин, В. Д. Янин) считают таковым договор 1229 г., другие (С. П. Писарев, А. Д. Ботяков, Н. Н. Усачев, а также лингвист-издатель грамот Т. А. Сумникова) — так называемый Договор неизвестного князя, который ими датируется 1223—1225 гг.
Договор неизвестного князя. Для датировки этого источника 1223—1225 гг. имеется несколько оснований: 1) А. Д. Ботяков и Н. Н. Усачев установили в нем ряд архаических правовых норм по сравнению с договором 1229 г.;49) 2) по свидетельству Генриха Латвийского, договор между Ригой и Смоленском был заключен в прямой связи с битвой на Калке (31 мая 1223 г.). Хронист, действительно, пишет, что «король смоленский и король полоцкий и некоторые другие русские короли отправили послов в Ригу просить о мире. И возобновлен был мир, во всем такой же, какой заключен был уже ранее»50). Последние слова показывают, что в договоре 1223—1225 гг., как и в договоре 1112 г., действительно, шла речь о торговле по Двине, однако идентичность этого договора с Договором неизвестного князя вовсе не очевидна. После обстоятельной работы В. А. Кучкина, о которой мы будем говорить, не остается, мне кажется, сомнений в том, что договор 1223—1225 гг. Генриха Латвийского до нас не дошел, как и первые два (1110 и 1112 гг.). Это был, таким образом, уже третий договор Смоленска и Полоцка с Ригой.
В рецензии на издание Т. А. Сумниковой и В. В. Лопатина смоленских грамот В. А. Кучкин дал первое обстоятельное обоснование датировки грамоты «Неизвестного князя». Он обратил внимание на отсутствие в этом договоре ряда статей, общих для договора 1229 г. (обеих редакций) , а также на наличие в нем отдельных статей, лишь отдаленно напоминающих договор 1229 г. В этом «избыточном» материале автор усмотрел определенную тенденцию: в нем предусмотрен более широкий круг возможных преступлений и более высокий штраф за некоторые из них. Они назначались в гривнах серебра в отличие от договора 1229 г., где (например, в рижской редакции) упомянуты гривны кун, что, по его мнению, сравнительно поздний признак. В. А. Кучкин обращает внимание на статьи договора, где идет речь о вырывании бороды (ст. 19) об убийстве княжеского тиуна (ст. 21), и делает предположение, что они являются следствием какого-то конкретного случая — «бурных событий в Смоленске, когда княжеской администрации (...) пришлось столкнуться с проживающими в городе немецкими купцами»51). Все это приводит его к мысли, что Договор неизвестного князя написан позднее договора [26] 1229 г. Пытаясь определить, какому смоленскому князю он мог принадлежать, В. А. Кучкин приходит к заключению, что употребленные в договоре термины «отец» и «брат», вызвавшие в литературе дискуссию еще в 60-х годах прошлого века, фигурируют в источнике в разных значениях: «отец» — в прямом смысле слова, а «брат» — в феодальном. Оставив без внимания вопрос о возможности такого сочетания и не подкрепив этого примерами (что следовало бы, на мой взгляд, сделать), автор определяет, что Договор неизвестного князя был заключен полоцким князем Святославом Мстиславичем вскоре после захвата Смоленска 24 июля 1233 г. (...) и до 1240 г., когда в Смоленске с помощью Ярослава Всеволодовича вокняжился брат Святослава — Всеволод. Подтверждает это предположение, по мысли В. А. Кучкина, и последняя 24-я статья договора, где сказано, что князь «ряд свой докончилъ про моуже и просвое смолняны». В противопоставлении «своих смолян» и «своих муже» он видит в последних пришлую с князем дружину (в данном случае полоцкую) и смоленскую, смолнян52).
Таким образом, Правду 1229 г. следует признать древнейшим из дошедших до нас торговых договоров Смоленска. Как известно, он состоит из двух редакций — ютландской (списки А, В и С) и рижской (D, Е и I). Особенности каждой выяснены в весьма обширной литературе, и я на них останавливаться не буду. В. И. Борковский доказал, что язык основного текста грамот близок к языку Русской Правды, причем, по наблюдениям В. А. Кучкина, язык рижской редакции ближе к ней, чем готландской, а значит, обе редакции написаны разными лицами. Терминология рижской редакции более древняя, чем готландской53). В. А. Кучкин сделал еще одно важное наблюдение: начиная с 1233 г. по 1358 г. в Смоленске сидело восемь князей, что соответствует количеству списков смоленско-рижских договоров, а это значит, что при каждом новом князе договоры возобновлялись. «Списки редакций, отмечал исследователь, не чередуются. Списки более ранней Рижской редакции относятся примерно к третьей четверти XIII в. Их сменяют списки «готландской редакции», обе редакции текста договора 1229 г. представляют «два различных договора, основанных на договоре 1229 г.»54) Таков основной вывод текстологического анализа В. А. Кучкина смоленских грамот.
Договор 1229 г. В январе — феврале 1229 г. Мстислав Давыдович Смоленский отправил в Ригу «своего лучшего попа Еремея и с нимь умна [27] мужа Пантелея (...) твердити миръ», ибо было «немирно промеж Смольньска и Риги и Готскымъ берьгомь всемь купчемъ». В разработке договора участвовали «дъбрии людие: Ралфо из Кашеля (Касселя), божий дворянинъ Тумаше — смолянинъ». В Риге составили окончательную редакцию Договора, подписали и скрепили печатями. Оставив здесь русский противень и взяв противень по латыни, послы двинулись на о. Готланд, где, поменяв противень на немецкий, возвратились. Как противни, так и русские переводы их до нас не дошли, как и не дошли русские копии, снятые (как и копии немецкие) в Смоленске по прибытии посланцев. Привезенный противень на немецком языке послужил основой для протографа второй редакции Договора, к которой восходят сохранившиеся тексты Договора (экземпляры А, В, С). Список с русской копии латинского текста лег позднее в основу экземпляра F, который вскоре попал в Новгород. Есть еще экземпляры I и Е, составленные в 70-х годах XIII в. с приписками о татарах55).
Для рассмотрения Договора 1229 г. следует сгруппировать казусы, которые в нем отражены. Таких групп казусов пять:
1. Как и в Русской Правде, текст начинается с убийства, увечья и просто удара, оскорбляющего личность (§ 1-4), причем последний параграф — санкция (порядок ареста). Нормы здесь близки к Пространной редакции Русской Правды (соотношение убийства свободного и холопа — 1:8), § 3 — двойной штраф за убийство, увечье попа или посла). Внесение этого пункта понятно: сами посланцы представляли «попа» и «посла» (Пантелей и Еремей). Составив столь ответственный договор, они понимали, что при всяком крупном недоразумении с ним, они или их товарищи будут снова посланы в Ригу и на Готланд.
2. § 5-10 — долговые обязательства. § 5-7 — гарантия получения долга, § 8-10 — порядок свидетельских показаний в случае отрицания долга заключается в испытании железом, огнем и т. д.
3. О моральном поведении приехавших чужеземцев (§ 11-14 — о незаконном сожительстве, насилии, аресте безвинного и в конце порядок разрешения конфликтов с участием представителей власти).
4. Провоз товаров (в основном по волоку в Смоленской земле), т. е. из Днепра в Касплю, (§ 15-18 — обязанности тиуна на волоке, условия очередности транспортировки, гарантия сохранности товара, перевозимого волочанами).
5. Продажа-покупка в названных городах, за их пределами (§ 19-22 — о свободной продаже, о переезде в другие города Смоленской земли, о невыдачи купленного товара, санкция: порядок обращения к судебному исполнителю).
Дальше текст Договора идет как бы вразбивку: § 23 — опять долговые обязательства, § 25-27 — порядок покупки в Смоленске серебра, золота и проч., оплата при переливке серебра (§ 28). Далее о гирях, о провозе товара без пошлины, запрещение посылать иностранных купцов [28] на войну насильно (§ 32), о поимке вора (§ 33), уточнение, что суд первой инстанции окончателен (§ 34), § 35-36 — снова о перевозе товаров по волокам.
Все сказанное приводит к мысли, что текст Договора 1229 г. в древнейшей рижской редакции (сейчас мы пользовались всем Договором целиком) состоял лишь из 22 статей (параграфов) и позднее к нему дописывались новые казусы, возникшие, видимо, на практике (например, § 32). Существенное дополнение состояло лишь в подробном разъяснении порядка покупки золота и серебра и оплаты плавки последнего.
Трудно сказать, когда был составлен первоначальный текст договора, легший в основу соглашения 1229 г. Кажется, всего вероятнее, что между 1210 и 1229 гг. Не исключено, что это и был договор 1210 г., о котором как о торговом соглашении повествует Генрих Латвийский.
Договор 1232—1240 гг. Договор Святослава Мстиславича 1233—1240 гг., видимо, создавался на базе уже полного текста договора 1229 г., на что указывает, во-первых, ссылка на прежние правила перевозки товаров по волокам (а правила эти разработаны именно в договоре 1229 г.), а во-вторых, на повторении статей 14 и 31 договора 1229 г., который, следовательно, к этому времени был уже дописан, во всяком случае, 31 статьями. В целом же договор Святослава лишь частично подтверждал основные положения договора 1229 г. Так, в нем полностью представлена группа казусов, связанных с убийством (§ 21, 23, 4, 19, 5), текст же о взыскании с должника иностранца (§ 5 в договоре 1229 г., § 6 в договоре Святослава) состоит только из одной статьи. Больше сохранено статей, связанных с моральным поведением купца в иностранном городе и вообще о насилии (отсутствует лишь § 14 Договора 1229 г.), правила на волоках сохранены прежние (и, по-видимому, полностью). Из торговых пунктов оставлены § 19-21 Договора 1229 г. Если бы не § 14 Договора Святослава, соответствующий § 31 (отмена пошлины при проезде по пути в Смоленск), то правомерно было бы предположить, что при составлении договора этого князя пользовались не всем текстом 1229 г., а его первоначальным видом, основой, которую сократили и прибавили только три новых параграфа (в основном уточняя предыдущие статьи): § 16 — о невзимании платы с иностранных купцов, въезжавших в Смоленск (развитие статьи о снятии уплаты мыта), § 21 — об убийстве тиуна (уточнение статьи об убийстве) и § 24 — оговорка, что данный договор действует только в период княжения князя, заключившего этот договор. В датировке Договора Святослава мы присоединились к мнению В. А. Кучкина, однако нельзя не отметить, что из сравнения текстов его и Договора 1229 г. это не вытекает, хотя и не опровергается. [29]

Прочие письменные источники

Важным источником являются Жития Авраамия (и отчасти Меркурия) Смоленских. Многочисленные списки первого распадаются на списки полного типа (Уваровский, Софийский, Синодальный), списки проложного, сокращенного типа (для чтений по дням житий этих святых, известны две переделки для этого из Жития Авраамия) и списки-переделки56). Это житие — важный источник по истории общественной и религиозной мысли Смоленска XII—XIII вв. Из самого исправного Уваровского списка удается выделить биографические данные Авраамия: о его родителях, о поступлении в один из смоленских монастырей, о его проповеди и силе ее убеждения, о борьбе с официальной церковью и популярностью Авраамия в народе. Лишь учение его, к сожалению, остается для нас затемненным. Житие Меркурия — иного характера, и пользоваться им следует осмотрительно. Редакций его несколько (народные и книжные, расцвеченные книжниками)57). Народный вариант датируется лишь документом, где он впервые записан (1665 г.). Городские (правда, часто искаженные) названия показывают, что житие создано в Смоленске (Мологинские, вместо Молоховские ворота и т. д.), но когда? Не лишено вероятности предположение В. Л. Янина — первый смоленский князь был сын Ярослава Мудрого — Вячеслав Меркурий. Сказание о Меркурии возникло не в XV в., а ранее и «имеет глубокие корни, возможно, связанные с патронатом первого смоленского князя»58). Такое толкование возможно, но настаивать на нем, к сожалению, нельзя, хотя других толкований нет.
Любопытным источником в будущем должны оказаться берестяные грамоты, которые время от времени находят пока лишь в раскопках только Смоленска. Сейчас их известно всего 10 и для истории Смоленской земли, а также для истории культуры они еще дают мало. Наиболее полной является грамота 1254 г. (№ 2) об уплате двух гривен и грамота XIII в. (№ 7) — церковное поминание с именем Геремея (может быть, грамотей Геремей, посылавшийся в 1229 г. в Ригу и на о. Готланд для переговоров о торговле)59).

Источники археологические

Уже говорилось об обилии археологических памятников в Смоленской земле. Здесь надлежит разобрать, какие источники находятся в наших руках в результате их исследования.
1. Проблема древнерусских племен Смоленской земли всецело решается на материалах археологии, и в основном на раскопках курганов, [30] так как погребальный обряд отражает верования, а эти последние принято считать связанными с этносом. Всего в Смоленской земле мною зарегистрировано свыше 800 курганных групп и отдельных курганов X—XII вв. За эти два столетия, следовательно, здесь возникло не менее 800 поселений. Исследовано, правда, намного менее. По подсчетам В. В. Седова, сейчас изучено 5 тыс. курганных насыпей смоленско-полоцких кривичей60). Сюда, правда, входит много насыпей пограничных зон, которые не всегда можно безоговорочно считать кривичскими (например, курганы, изученные Н. И. Булычовым), а также 950 насыпей знаменитого Гнездовского могильника, оставленного населением, жившим в особых, нетипичных для всей остальной земли условиях.
2. Археологические памятники — единственный источник, приближающий нас (хоть и в самой общей форме) к решению вопроса о древней демографии страны. Скопление курганных групп в одной части земли и их отсутствие — в другой позволяют представить характер заселенности страны в X—XII вв. и выяснить его причины. Обилие девственных лесов, разделявших эти скопления, объясняет сравнительную неподвижность древнего населения, а следовательно, и возникшую неизбежно культурную обособленность разных племен кривичей61).
3. Проблема древнерусской деревни также решается на археологических источниках. Кроме курганов, которые здесь изучаются в иной плоскости, чем при изучении племен, имеется обширный материал деревенских поселений — селищ. Описанные работы В. В. Седова к востоку от Смоленска позволяют судить о величине древнерусских деревень этого района, характере их застройки, занятии жителей. Курганный материал показывает социальную дифференциацию сел62).
4. Проблема княжеской и боярской вотчины здесь обеспечена также археологическим материалом. Наблюдения над распространением в Смоленской земле древнерусских деревень при сопоставлении их с письменными источниками позволяют ставить вопрос о домене Ростислава Смоленского. Городища Воищина, Бородинское, Ковшары и другие позволяют судить о смоленской боярской вотчине63).
5. Проблема происхождения русского города на примере Смоленска, если и не может быть решена, то, во всяком случае, его археологическое изучение позволяет значительно продвинуться. Мною уже приводились доводы в пользу того, что древнейший Смоленск нужно видеть в Гнездовском комплексе памятников64). 950 раскопанных курганов в сочетании [31] с раскопками селища и городища должны дать в самое ближайшее время яркую картину одного из древнейших и крупнейших городов Руси — древнего Смоленска на его гнездовской стадии. Археологические источники показывают, что город был прочно вплетен в орбиту торговли IX—X вв. североевропейских стран, был связан со шведским городом Биркой, Скирингссалем (Норвегия) и Хетебю (Дания)65). Смоленск княжеского времени сильно отличался от «гнездовского» и имел иные основы.
Княжеский Смоленск XI—XIII вв. археологически изучается длительно Д. А. Авдусиным, по-видимому, в учебных целях (практика студентов), поэтому работы ведутся более всего в одной части города и почти не опубликованы66). Этот источник, таким образом, пока закрытый. Знаем лишь, что поиски там напластований IX—X вв. тщетны.
Большие материалы по истории смоленских городов дают исследования на Торопецком малом городище, в Мстиславле и в Рославле67). Все это княжеские города с прекрасной сохранностью древнего дерева, дата которого определима дендрохронологически. Обилие предметов, найденных на памятниках, позволяет характеризовать жизнь оставившего их населения, наметить вехи истории этих городов.
6. Древний Смоленск домонгольского времени изобиловал памятниками архитектуры. Н. Н. Ворониным и П. А. Раппопортом зафиксировано в городе 52 археологических объекта, связанных с домонгольскими постройками из плинф, и 6 свидетельств о подобных постройках в Смоленской земле. Всего 58 объектов, из которых удалось изучить 20 объектов в самом Смоленске. Не приходится сомневаться, что открытие этих новых источников позволило по-новому изучить историю архитектуры, живописи и в целом культуры68) .




1) Татищев В. Н. История Российская. СПб., 1773, т. I, с. 59, 64.
2) Рыбаков Б. А. В. Н. Татищев и летописи XII в. — История СССР, 1971, № 1; Кучкин В. А. К спорам о В. Н. Татищеве. — В кн.: Проблемы истории общественного движения и историографии. М., 1971; Рыбаков В. А. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». М., 1972, с. 184-276.
3) Петров Н. И. Описание рукописных собраний, находящихся в городе Киеве. — ЧОИДР, М., 1897, кн. 2, с. 153, 154; Орловский И. Я. Борисоглебский монастырь в Смоленске на Смядыни и раскопки его развалин. — Смоленская старина, Смоленск, 1909, т. I, ч. I, с. 211, 212; Тихомиров М. Н. Древнерусские города. М., 1956, с. 356, 357, прим. 3.
4) Воронин Н. Н. Следы раннего смоленского летописания. — В кн.: Новое в археологии. М., 1972, с. 271-275.
5) Щапов Я. Н. Освящение смоленской церкви Богородицы в 1150 г. — В кн.: Новое в археологии, с. 276-282; Он же. Похвала князю Ростиславу Мстиславичу, как памятник литературы Смоленска. XII в. — ТОДЛ, Л., 1974, т. 28.
6) Щапов Я. Н. Похвала князю Ростиславу..., с. 56.
7) Архангелогородская летопись. М., 1781, с. 5; Устюжский летописный свод. М.; Л., 1950, с. 20; О взаимоотношениях этих сводов см.: Шахматов А. А. Обозрение русских летописных сводов XIV—XVI вв. М.; Л., 1938, с. 372.
8) Шахматов А. А. Заметка о составлении Радзивилловского (Кенигсбергского) списка летописи. — В кн.: Сборник в честь Д. Н. Анучина. М., 1913. Лихачев Д. С. Русские летописи. М.; Л., 1947, с. 435.
9) Сизов В. И. Миниатюры Кенигсбергской летописи (Археологический этюд.) — ИОРЯС, 1905, т. X, кн. I; Кондаков Н. П. Заметки о миниатюрах кенигсбергского списка начальной летописи издания Общества любителей древней письменности. СПб., 1902, CXVIII, т. 2.
10) Лихачев Д. С. Русские летописи, с. 435. — ПСРЛ. СПб., 1889, т. XVI.
11) Там же, с. 465, 466.
12) Иконников В. С. Опыт русской историографии. Киев, 1908, т. II, кн. 1, с. 527. См. также: Ючас М. А. Летопись великих князей литовских. — Труды АН ЛитССР. Сер. А, Вильнюс, 1957, № 2 (3), с. 111-121.
13) Лаптев В. В. Воскресенская летопись. — Уч. зап. ЛГПИ им. А. И. Герцена, 1955, т. 102, с. 187.
14) ПСРЛ. СПб., 1851, т. V, с. 133; 1856, т. VII, с. 327.
15) ПСРЛ, т. V, с. 139; т. VII, с. 333.
16) ПСРЛ. СПб., 1841, т. III, с. 3; т. V, с. 150.
17) НПЛ. М.; Л, 1950, с. 20; ПСРЛ, т. VII, с. 22.
18) Татищев В. Н. История Российская. М., 1963, т. II, с. 134.
19) ПСРЛ, т. VII, с. 233.
20) НПЛ, с. 25, 210; ПСРЛ. СПб., 1848, т. IV, с. 6; т. V, с. 158.
21) НПЛ, с. 25, 210.
22) НПЛ, там же; ПСРЛ, т. IV, с. 6; т. V, с. 158; т. VII, с. 132.
23) НПЛ, с. 27, 213.
24) НПЛ, с. 30, 217; ПСРЛ, т. IV, с. 10.
25) Алексеев Л. В. Полоцкая земля. М., 1966, с. 274 и сл.
26) Об этом см. раздел «Политическая история...»
27) Дополнения к Актам историческим. СПб., 1846, т. I, № 4; Лучшие издания: «Памятники русского права». М., 1953, т. II. «Смоленские грамоты XIII—XIV вв.». М., 1963; Древнерусские княжеские уставы XI—XV вв. М., 1976. Издание подготовил Я. Н. Щапов.
28) ПРП. М., 1953, т. II, с. 39-42.
29) Рорре D., A. Dziedzice na Rusi.— Kwartalnik historyczny, 1967, N 1.
30) Основываясь на логической незаконченности § 2, внезапного начала § 4 (без типичного для остальных подобных статей «А се даю», «И се даю»), я предположил, что оба они при переписке перебиты текстом о данях (§ 3) и первоначально составляли один логически объяснимый текст: «А се даю святеи Богородици (и) епископу прщеники с медом, и с кунами, и с вирою, и с продажами, и не надобе их судити никакому же человеку — и село Дросенское со изгои и з землею святеи Богородици и епископу и село Ясенское и з бортником и с землею и с изгои святеи Богородици...» (и т. д.) (Алексеев Л. В. Устав Ростислава Смоленского 1136 г. и процесс феодализации Смоленской земли. — In: Slowianie w dziejach Europy. Poznań, 1974, s. 88, 89.
31) Алексеев Л. В. Домен Ростислава Смоленского. — В кн.: Средневековая Русь. М., 1976.
32) Алешковский М. X. Социальные основы формирования территории Новгорода IX—XV вв. — СА, 1974, № 3, с. 110.
33) Щапов Я. Н. Смоленский устав...
34) Щапов Я. Н. Смоленский устав...; Поппэ А. В. Учредительная грамота...
35) Алексеев Л. В. Лазарь Богша — мастер-ювелир XII в. — СА, 1957, № 3.
36) Поппэ А. В. Учредительная грамота..., с. 62.
37) Щапов Я. Н. Смоленский устав..., с. 43.
38) Там же, с. 45, 46.
39) Поппэ А. В. Русские митрополии константинопольской патриархии в XI столетии. — ВВ, М., 1968, XXVIII, с. 106, прим. 90.
40) По П. В. Голубовскому, в документе шла речь о Брагине Холме на р. Угре, что, безусловно, неверно (Голубовский П. В. История Смоленской земли до начала XV ст. Киев, 1895, с. 76).
41) Седов В. В. Смоленская земля. Древнерусские княжества X—XIII вв. М., 1975, с. 252-254 и др.
42) Щапов Я. Н. Княжеские уставы..., с. 146 и сл.
43) Алексеев Л. В. Домен Ростислава Смоленского...
44) НПЛ, с. 33, 221.
45) НПЛ, с. 52, 58, 250, 259.
46) ПСРЛ. СПб., 1841, т. III, с. 36; 1848, т. IV, с. 26.
47) Алексеев Л. В. Периферийные центры домонгольской Смоленщины. — СА, 1979, №4.
48) Подробная библиография и сводка мнений приведена в новейшем издании грамот: Смоленские грамоты XIII—XIV вв. М., 1963.
49) Ботяков А. Д. Синтаксис Договора 1229 года как памятник русского языка. Канд. дис. Ярославль, 1949; Усачев Н. Н. Торговля Смоленска с Висби, Ригой и северо-германскими городами в XII—XIV вв. Канд. дис. М., 1952.
50) Генрих Латвийский. Хроника Ливонии, с. 222.
51) Кучкин В. А. О древнейших смоленских грамотах. — История СССР, 1966, № 3, с. 104. Работа эта, к сожалению, выпала из внимания В. Л. Янина, хотя для этой темы крайне важна (Янин В. Л. Актовые печати древней Руси X—XV вв. М., 1970, т. I, с. 96).
52) Кучкин В. А. О древнейших смоленских грамотах..., с. 106.
53) Борковский В. И. Смоленская грамота 1229 г. — русский памятник. — Уч. Зап. Ярославского пединститута, 1944, вып. 1. Как известно, П. В. Голубовский считал более древней готландскую редакцию, не приводя оснований (Голубовский П. В. История Смоленской земли..., с. 112-115).
54) Кучкин В. А. О древнейших смоленских грамотах, с. 112; В. Кипарским выяснены германизмы, просочившиеся из основной части договора готландской редакции в позднейшие (Кучкин В. А. О древнейших смоленских княжествах, с. 108, прим. 32).
55) Подробнее см. комментарий А. А. Зимина (ПРП, т. II, с. 77, 78).
56) Розанов С. П. Житие преподобного Авраамия Смоленского и службы ему. СПб., 1912.
57) Буслаев Ф. Древнерусская народная литература и искусство. СПб., 1861, с. 173.
58) Янин В. Л. Актовые печати древней Руси..., т. I.
59) См. раздел «Городская культура».
60) Седов В. В. Славяне Верхнего Поднепровья и Подвинья. — МИА, 1970, № 163, с. 109.
61) Алексеев Л. В. Некоторые вопросы заселенности и развитие западнорусских земель IX—XIII вв. — В кн.: Древняя Русь и славяне. М., 1978.
62) Седов В. В. Сельские поселения центральных районов Смоленской земли — МИА 1960, № 92.
63) Алексеев Л. В. Домен Ростислава Смоленского...; Седов В. В. Сельские... (Воищина, Бородино).
64) Алексеев Л. В. О древнем Смоленске. — СА, 1977, № 1.
65) Булкин В. А., Лебедев В. С. Гнездово и Бирка. — В кн.: Культура средневековой Руси. Л., 1974.
66) Д. А. Авдусиным публиковались лишь отдельные вещи из раскопок.
67) Раскопки Торопца опубликованы в трех статьях М. В. Малевской, отдельные вещи — Г. Ф. Корзухиной. Раскопки Ростиславля и Мстиславля отражены в предварительных публикациях: Алексеев Л. В. Раскопки в Ростиславле...; Он же. Древний Мстиславль... (см. с. 167).
68) Воронин Н. И., Раппопорт П. А. Зодчество Смоленска XII—XIII вв. Л., 1979, с. 333-347: Воронин Н. Н. Смоленская живопись 12—13 вв. М., 1977.

Смоленское княжество: территория, заселенность, границы

По данным археологии1), территория будущего Смоленского княжества до III—IV вв. н. э. была населена восточными балтами, оставившими днепро-двинскую культуру. Сменившая ее в середине — третьей четверти I тысячелетия н. э. культура типа верхнего слоя Тушемли, была еще близкой к старым балтским традициям. По П. Н. Третьякову и В. В. Седову, она — также балтская, по Э. А. Сымоновичу, — славянская. В VII — IX вв. в Смоленщину из Псковщины распространилась культура длинных курганов, по В. В. Седову, — славянская, по мнению некоторых других исследователей, — также балтская. О бесспорно славянских племенах здесь можно говорить лишь с IX в. То были кривичи, «иже сЪдять на верхъ Волги, и на верхъ Двины и на верхъ ДнЪпра», как говорит летопись (рис. 1). Во втором десятилетии XII в. смоленское княжение распространилось на северных радимичей.
Смоленская земля образовалась в верховьях рек Днепра, Двины и Волги; она соседила с Новгородской, Ростово-Суздальской, Черниговской и Полоцкой землями. Основные водные артерии ее начинались в ее пределах и текли во всех направлениях, что не могло не сказаться на экономике страны. Подзолисто-дерновые почвы Смоленщины не отличались плодородием, мало было и полезных ископаемых: болотные руды, гончарные глины, известняк и некоторые другие.
Климат древней Руси изучен мало (попытки И. Е. Бучинского неудачны2)). В древности Смоленская земля изобиловала лесами, в которых преобладали хвойные породы на севере княжества, лиственные — на юге, юго-западе. Травяная флора Смоленщины, в XIX в. представленная 900 видами растений, в древности из-за лесов была развита несомненно меньше3). Животный мир страны был намного богаче современного. Водились полезные для человека туры, лоси, олени, медведи, кабаны, дикие свиньи и козы, лисицы, зайцы и пр. На лесных затонных речках — колонии [33] бобров. На деревьях гнездились дикие пчелы, «бортный мед» которых очень ценился. Больше, чем теперь, было и пернатых.

 

Рис. 1. Распространение славянских племен на территории будущей Смоленской земли (по данным В. В. Седова и автора)
1 — курганные могильники с браслетообразными завязанными височными кольцами («кривичского типа»), 2 — курганы с семилучевыми височными кольцами («радимического типа»), 3 — курганы с находками зерненых бусин («дреговичского типа»), 4 — курганы с находками семилучевых височных колец («вятичского типа»), 5 — могильники латгальских племен, 6 — границы племени кривичей, 7 — границы племени вятичей, 5 — границы племени радимичей, 9 — границы Смоленской земли.

Рис. 2. Археологическая карта курганов Смоленской земли. Полусферические насыпи (IX-XIII вв.).
Рис. 5. Монетные клады и отдельные находки монет в Смоленской земле.
В книге на вклейке. Открывается в новом окне.
Заселенность. К теме о заселенности Руси в древности подходили многие исследователи, но решить этот вопрос за неимением данных не удавалось4) . В 1966 г. я предложил воспользоваться данными археологии5). [34] Единственным источником могут быть памятники, которые при достаточной массовости имеют сравнительно узкую дату и свободны от этнических примесей. Этим условиям отвечают круглые курганные захоронения Полоцкой и Смоленской земель с общей датой IX—XIII вв. (а в основном — X—XII вв.). Составленные мною археологические карты полоцких и смоленских курганных групп и отдельных курганов показали, что насыщенность древних земель поселениями не была равномерной: сильно заселенные зоны перемежались большими необжитыми пространствами, занятыми, по-видимому, лесами (рис. 2). Вслед за первыми скоплениями славянских жителей в районах, где неустойчивость урожаев компенсировалась озерной и речной рыбой (верховья Западной Двины в VII в.), в VIII в. славянские поселенцы распространились и на Верхний Днепр (длинные курганы VI—VIII в. — круглые курганы VIII—X вв.)6). Формирование Пути из варяг в греки в IX в. позволило местным жителям расселиться шире. В районе Гнездова население начало концентрироваться теперь большими массами; здесь был кривичский племенной центр7). Кривичи IX—X вв. расселялись еще недалеко, в основном, по-видимому, в междуречье Днепра и Угры, частично на верхнем Соже, в междуречье Днепра и Друти, с одной стороны, и Западной Двины — с другой. Естественный прирост населения с его неизменной потребностью в новых землях удовлетворялся еще за счет уплотнения. На землях, где группировалось население, выделялись по заселенности районы: к югу от Смоленска, область по Остру к юго-востоку от Рославля и по верхнему течению Угры.
Как я уже указывал8), северная часть Смоленской земли была заселена иначе: меньше курганов, их скопления не столь интенсивны и захватывают меньшую площадь. Обильны курганы к северо-западу от Смоленска, к востоку от Орши и от г. Велижа, на северо-западе земли у Лучанского, Торопецкого, Жижецкого озер и по рекам — в верховья Западной Двины, в районе современного Ржева. Реже распространены курганные группы в верховьях Межи, на ее левых притоках — Обше, Лучесе. Помимо «кучевых», на Днепре тянутся и скопления, названные мною «ленточными»9), — поселения на сухопутных путях водораздела. От гнездовского Смоленска на Касплю, от княжеского Смоленска на Вержавск. [35] От р. Вопь, вдоль ее правого притока Царевича, к верховьям р. Гобза (но выше упомянутого городища на оз. Ржавец — будущего Вержавска) и далее через верховье р. Ельши к устью р. Межа, от княжеского Смоленска на верхнюю Десну (рис. 5).
Залесенность страны. Окóвский лес. Достоверность картины древней заселенности страны по курганам проверяется изучением промежутков между скоплениями поселений, которые не только не были заселены, но были заняты сплошным лесом. Изучение Полоцкой земли привело к выводу о том, что современные крупные лесные массивы — рудименты тех больших лесов, которые там росли тысячу лет назад10). Подобное наблюдается, по-видимому, и в Смоленской земле.
Начальная летопись упоминает в Смоленской земле Окóвский лес: «ДнЪпръ бо потече из Оковьскаго лЪса и потечеть на полъдне, а Двина ис того же лЪса потечет, а идеть на полунощье и внидеть в море Варяжьское. Ис того же лЪса потече Волга на въстокъ»11). В специальной работе я пытался выяснить границы этого древнерусского леса, массив которого оказался необычайно большим. На севере он доходил до оз. Селигер, на востоке охватывал верховья и среднее течение Вазузы, на юге включал район оз. Каспли, а западные его пределы охватывали водораздел Куньи и Ловати12). Лесной массив Оковский лес (сохранился топоним Окóвец с городищем X в., рис. 3) находился на высоком плато, объединял верховья трех крупнейших рек Руси и не мог не играть важной роли в ее истории. В финских языках joki означает река, его наименование, следовательно, у финских аборигенов означало «лес рек»13). Следы этого леса сохранились и сейчас («Вельская Сибирь» по Молодому Туду в Бельском уезде, где в 1860 г. под лесом было 73% земель14), «Щучейский край», в который в XIX в. можно было попасть из-за лесов только зимой по замерзшим болотам15)), но 400–500 лет назад он был больше, о чем сообщали проезжавшие через него (или вблизи него) иностранцы: «Московия представляет вид совершенной равнины, усеянной множеством лесов, — сообщалось в 1523 г. папе Клименту VII. — Сосны величины невероятной, так что из одного дерева достаточно на мачту самого большого корабля...». Но в это время начались уже порубки: «Большую часть Московии составляют Герцинские леса, — писал другой иностранец (1562 г.), — но, будучи уже в некоторых местах расчищенными трудолюбием жителей, не представляют тех страшных дебрей, как [36]

 
Рис. 3. Городище X в. у с. Окóвец Селижаровского района (фото автора). [37]
прежде»16). «По пням больших деревьев, существующих еще и поныне, видно, что вся страна была очень лесистой», — писал С. Герберштейн 17). Видимо, массовое сведение лесов в Смоленской земле началось в XV — начале XVI в.
Рассмотрим конкретные места, где есть старые свидетельства о лесах. Более всего их было, естественно, на окраинах. По данным Р. Гейденштейна (XVI в.), москвитяне «оставляют землю, соседнюю с неприятелем, на протяжении нескольких миль невозделанной и необитаемой, частые деревья, которые по необходимости вырастают на свободной почве, и густые леса затем образуют некоторого рода оплот против неприятеля»18). На этой западной границе земли леса сохранились и теперь, курганы же почти не встречаются. Видимо, граница в XVI в. зарастала, но здесь лесные массивы были уже издревле. Остатки этих лесов видны и на карте Максима Цызарева 1701 г.19) Густые боры от Усвята к Великим Лукам отмечал еще один сподвижник Батория («нам прийдется итти этим бором по крайней мере 2 дня»)20).
Восточная часть Смоленской земли доходила до Можайска и тоже, судя по свидетельству современников, в XV—XVI вв. была густо залесена (и здесь также почти нет курганов). Путь от Смоленска до Москвы шел все лесом. 130 верст между Вязьмой и Можайском, по свидетельству А. Мейерберга (1661), тянулся сплошной лес, «пустынность которого охраняется одной деревней Царёво-Займище»21). «Путь от Смоленска до Москвы, — вторит ему Адольф Лизек (1675), — сколько опасен от медведей, столько и скучен по причине непрерывных лесов. Единственная между этими городами дорога идет по полосе вырубленного леса шириною около 30 футов с бревенчатою по болотам настилкою»22).
Густые леса были и в юго-восточных пределах Смоленской земли. В 1370 г., прогоняя Ольгерда, «гнаше можаичи и побита смолнян на лесе на Болонском, а полонъ отъяша»23). Деревня Белоновцы на р. Деснога, в 16,5 версты от Ельни, указывает нам, что лес этот начинался где-то к юго-востоку от этого города. Всего вероятнее, в верховьях Болвы, где мало курганных групп, и был пункт Блеве.
Много лесов и сейчас в южной Смоленщине. В Рославльском у. еще в начале XX в. они занимали 40,5%, а в древности их было значительно больше24). Лес переходил у верховьев р. Болвы в так называемый Брынский [38] лес, который тянулся от Калуги до Брянска, еще по Книге Большого чертежа25). Помимо пограничных смоленских лесов, которые заходили в глубь Земли, были леса, не выходившие на границы. Смоленск, по свидетельству С. Герберштейна, «окружен обширнейшими лесами, из которых добываются различные меха»26). О густых лесах между границей Литвы и Смоленска пишет и А. Лизек: проехав от границы Литвы 8 миль, он должен был ночевать среди густого леса, разжигая костры от медведей. Под Смоленском его посольство ждало приглашения в город также в большом лесу. Попав в большое половодье, С. Герберштейн вынужден был пересесть в ладью, управляемую монахом, и от Смоленска до Вязьмы плыть среди лесов27), и т. д.
Для нас важно, что пространства, которые были безлюдными, по отзывам путешественников XVI—XVII вв., не имеют курганных могильников. Значит, картина заселенности для домонгольского времени по курганам вполне объективна.
Скопления поселений в древней Смоленщине. Обратимся к изучению территорий, отнятых человеком у леса. В Смоленской земле наблюдается три крупнейших скопления поселений древних славян: в зоне междуречья Сожа — Днепра — Каспли, в верховьях Западной Двины (у торопецких и Жижецкого озер), в междуречье Днепр — Десна.
О населении Западной Двины — Торопы В. В. Седов отмечал, что это были районы, в которых ранее (VII—IX вв.) население хоронило в длинных курганах, что дало ему право говорить о генетической преемственности этих мест населения X—XII вв. от более раннего28). Обилие курганов в Торопецком у. отмечал уже М. И. Семевский, их большое количество на р. Велесе (бывш. Монинский приход) также указывалось в литературе29). Работы Я. В. Станкевич выяснили, что торопецкое скопление поселений возникло в начале второй половины I тыс. н. э.30) В это же время стали возникать скопления населения у оз. Жижецкое, к северо-востоку между оз. Лучанский и Охват, история населения этих районов, несомненно, близка торопецкому населению. Иная картина ждет нас южнее: между велижским течением Западной Двины и Днепром; здесь на р. Гобзе плотность весьма невысокая; судя по курганам, древние села тянулись узкими полосами через водораздел. Западная шла через Касплю, средняя — от Смоленска на север к Вержавску, восточная — от устья Вопи тоже к Вержавску (рис. 2). Волость Вержавляне Великие, [39] о которой мы читаем в Уставе Ростислава 1136 г. как о самой платежеспособной, состоявшей из 9 погостов31), следует видеть в небольших разбросанных по рекам скоплениях поселений вокруг Вержавска; большее сравнительно скопление у левого берега Западной Двины, очевидно, считалось за два погоста, а самый удаленный вержавский погост к северо-востоку от Вержавска следует видеть в д. Девятая, где есть и курганы и городище домонгольского времени (рис. 4)32). В северной части Смоленской земли были еще скопления поселений, правда, меньшей величины: на р. Пырышне у самой опушки Оковского леса, где у с. Оковец есть курганы и городище IX—X вв.,33) а также и на верхней Меже с притоками.
Центральное скопление поселений в районе Сожа — Днепра и Каспли более всего распространилось на левый берег Днепра (рис. 4). Е. А. Шмидт расчленил это население на три хронологические группы: на первом этапе (VII—VIII вв.) населения здесь было мало, изобиловали, можно думать, леса. На втором (IX—X вв.) к западу от современного Смоленска (тогда еще не существовавшего) по обеим сторонам Днепра вырос колоссальный кривичский племенной центр, который, как я стремился показать, был древним Смоленском34), как справедливо предлагают считать, подобным скандинавским викам — Бирке и др.35) На третьей стадии (XI—XIII вв.) город этот заглох, так как феодальный Смоленск был перенесен на современное место. Однако территория указанного скопления на левобережье интенсивно заселялась. Жители врубались в леса, расширяя посевы. Археологические памятники этого времени, показал Е. А. Шмидт, разнообразны — они отражали села, погосты, феодальные усадьбы и пр. Остатки поселений этого же скопления в его восточной части изучались В. В. Седовым и тоже были расчленены на три группы по времени, правда, поздняя стадия у него захватывает и развитое средневековье36). Близко от центральной группы скопления поселений располагается скопление их в районе той части верхнего Днепра, где отходил путь к волоку на Угру с топонимами Волочек (днепровская сторона) и Лучин-Городок (берег Угры). Стихийное обогащение населения волока XI—XII вв., промышлявшего перевозками по водоразделу, вскоре (середина — вторая половина XII в.) было прекращено феодальным центром Дорогобуж, который, по-видимому, отошел в зону княжеского домена. Севернее дорогобужского скопления населения упомянем скопления древних жителей X—XI вв. и позднее на р. Вязьме, верховья [40]

 
Рис. 4. Схема скоплений поселений Смоленской земли Х—XIII вв. (по курганным группам) 1 — скопления поселений, плативших дань смоленскому князю в 1136 г., 2 — скопления поселений, не плативших такой дани, 3 — территория княжеского домена и боярских сел вблизи Смоленска, 4 — граница Смоленской земли, 5 — граница древнерусских племен, 6 — волоки по топонимическим материалам («Волок», «Волочек», «Переволока» и т. д.), 7 — часть княжеского домена вблизи Смоленска, присоединенная между 1136 и 1165 гг., 8 — земли княжеского домена в удалении от Смоленска (присоединенные в 1127 г. территории северных радимичей) [41]
которой были близки к верховьям Вазузы, и других притоков Угры (рис. 2; 4). Эти скопления привели также к образованию в начале XIII в. феодального центра Вязьма (первое упоминание — 1239 г.).
Разбросанные смоленские села (разреженные скопления) мы видим и восточнее и опять в районах сближения правых притоков Вазузы и левых Угры, среди них выделяется д. Паново, где при раскопках были обнаружены иноземные вещи, диргемы и т. д. (см. раздел «Торговля»), а также р. Искона еще восточнее, вблизи границы вятичей и кривичей, — это волость, известная из Устава Ростислава 1136 г., — Искона, платившая дань непосредственно в Смоленск и, следовательно, достаточно самостоятельная.
Третье крупное скопление поселений расположено в южной Смоленщине, населенной радимичами. Немногочисленные курганы с кремацией (IX—X вв.) показывают, что тогда здесь были разбросаны лишь небольшие поселения, по нескольку домов37). Очевидно, основная масса жителей этих мест, судя по курганам с ингумацией, возникла в XI—XII вв. Но этот процесс был внутренним, ибо никаких иноземных материалов, свидетельствующих о миграции, в курганах нет38). Радимичи интенсивно заселяли: верховья Стомети, Остра, среднего Сожа, верховья Беседи. У южной границы смоленских земель курганов меньше, здесь изобиловали леса, отделявшие северных радимичей от остальных, которые и были границей между княжествами. Чем объяснить существование такой границы внутри большого племени радимичей? Основываясь на погребальном обряде, Г. Ф. Соловьева наметила 8 малых племен радимичей. В зоне смоленских радимичей ей удалось вычленить лишь одно такое племя (группа восьмая). Оставшаяся радимическая территория, где признаков малых племен уловить не удалось, по площади и количеству памятников превышает соседние малые племена вдвое39). Возможно, что здесь и жили два малых племени радимичей, отделенных вместе с третьим (восьмая группа Соловьевой) от остальных лесами, чем и воспользовался Ростислав Смоленский, присоединив их к своей земле (1127 г.?, см. ниже). Если предположение об этих двух малых племенах подтвердится и у радимичей было, следовательно, 10 таких племен, то это подтвердит интересную гипотезу о десятичном членении древнерусских больших племен, выдвинутую Б. А. Рыбаковым. [42]

Формирование территории Смоленского княжества

Процесс освоения кривичскими племенами будущей территории Смоленской земли, по-видимому, еще не завершился, как в их среде начался новый процесс феодализации, приведший в конечном итоге к созданию государственного объединения — Смоленского княжества.
Формирование территории Смоленской земли в свое время было блестяще изучено А. Н. Насоновым по древнерусским летописям40), но сейчас это явление может быть изучено по другим источникам детальнее. Данническое освоение кривичской территории началось из племенного центра кривичей «Старого Смоленска»,— под этим термином исследователь подразумевал, следуя за А. А. Спицыным и А. Н. Лявданским, гнездовский комплекс памятников, что было совершенно верно. По Устюжской летописи, Смоленском и, очевидно, всей кривичской землей управляли старейшины — выходцы из местной родоплеменной знати, знакомой нам по гнездовским «Большим курганам».41) В течение IX — начале X в. выковался, видимо, и «аппарат принуждения», с помощью которого постепенно готовилось закабаление свободного населения. Поселки дружинной знати «предгнездовского» периода находились поблизости от территории будущего Гнездова: погребенные возле них в курганах мужчины сопровождались на тот свет мечами, скандинавскими украшениями и т. д. (Новоселки)42). Нам еще трудно представить, где началось это закабаление и как проходило: мало еще исследованы окрестности Смоленска археологически. Не знаем, как и когда кривичская знать осела на землю,— произошло ли это в XI в. или даже в X в. (как думает, возможно, не без оснований X. Ловмяньский)43). Частично владельческие села смоленской знати обнаружены археологически44), но это требует целенаправленных раскопок. Во второй половине XI в. процесс феодализации в Земле, видимо, зашел далеко: во главе ее сел уже не князь из местной кривичской среды, а князь, навязанный Киевом. Началось выделение Смоленского княжества из состава киевских земель.
Устав Ростислава — источник для изучения роста смоленской территории. Устав Ростислава 1136 г., как выясняется, содержит ценнейшие сведения о росте территории Смоленской земли, на что никогда внимания [43] не обращалось. Я имею в виду известный список даней князя, из которых 10% передавалось епископии, так как удалось выяснить, Устав опирался на более ранний источник45).
Здесь прежде всего важно выяснить, как был составлен текст о данях? П. В. Голубовский предполагал, что все наименования волостей и отдельных центров в нем могут быть сведены в 12 групп, каждая из которых начиналась с пункта о большей сумме дани, а далее пункты следовали в нисходящем порядке. В конце были собраны, он полагал, центры с колеблющейся данью, и все завершалось местностями, которые «в уме писавшего не соединялись какой-либо ассоциацией идей». Уже это заключение несколько настораживает. Кроме того, если какую-то «ассоциацию идей» в первых группах П. В. Голубовского еще можно усмотреть (Вержавляне Великие — Каспля), то с третьей этот принцип поминутно нарушается (Хотшин и Жабачев географически расположены рядом, Воторовичи же крайне удалены, но включены в одну группу и т. д.). Некоторые «группы» оказались состоящими из одного только названия, так как другие пункты по их отдаленности объединить с ними в группы было нельзя (Дедогостичи — IX группа, Заруб — X группа), что указывает на произвольность построения в целом. Нам ясно, что ключ П. В. Голубовского не подошел и следует искать какой-то другой.
Список даней Устава был составлен, по-видимому, следующим образом (табл. 1). Сначала в него было включено 8 пунктов смоленского правобережья Днепра, расположенных к северо-западу от Смоленска (Вержавляне Великие, Врочницы, Торопец, Жижец, Каспля) и к северо-востоку (Хотшин, Жабачев, Воторовичи)46). Далее вошли волости левобережья (Шуйская, Дешняны, Ветская и Былев), лежащие в восточной и юго-восточной части Смоленской земли (без области вятичей — «восточного клина»). После этого в список вносились пункты уже вразброд — то расположенные в центре земли (Бортницы), то снова на Пути из варяг в греки (Витрин, Жидчичи), то на левобережье Днепра в юго-восточной части земли (Басея, Мирятичи, см. табл. 1), и т. д.
Есть ли здесь система? В конце списка стоит Вержавск (№ 34) с указанием, что это город. Вместе с тем казалось бы логичным, чтобы он шел за Вержавлянами Великими (№ 1) как их центр, но он стоит в самом конце списка и, значит, приписан позднее, тогда, когда стал городом и появилась возможность брать с него дополнительную дань. Это наводит на мысль, что список, которым пользовались составители Устава 1136 г., составлялся не единовременно. Что же он собою представлял, как и когда [44]


Таблица 1

№ п/п Наименование податных центров
и волостей		 Дань в гривнах серебра
Географические районы
 Даты
Путь из варяг
в греки
 Волга Центр Вост. часть
без вятичей		 Зап. часть
левобер. Днепра		 вятичей радимичей
1. Вержавляне Велик. 1000 + — — — — — — 1054 г. *
2. Врочницы 200 + — — — — — —
3. Торопец 400 + — — — — — —
4. Жижец 130 + — — — — — —
5. Каспля 100 + — — — — — —
6. Хотшин 200 — + — — — — —
7. Жабачев 200 — + — — — — —
8. Воторовичи 100 — — + — — — —
9. Шуйская 80 — — — + — — —
10. Дешняны 30 — — — + — — —
11. Ветская 40 — — — + — — —
12. Былев 20 — — — + — — —
13. Бортницы 40 — — + — — — —
14. Витрин 30 + — — — — — —
15. Жидчичи 10 + — — — — — —
16. Басея 15 — — — — + — —
17. Мирятичи 10 — — — — + — —
18. Добрятино 30 — — — — — + — Начало
19. Доброчков 20 — — — — — + — XII в.
20. Бобровницы 10 — — — — — + —
21. Дедогостичи 10 — — — + — — —
22. Заруб 30 — — — + — — —
23. Ження Великая 200 — + — — — — —
24. Пацинь 30 — — — + — — —
25. Солодовничи 20 — + — — — — —
26. Путтино (с Беницами) 32,5 — — — — — + —
27. Копысь ? — — — — + — — 1116 г.
28. Прупой (Пропойск) 10 — — — — — — + 1127 г.
29. Кречут 10 — — — — — — +
30. Лучин ? — + — — — — —
31. Оболвь ? — — — + — — —
32. Искона 40 — — — — — + —
33. Суздальская дань ? — — — — — — — 1134-1135 г.
34. Вержавск 30 + — — — — — —
35. Лодейницы 10  + — — — — — — 1136 г.
Итого: 3087,5







* Первоначальный список даней, составленный в 1054 г. для нового смоленского князя.[45]
составлялся? Всего вероятнее, это был общий список княжеских доходов, хранившийся в княжеской канцелярии и извлекавшийся всякий раз при поступлении годовых даней из различных смоленских земель. Не приходится сомневаться, что сразу же с выделением смоленского княжения возник вопрос о материальной обеспеченности нового князя. Был составлен список всех центров и погостов земли (вероятно, в географической последовательности), и против каждого значилось, сколько с него причиталось дани и других поборов. В 1054 г., когда создавалось это княжение, Смоленская земля еще не достигла своих максимальных размеров; по мере ее увеличения из года в год, переходя от одного князя к другому, список этот к 1136 г. гипотетически должен был иметь следующий вид: вначале был большой перечень податных центров, всего вероятнее, в географической последовательности. Эта часть отражала первооснову княжения, ту экономическую базу, благодаря которой удалось создать в 1054 г. княжество. Затем к списку дописывались пункты, которые охватывались княжеской данью позднее, по мере расширения аппетитов смоленских князей. Совершенно очевидно, что именно так и составлен был список доходов смоленского князя, из которого в 1136 г. составителю Устава предстояло вычленить доходы, которые делились с епископией. В основном он справился с этой задачей и ошибся лишь, включив в список виру дедичей и полюдье Копыси и Лучина, которые кафедре не причитались (см. преамбулу источника). На таблице 1 отражены наши наблюдения. Все 35 пунктов Устава47) идут в том порядке, как они там расположены. Первые 12 (Вержавляне Великие — Былев) — в географической последовательности, начиная с самого крупного дохода и кончая самым меньшим. Волости эти прежде всего занимают древнейшую территорию страны — область длинных курганов и некоторые территории к востоку и югу от Смоленска на кривичском пограничье (Шуйская, Ветская, Былев, Дешняны). Все эти пункты, видимо, и составляли основу экономической базы княжения в 1054 г. Следующие наименования (Бортницы — Мирятичи) были приписаны явно позднее: либо по мере упорядочения дани и возникновения новых центров обложения на прежней территории в правобережье р. Царевич (пункт Бортницы), а также на Пути из варяг в греки (Витрин, Жижец), либо в результате специальных военных экспедиций (области Басея и Мирятичи, расположенные [46] рядом друг с другом и, видимо, захваченные одновременно в левобережье к западу от Смоленска). С присоединением этих последних княжеской данью была охвачена вся основная территория смоленских кривичей, и дальше вширь дань могла распространяться лишь на некривичские земли. И действительно, к семнадцатому пункту податного перечня теперь приписываются еще три, расположенные в области Пахры и Нары, где жили вятичи, и Протвы, населенной голядью. Здесь были основаны податные центры: Добрятино, Доброчков, Бобровницы. Однако дань росла и внутри Смоленского княжества, где также возникали новые центры обложения — Дедогостичи (верховья р. Гжати), Ження Великая и Солодовничи на Верхней Волге. Княжеские отряды стали проникать и в область радимичей, и на границе с ними на верхней Десне были основаны податные волости Заруб и Пацынь, платившие в Смоленск равную долю с выше расположенными Дешнянами (Дешняне, по-видимому, кривичское население подесенья) и, следовательно, равные им по экономическому значению. В области Голяди (или в непосредственной близости от нее) возникли Путтино с подчиненным ему пунктом Беницы (по Уставу 1136 г., Беницы платили не в Смоленск, а в Путтино 2 гривны48)). Последний этап феодализации Смоленской земли, судя по списку княжеских доходов, отраженных в Уставе Ростислава, начался упорядочением дани на торговых коммуникациях как на Днепре (Копысь), так и в области радимичей (Прупой, Кречут — Пропойск и Кричев), на пути в Новгород (Лучин), в верховьях р. Болва (Блеве), вятической р. Москва (Искона на притоке этой реки— Исконе). Это было время, когда «суздале-залесская дань» еще не была возвращена Долгоруким Смоленску, и ее также включили в список доходов князя и добавили еще Вержавск, который к этому времени стал городом, и Лодейницы.
Список доходов смоленского князя предстает теперь в виде некой временной шкалы, отражающей рост этих доходов из года в год путем все большего охвата данью различных территорий как внутри страны, так и вовне.
Попробуем проставить на этой шкале какие-либо твердые временные вехи. Первые 12 пунктов вошли в список даней при устройстве княжения, т. е. в середине XI в., или, точнее, в 1054 г. (я полагаю, что это были волости, прежде платившие дань варягам49)). Далее присоединение к Смоленску земель голяди на Протве и вятичей на реках Наре и Москве, что произошло не во второй половине XI в., как думал А. И. Насонов50), а в первые десятилетия XII в. Голядь, правда, археологически еще не обнаружена, но вятические древности, лежащие еще восточнее, известны хорошо. Наиболее ранние курганные захоронения этих мест датируются либо серединой XI в. (есть лишь одна группа — Воронцово в устье Исконы), либо второй половиной — началом XII в. (Шишимровские курганы [47] северо-восточнее Можайска) и принадлежат кривичам51), а собственно вятичские курганы здесь не старше начала XII в., и их уже довольно много52). Очевидно, появление здесь большого количества населения на рубеже XI—XII вв. и было причиной того, что Смоленск обратил свои взоры на эти земли. Значит, это произошло в начале XII в., т. е. в первые два его десятилетия, (точнее, как увидим, до 1116 г.). За это время здесь были основаны Добрятино, Доброчков, Бобровницы, а вскоре, видимо, и Путтино с подчиненными им Беницами и зависимым населением (дедичами и т. д.)
Копысь и Орша — два небольших пункта домонгольского времени, расположенные в непосредственной близости друг от друга, ниже Смоленска на левом (Копысь) и правом (Орша) берегах Днепра. Первые известия о них относятся соответственно к 1059 и 1067 гг., причем Орша была, несомненно, полоцким городом53). При коалиционном походе Владимира Мономаха на Минск в 1116 г. оба пункта были заняты Вячеславом Смоленским и его союзниками, и, следовательно, до этого времени оба продолжали принадлежать Полоцкой земле. После этого оба города длительно не упоминаются в летописях. Лишь Копысь попадает на страницы Устава Ростислава 1136 г. Значит, в 1116 г. Копысь, лежавшая на смоленской стороне Днепра, была присоединена к Смоленску, а Орша — возвращена Полоцку. Не приходится сомневаться в том, что Копысь немедленно была внесена в список княжеских доходов, т. е. в том же 1116 г. Так мы получаем еще одну временную веху восстанавливаемого нами списка княжеских доходов.
Следом за Копысью в список внесены два пункта территории северных радимичей — Прупой и Кречут (Пропойск и Кричев). А. Н. Насонов уже отмечал, что «во времена Мстислава и Ростислава Смоленск укреплял свою дань в местах обитания радимичей»54). Это согласуется и с нашими наблюдениями: по Воскресенской летописи (единственному источнику), накануне своего киевского княжения Мстислав Владимирович (сын Мономаха) занимал смоленский стол. Очевидно, «укрепление дани» в стране радимичей началось, как уже показал А. Н. Насонов по другим источникам (Устав Ростислава исключался, так как исследователь датировал его традиционно 1150 г.), между 1116 (возможно, немного позднее, так как в это время в Смоленске еще сидел брат Мстислава Вячеслав) и 1136 гг., а точнее, в 1127 г. (с. 51-52). Так мы получаем еще одну временную веху, которая подтверждает нашу реконструкцию списка, так как оказывается еще более поздней, чем дата Копыси.
Есть еще одна временная веха, которую я не включил в свою предварительную работу об Уставе Ростислава55), однако оказывается, и она [48] подтверждает установленную нами последовательность составления списка княжеских доходов. Это текст о «суждале-залесской дани», десятина с которой также должна была поступить епископии лишь только ее «воротить Гюрги». Запись об этом доходе помещена в списке Устава на 33 месте между Исконой и Вержавском56). Смысл этой фразы был предметом размышления многих исследователей. Длительно господствовало толкование ее П. В. Голубовским, затем А. Н. Насоновым, но только теперь, после передатировки Устава Я. Н. Щаповым и А. В. Поппэ57) удалось, наконец, выяснить, что это за дань. А. В. Поппэ обратил внимание на запись в Лаврентьевской и Ипатьевской летописях 6643/1134 (ультрамартовского) года, где сказано, что Юрий Долгорукий (Гюрги) получил у киевского князя Переяславль в обмен на Суздаль и Ростов «и прочюю волость свою, но не всю» и, проанализировав политическое положение того времени, пришел к важному выводу, что это и есть дань, переданная киевским князем смоленскому Ростиславу, чем покупался нейтралитет последнего в княжеских междоусобицах58). Итак, 1134—1135 гг.— время, к которому следует относить включение залесской дани в Смоленский устав.
Так удается восстановить рост даннических доходов смоленского князя с 1054 по 1136 г., когда территория Смоленского княжества приобрела наконец установившийся облик.
Первоначальный рост территории. Нам предстоит теперь изучить рост смоленских земель, исходя из всех данных, которыми мы располагаем. Историческое развитие Смоленской земли запаздывало по сравнению с Полоцкой землей в среднем на полстолетия59). Ряд кривичских земель междуречья Двины и Днепра отошел к Полоцку намного ранее, чем возникло княжение в Смоленской земле, и с этим нельзя не считаться. Так, борьба Полоцка с Киевом за волок 1021 г. привела к передаче Полоцку важнейших центров на волоках Пути из варяг в греки — Усвята и Витебска60). Так в западную часть земли смоленских кривичей был вбит «полоцкий клин». Дальнейшее расширение территории на запад идти не могло, «ибо, — как указывал А. Н. Насонов, — здесь интересы Смоленска очень рано столкнулись с интересами и притязаниями Полоцка»61). Расширять территорию можно было на север, где на упомянутом Пути лежал смоленский город Торопец, на восток, где Ростово-Суздальская земля оформилась лишь в середине XII в., и частично, как [49] увидим, на юг, где, возможно, не все племена радимичей были охвачены твердой черниговской данью.
Как мы видели в предыдущем изложении, устроители Смоленского княжества середины XI в. отлично понимали, что их первоочередной задачей является укрепление своих позиций на волоках Пути из варяг в греки, так как именно там жило самое платежеспособное население.
Если земли западных вятичей были присоединены к Смоленску в начале XII в., то, следовательно, пять предшествующих в списке княжеских доходов волостей (№ 13-17, см. табл.), были присоединены после 1054 г., но до начала XII в., т. е. во второй половине XI в. После смерти второго смоленского князя Игоря (1060) здесь не было постоянного князя; два года, известно, сидел Владимир Мономах, какое-то очень непродолжительное время — Давыд Святославич. Усилившееся смоленское вече не приняло Олега Святославича. Ясно, что в таких условиях смоленские князья не могли организовывать дальних походов для увеличения территории княжества. Этим и объясняется, что вся вторая половина XI в. ознаменовывается лишь набегами и данническим подчинением кривичских территорий вокруг Смоленска — к северо-востоку от него (Бортницы), к западу (Витрин, Жидчичи) и к юго-западу (Басея, Мирятичи).
В начале XII в. в Смоленске княжит опять Владимир Мономах (1101), а до 1113 г. — его сын Святослав, а затем другой сын — Вячеслав. Патологически пассивный характер последнего62) показывает, что захват западновятических земель был сделан до него, т. е., как полагал А. Н. Насонов, в начале века, всего вероятнее, при Мономахе.
Присоединение земель северных радимичей представляло собой совершенно особый (не замеченный наукой) акт со стороны смоленского князя, и на нем следует остановиться специально. Перед 1116 г., т. е. при Святославе Владимировиче, княжеская дань вплотную подошла к северным пределам большого племени радимичей, где были созданы, мы видели, податные волости Пацынь и Заруб, а между 1116 и 1136 гг. после небольших операций в «вятическом клине», к которому присоединили Путтино с Беницами, начались действия по присоединению земель северных радимичей. Я уже отмечал, что земли бывших «малых племен» (Г. Ловмяньский) северных радимичей были отделены от их основных земель довольно широкой, по-видимому, лесной полосой, которая позднее превратилась в южную границу Смоленской земли63). В земле радимичей Г. Ф. Соловьевой были выделены восемь районов с особым погребальным обрядом в каждом, что исследовательница толковала как малые племена, входившие в радимическую конфедерацию64). К землям, отсеченным указанными лесами, судя по картам Г. Ф. Соловьевой, отошло лишь одно малое племя радимичей (ее восьмая группа), расположенное на левом [50] берегу Сожа между его притоками Остер (слева) и Проней (справа). Многочисленные группы курганов к востоку (в верховьях Ипути, Остра, Десны и ее притока Болвы.) исследовательница не отнесла к каким-либо малым племенам радимичей, так как для этого мало было археологических фактов (там было мало раскопок). Однако эти земли радимичей также лежали за указанной лесной полосой и также, вероятно, членились на малые племена (ею не уловленные). Если исходить из мысли Б. А. Рыбакова о десятичной системе членения восточнославянских племен, то к востоку от восьмой группы должны были лежать девятая и десятая (они могли быть в верховьях Беседи — Остра и междуречья Десны и Болвы)65). Итак, именно эти предположительно три группы малых радимических племен обитали в северной земле радимичей и эти-то группы и отошли к Смоленску.
Когда и как это могло произойти? Исходя из соображений о времени постройки крепостей Мстиславля и Ростиславля в первой половине XII в., А. Н. Насонов определил, что к этому времени возникли и смоленско-черниговские рубежи66). Но дату эту можно сузить. В 1136 г. еще не было Мстиславля и Ростиславля, но, как указывает Устав Ростислава, уже были в землях северных радимичей смоленские Кречут и Прупой (Кричев и Пропойск). Они возникли в XI в.67) и были, следовательно, позднее отобраны у Чернигова его северным соседом. Если это было действительно сделано Ростиславом (в Смоленске с 1125 г.) или даже Мстиславом (в Смоленске с 1116? по 1125 г.), как думает А. Н. Насонов, то можно выяснить, когда, всего вероятнее, это могло произойти. Единственным претендентом на радимичей были только черниговские князья, к которым и отошли семь малых племен, выявленных Г. Ф. Соловьевой. Можно ли было отторгнуть остальную часть радимичей, не войдя в конфликт с этими князьями? Ростислав Мстиславич сел в Смоленске, по-видимому, в 1125 г. и между 1125 и 1134 гг. (когда он присоединил к списку суздале-залесскую дань); он был еще недостаточно силен и вряд ли мог воевать с Черниговом. Как известно из последующих событий, он много воевал, но чаще в качестве союзника своих ближайших родственников, прежде всего брата Изяслава. Не воспользовался ли Ростислав и здесь моментом, когда черниговские Ольговичи были утеснены? Между 1116 и 1134 гг. такой момент действительно был и был всего однажды: «В лЪто 6635/1127 выгна Олговичь Всеволодъ своего стры(я) Ярослава ис Чернигова и дружину его исЪче и разграби,— говорит летопись.— Мстислав же с Ярополкомъ совокуписта воЪ, хотяще ити на Всеволода про Ярослава и Всеволодъ послася по половцЪ»68). В результате боя половцы бежали и Всеволоду Ольговичу разными путями пришлось многократно просить у [51] Мстислава Киевского (отца Ростислава) мира, тот не соглашался, не соблазнялся на обширные дары «и тако пребыстъ все лЪто до зимы». К просьбам Ольговича присоединился даже Ярослав, пришедший из Мурома, а «Всеволодъ боле поча молитися Мстиславу», но и это не помогало. Потребовалось вмешательство церкви, чтобы Мстислав наконец согласился на мир. Совершенно очевидно, что именно в этот год, когда Ольговичи были длительно в сильнейшей зависимости от его отца, Ростислав Смоленский и решился присоединить к своему княжеству несколько малых племен северных радимичей, провести южную границу земли по их южной лесной границе и организовать в их пределах свои собственные домениальные владения со своими центрами Ростиславлем, Мстиславлем (Мстислав — имя его отца) и, вероятно, Изяславлем (Изяслав — имя его брата)69). Итак, все вышеизложенное приводит к заключению, что захват северно-радимической территории Смоленском произошел в 1127 г. Однако рост смоленской территории на юг кончился позднее. В 1142 г. Ростислав Смоленский двинулся в окрестности Гомиля, где взял «волость их всю» (черниговцев), но вынужден был, по-видимому, отступить. С этого времени территория Смоленской земли приняла окончательные размеры70). [52]
Границы. Как и в других западнорусских землях, границы Смоленской земли намечаются современными топонимами типа «Межа», «Межник», «Межно», которые, как я уже отмечал, были распространены на Руси в домонгольское время71). Четче всего эти топонимы прослеживаются на западной границе земли за Днепром, где граничило Смоленское княжество с Полоцким, менее четко на севере — граница с Новгородской, и юге — граница с Черниговской землями. Лишь на восточных окраинах подобные топонимы неизвестны: всего вероятнее, здесь, в земле вятичей, четко очерченной границы не было72).
Полоцкое княжество, мы знаем, обособилось одно из первых, его восточная граница, следовательно, стала основой и для западной границы Смоленской земли. Исходя из письменных источников, А. Н. Насонов совершенно верно провел ее в междуречье Днепра и Друти73); что подтверждают и данные археологии: там проходила восточная граница друцкого скопления поселений, отмечаемая нами по курганам74). Незаселенные земли в междуречье Западной Двины и Днепра в районе рек Каспли и Лучесы служили, видимо, границей между Смоленской землей и Полоцкой севернее только что описанных и были заняты сплошным лесом. Севернее граница Смоленской земли, по определению А. Н. Насонова, проходила в междуречье рек Ловать и ее притока Куньи, в ее нижнем течении было село Дубровна, упоминавшееся в источниках под 1234 г. (локализовано П. В. Голубовским)75). Из района Дубровны граница поворачивала на восток, проходила севернее оз. Лучане с окружающим его скоплением древних сел и центром Лучин, южнее оз. Селигер она захватывала течение р. Волги и проходила но ее левому берегу до района г. Зубцова у устья р. Вазуза, который Смоленску не принадлежал. Начиная с междуречья Ловати и Куньи и кончая Волгой у Зубцова, граница отделяла наши земли от Новгородских земель. Далее была граница, общая с Ростово-Суздальскими землями. Огибая район Зубцова, она некоторое время тянулась по правому берегу Вазузы, а затем резко поворачивала на восток, где широкой дугой охватывала верховья рек Рузы, Москвы, Пахры до Подольска (на его окраинах расположено было смоленское Добрятино)76), Нары и Протвы. В районе нижнего течения этих двух рек начиналась черниговско-смоленская граница, которая шла по левому берегу Угры77) (возможно, не захватывая многочисленные древние поселения на этом берегу, известные по курганам), в верхнем течении [53] Угры она пересекала ее и шла в направлении р. Болва, где было село Блеве (Оболвь), платившие дань одновременно и в Смоленск и в Чернигов78), а далее направлялась к юго-западу, к Десне, оставляя Смоленской земле Пацынь, волость Заруб (определяется по Рогнедину). Здесь начиналась южная граница Смоленской земли, для которой была использована полоса незаселенного леса между северными и южными племенами радимичей. Она проходила волнистой широкой полосой между древними деревнями или переходила в огромный лесной массив, заселенный необычайно редко79) (рис. 2).

Составные части Смоленской земли и их центры


Области Правобережья Днепра

В эпоху феодальной раздробленности местные центры приобретают, как известно, особое значение. Важно изучить те части Смоленской земли, на которые эти центры опирались и из которых выросли.
Торопецкие земли. Река Межа была естественной границей для земель северной части Смоленского княжества, которые, как показал А. Н. Насонов, тянули к одному из древнейших центров Смоленской земли — Торопцу. В дальнейшем здесь образовалось самостоятельное Торопецкое княжество во главе с младшей линией князей — потомков Ростислава Смоленского. Торопецкие земли состояли из скоплений поселений, перемежавшихся зонами их большой разреженности.
1. К юго-востоку от Торопца было большое скопление селений вокруг Жижецкого озера, где сейчас сохранилось не менее 18 курганных групп, которых было намного более (берега озер Белинского и Двинья с запада не обследовались). Первые славянские поселения здесь появились еще в эпоху длинных курганов80). Очень скоро в этом сильно населенном районе появился и центр обложения Жижец, собиравший в Смоленск в 30-х годах XII в. 130 гривен серебра и много рыбы, а в 20-х годах XIII в. Жижец платил смоленскому епископу как город 5 гривен и 1 лисицу.
2. Место концентрации жителей у Лучанского озера в верховьях Двины имело характерные топонимы — «Переволока», «Ямное», «Мосты». Здесь был волок от верховьев Двины к притоку Ловати р. Пола и еще один волок из оз. Пено в р. Половка и р. Пола. Однако обилие курганных трупп заставляет думать, что здесь не могло не появиться феодального центра: край был слишком заселенным и стоял на торном пути. На Лучанском озере, мы полагаем, и находился древний Лучин, упоминаемый уже в Уставе 1136 г. (см. раздел «Города»). [54]
3. Большое скопление древних поселений было и на оз. Охват, в межозерье Пено и Селигера, а также в окрестностях оз. Волго. Курганы новгородской стороны оз. Селигер имеют наиболее раннюю дату — X в.81) Курганы смоленской стороны не раскапывались, но в верховьях Двины они имеют дату XI—XII в.82) Условно можно считать датой возникновения поселений на смоленской стороне X — начало XI в. — тогда здесь проходил Путь из варяг в греки, расцвет которого падает на вторую половину X в. Здесь были, несомненно, и феодальные центры.
В 1899 г. И. М. Красноперов определил, что к Новгороду шел путь «волоком 2-3 в. до р. Исни Большой (называемой крестьянами Женей), впадающей в оз. Пено, а из него в Волгу» и заключил, что здесь и была Ження Великая Устава 1136 г.83) Обследования Большой Исны — ближайшая задача археологов.
Сильно заселенной местностью, судя по курганам, была территория между северной оконечностью оз. Пено и южной оконечностью оз. Селигер. Поселения существовали здесь потому, что помимо рыболовства можно было получить выгоды от сухопутной дороги по волоку Стерж — Селигер84). Большая часть Селигера была новгородской85), но среди скоплений поселений в его южной части и далее к Волге были еще смоленские феодальные центры, вносившие в Смоленск по 200 гривен в 1136 г. Это: Жабачев и Хотшин, местоположение которых определил П. В. Голубовский и уточнил И. М. Красноперов в 1899 г. Жабачев, указал он, был не у новой деревни Жабы на оз. Сабро, а у д. Рудино (по Писцовым книгам 1624 г. Жабино ), один из концов которой в 1899 г. еще именовался Жабиным. Со стороны д. Рудины И. М. Красноперов открыл и городище (ныне уничтожено)86).
Хотошин был на оз. Волго. Торный путь по нему, по-видимому, и объясняет, почему с него взыскивалась столь крупная сумма: у Хотошина Волга суживалась, с озерного переходила на быстрое речное течение, что, несомненно, требовало некоторого переоснащения судна — остановки. В 1899 г. у Хотошина на высоком «кургане» высилась деревянная часовня с кладбищем. Это городище также не сохранилось (срыто в 1943 г.)87).
4. Исправляя П. В. Голубовского, локализовавшего Солодовничи 1136 г. у д. Солодовня Сычовского у. (там, действительно, нет ни курганов, ни древнего пути, ни даже реки, деревня значится «при колодцах»88)), [55] И. М. Красноперов указал на погост Спас-Солодомля, ниже Хотошина, при устье левого притока Волги Солодомли (народное Солодовля). На высоком холме, который имеет «искусственно закругленный вид», в его время стояла церковь, позади которой «искусственно вырытый» спуск к реке. В 45-50 м от церкви были расположены и курганы89). Солодовничи — небольшое село на высоком берегу Волги, в ее излучине, с церковью Преображенья (по наименованию она могла быть и в домонгольское время), которое, находясь на середине пути между древним Хотшиным и Ржевом, могло быть остановочным пунктом на реке. Эта скромная сравнительно деятельность погоста приносила смоленскому князю и скромную годовую сумму в 20 гривен серебра.
5. Ржевка (Ржев) возникла на верхней Волге не только как «укрепленный пункт, закрывающий верховья волжского пути со стороны Суздальской земли»90), но, главное, как феодальный центр, собиравший дань с окрестного населения, которое жило вокруг, судя по курганам, довольно в большом количестве. Всего вероятнее, что в 1136 г. (Устав Ростислава) и в 1211—1218 гг. (Грамота о погородьи) Ржевка не была еще самостоятельной единицей и в этих документах не отражена. В Ржеве имеется древнее, весьма обширное городище, возвышающееся на левом берегу Волги. Археологических обследований памятника не производилось, собранные же материалы заставляют думать, что слои домонгольской поры там, безусловно, есть91). Городище это мысового типа, расположено на высокой (14-15 м) горе. Валы не сохранились, но угадываются, так же как и окольный город по плану памятника.
Вержавляне Великие. Уже из наименования области видно, что территория Вержавлян Великих была сильно заселена и занимала, вероятно, большую площадь. Действительно, по Уставу 1136 г., это была самая платежеспособная волость, приносившая смоленскому князю годовую дань в размере 1000 гривен серебра92). Местоположение центра волости — Вержавска определено еще И. И. Орловским и подтверждено В. В. Седовым: у д. Городище на оз. Ржавец в бывшем Поречском у. Смоленской губернии (ныне Демидовский район Смоленской области). Исходя из соображения, что эта местность должна была быть сильно заселена, В. В. Седов предложил видеть ее в бассейне р. Гобза, удобной для судоходства, что подтверждается 12 топонимами «Городище», близ большинства из которых действительно находятся славянские поселения. «По густоте археологических памятников,— пишет исследователь,— этот район Смоленской области уступает лишь ее центральной части»93). Оснований этому ученый не приводит, а мысль И. И. Орловского о 12 топонимах типа «Городище», повторенная затем [56] А. Н. Лявданским94), здесь не помогает, так как памятники возле этих топонимов (если они действительно есть) не шурфовались.
Вержавляне Великие, по-видимому, совсем не компактная область на указанных водных коммуникациях. На них в самом деле много и скоплений курганов, но они разбросаны и далеко не все могли зависеть от этих путей (рис. 5). Устав Ростислава 1136 г. показывает, что население Вержавлян, вносившее столь крупную сумму дани в Смоленск, было в первую очередь земледельческим: «...а в тех погостех, платит кто же свою дань и передмЪръ истужиници по силЪ, кто, что мога. А в тех погостех, а некоторыи погибнет, то тии десятины убудет...»95). Последнее, несомненно, относится к урожаю. Работа на волоках междуречья Днепра и Двины по перевозке товаров, несомненно, существовала, но главной она не была. Центром Вержавлян Великих был Вержавск, где есть следы как мысового городища, так и селища возле и сохранилось, по подсчетам В. В. Седова, 40 курганных насыпей.
Расположение девяти погостов Вержавлян Великих, названных в Уставе, может быть определено лишь условно, так как это должно быть темой специального археологического исследования. Вокруг Вержавска мы видим восемь групп курганных захоронений, одна из которых на притоке Западной Двины, р. Сертенка, по площади и по количеству курганных групп превышает остальные вдвое и может быть принята за два соседящих друг с другом погоста, расположенных к северо-востоку от Вержавска. Другое скопление курганных захоронений, наиболее удаленное от Вержавска на северо-восток, лежит у д. Девятая, возле которой есть раннесредневековое городище и рядом — курганы96). Нам представляется, что это был девятый погост Вержавлян Великих, его городище было центром близлежащих скоплений поселений, устанавливаемых по курганам. Оговаривая всю предположительность наших заключений, условно границы Вержавлян могут быть представлены следующим образом: их северной границей несомненно была р. Межа, отделявшая их от Торопецких земель, восточную — представляли леса «Бельской Сибири» — правый берег р. Вотрь. Юго-западной границей служил правый берег среднего течения р. Каспли, а юго-восточная — условно может быть проведена через р. Жераспея в ее верхнем течении и р. Вотрь (рис. 5).
Воторовичи, Бортницы, земли дорогобужского волока. Волость Воторовичи, платившая в Смоленск 100 гривен, лежала, по-видимому, не на самой р. Вотре, где всего лишь одна курганная группа, а подобно полочанам, жившим у устья Полоты на противоположном берегу Западной Двины97), была у устья Вотри на противоположном берегу р. Вопь (рис. 5). Здесь действительно много курганных групп, свидетельствующих [57] о древней заселенности, хотя по количеству насыпей (до 10-15 в каждой) они были и не слишком большими: Улынск, Копыревщина, Благодатная, Зубовщина98). Нам кажется мало вероятным, чтобы центр волости находился бы не в гуще поселений, а у д. Городец в среднем течении р. Вотря99) — ненаселенном районе, еще более удаленном к тому же от Смоленска. Дань в этом случае переправлялась бы вверх по р. Вотря в Городок, а затем, при передаче ее в Смоленск, она транспортировалась бы назад, проплывая через все те пункты, где была собрана. Видимо, центр Воторович следует искать где-то в гуще поселений Воторовичской волости (всего вероятнее, в том ее конце, который был ближе к Смоленску). Это мог быть, например, пункт у д. Постниково, где есть единственное в этих местах городище, а вблизи него — селище100) (правда, время того и другого — неизвестно), а может быть, и еще неразысканный пункт с соответствующими археологическими объектами.
Группа поселений в районе р. Царевич представляла волость Бортники, которая вносила в Смоленск в 1136 г. 40 гривен дани. Волость лежала на торговом пути по названной реке (здесь находили клады и единичные арабские монеты), и была, безусловно, платежеспособной. П. В. Голубовский определил ее центр — д. Бортницы в низовьях р. Царевич101) , но целенаправленных исследовании археологов, сколько известно, там не было (рис. 5).
Юго-восточнее, в небольшой излучине Днепра, располагалась группа домонгольских поселений по небольшому волоку на Угру (рис. 5, см. раздел «Пути сообщения»). В эпоху длинных курганов эта местность не была заселена, мало здесь и поселений IX—X вв. (известны лишь две курганных группы с сожжением), и основная масса древних поселков относится, судя по курганам, к XI—XII вв. Инвентари этих погребений показывают, что здесь жило весьма богатое население (насыпи у с. Волочек102) и у соседних деревень раскапывались А. А. Спицыным и Эйбоженко, курганы у д. Харлапово — в раскопках Е. А. Шмидта, известны и раскопки других лиц). Поселения были, очевидно, весьма многодворными103). Известно, что на Угре в конце волока от д. Волочек (Днепровский [58] бассейн) находится д. Городок, именуемая позднее как Лучин-Городок, и М. К. Любавский считал, что это и есть Лучин Устава 1136 г.104) Возле этой деревни действительно есть обширное селище домонгольского времени и курганы105), но это не Лучин (по Летописи), так как он стоял не на пути из Новгорода через Смоленск в Киев, как ехал Рюрик Ростиславич, когда заложил Лучин106). Большая часть древностей дорогобужской группы поселений относится ко второй половине XI—XII вв.107) Это, очевидно, и объясняет причину возникновения центра скопления поселений Дорогобужа несколько позднее, чем многих других пунктов Устава. Дорогобуж и упоминается только во втором десятилетии XIII в. (грамота «О погородьи»).
Каспля, Витрин, Жидчичи. Волость Каспля находилась, как это видно из названия, на р. Каспля и имела центром поселение с этим названием. Здесь проходил Путь из варяг в греки, находился касплянский волок (см. раздел «Пути сообщения»), и не удивительно, что в 1136 г. Каспля выплачивала 100 гривен дани, что равнялось почти дани каждого погоста Вержавлян. Нет оснований считать Касплю в то время городом. Городище древней Каспли расположено на правом берегу одноименной реки, на холме высотой 15-16 м и имеет мысовой тип. Треугольная площадка с напольной стороны была защищена валом и имела размеры 50*25 м. Культурный слой мощностью 1,5 м испорчен кладбищем, найденные вещи располагались в нем во «взвешенном» состоянии, но свидетельствуют, что городище существовало уже в домонгольскую пору108) .
Волость Витрин располагалась к северо-западу от Смоленска и получила наименование от озера с тем же названием. В целом она охватывала, по-видимому, бассейн притока р. Каспли Рутавеч. Жидчичи локализовались в бассейне другого притока Каспли — р. Черобесна (Вятша). В.В.Седовым сделано важное наблюдение о том, что «каждой из волостей Касплянского бассейна соответствовала крупная река, и более того, чем крупнее река, тем крупнее волость. (...) Возникает предположение, — пишет исследователь, — что земли волостей охватывали бассейны этих рек, а границами между волостями были водораздельные рубежи», из чего он делает справедливый вывод, что как к юго-востоку от Смоленска, так и к юго-западу от него погостские общины иногда соответствуют бассейнам небольших рек и речек, и водораздельные пространства служили пограничьем между ними»109). [59]

Вятическая территория Смоленской земли

Восточная часть Смоленской земли, вдававшаяся большим языком между землями Ростово-Суздальской и Черниговской, лежала, как сказано, в области голяди на Протве и вятичей на реках Москва и Руза, куда удалось беспрепятственно «втиснуться» смоленской дани еще во второй половине XI и первой половине XII в.110)
В письменные документы попали наименования сел и деревень этих мест111). Среди многочисленных вятических поселений, на которые указывают курганы, Устав Ростислава отмечает несколько центров обложения — Добрятин на Пахре, Доброчков на Наре, Путтино с Беницами в районе Пахры и, наконец, Бобровницы на нижней Протве и Искона на р. Искона.
Путтино и Беницы. В Уставе Ростислава есть одно место, на которое ранее внимания не обращалось, но оно заслуживает отдельного внимания, это — текст о Путтине: «На ПуттинЪ присно платят(ь) четыре гривны, бЪници двЪ гривны, кор(ч)мити полпяты гривны, дЪдичи — и дань и вира— 15 грив (ен), гость 7 грив(ен). А ис тог (о) с(вя)тЪи Б(огороди) ци и еп(и)ск(о)пу — три гривны без семи ногат»112). Д. и А. Поппэ обратили внимание на то, что исчисление десятины, причитающейся епископии, произведено здесь суммарно (в источнике более не встречается)113). Однако П. В. Голубовский, который этого еще не замечал, локализовал Путтино, Дедичи в разных частях Смоленской земли, чего быть не могло. Вглядываясь в текст пристальнее, польские исследователи установили, что доля кафедры составляет 1,0% не от всей суммы, собираемой в Путтине (32 гривны и 10 ногат), а от 26 гривен 10 ногат. Последний взнос в приведенном тексте уплачивают не жители населенного пункта, а «гость», т. е. категория населения. В тексте есть и «корчмити», что также можно понимать не как топоним, а как категорию населения. То же и с дедичами: по О. Н. Трубачеву, «дедичи — реликтовая категория сельскохозяйственного населения, располагавшего наследственным правом на землю, известная западным и южным славянам»114), и, думают Д. и А. Поппэ, существовала некогда и на Руси. Действительно, дополним мы, в топонимии Восточной Европы термин «дедичи» встречается, и предположение ученых вероятно. Двигаясь этим путем, исследователи полагают, что и «БЪници» также не топоним, а испорченное при переписке в XVI в. «бъртници» (бортники) либо «бъбровници» (бобровники), но с этим, [60] мы видели, согласиться нельзя, так как остатки БЪниц XII в. дошли до наших дней. В заключение Д. и А. Лоппэ предлагают следующий перевод «Путтинского куска» Устава Ростислава: «На Путтине всегда платят 4 гривны, бортники — 2 гривны, корчмари — полпяты гривны, дедичи и дань и вира — 15 гривен, купцы 7 гривен, а из того святой Богородице и епископу 3 гривны без семи ногат»115). Развивая мысль далее, ученые пишут: «В пользу князя в Путтине собиралось 32 гривны и 10 ногат, однако церковная десятина определена в 26 гривен 13 ногат, т. е. 10% от 26 гривен 10 ногат. Разница в 6 гривен объясняется весьма просто. Дедичи были обязаны князю (платить) и дань и виру вместе 15 гривен. Так как во введении к списку десятин отмечено, что она идет от всех (затем поименованных) денежных даней (истых кун), за исключением, между прочим, виры, то становится ясным, что именно она и была вычтена из общей суммы княжеского дохода с Путтина и только затем была высчитана десятина». Дедичи уплачивали 9 гривен дани и 6 гривен виры в рассрочку согласно статье 4 Русской Правды (Пространная редакция)116).
Наблюдения польских исследователей крайне интересны, о них еще будем говорить далее, здесь же внесем следующий корректив. Суммарный «Путтинский текст» указывает, как сказано, на территориальную близость жителей, уплачивающих налоги в Путтино. Путтино было в районе Боровска, там же есть и Беницы (село, существующее и сейчас). Следовательно, пропуск в тексте после «БЪ», который усмотрел в рукописи некогда А. И. Копанев, а теперь поддерживает Я. Н. Щапов117), как это видно даже на фотографии текста, опубликованной Д. и А. Поппэ, на этой строке в действительности не существовал. После «БЪ» — перенос на другую строку, а здесь поле изгрызено мышами, захватившими даже два знака в предыдущей строке (пропуск между словами и союз «И»). Однако современный топоним Беницы снимает подозрение, что затронута какая-либо часть этого слова, — оно все налицо. Итак, Путтино было погостом, которому подчинялось село Беницы. Дань в Путтино вносило несколько категорий населения — дедичи, корчмари и купцы.
Искона, Веть u др. В районе р. Москвы с притоками Рузой, Исконой вятические, а частично и кривичские курганы встречаются повсеместно, и не приходится сомневаться, что феодальных центров здесь было довольно много. Ростислав Смоленский в 30-х годах XII в. получал доходы с волостей Исконы и Вети (по 40 гривен). Первая была в верховьях р. Искона в сравнительной близости от верховьев Ламы, вторая — в междуречье верховьев Москвы, ее притока Колочи, с одной стороны, и верховьев Гжати — с другой118). Расположение на удобных местах междуречья, [61] вероятно, и было причиной раннего интереса к этим местам смоленских князей. По поздним документам, «в Исконском и Боянском стану (есть) церковное место, что была церковь страстотерпца Христова Георгия на государевой земле, что был погост Георгиевский на речке на Рузе»119). Почти половина Георгиевских церквей, известных летописям, принадлежит домонгольскому времени120). Не исключено, что церковь этого названия стояла здесь уже тогда, что, возможно, дополнительно свидетельствует в пользу феодального освоения этих земель в то время. Никаких археологических данных об области Искона и Вети у нас нет. Судя по курганам, деревни были и южнее, по территории Медынского и Можайского уездов, как указывал А. В. Арциховский, до сих пор еще не изучены121). Много деревенских селений в Подольском у.— «классической стране вятических курганов»122). По Уставу Ростислава, здесь были пункты Доброчков, Добрятино и Бобровницы, платившие последовательно 20, 30, 10 гривен. Пункты эти локализованы П. В. Голубовским. Добрятино вошло в черту г. Подольска. Некогда там было много курганов, шесть из которых раскопал А. П. Богданов123).

Области левобережья Днепра

Дешняне, Пацынь, Заруб. Смоленское Подесенье в XII в. было разделено на 3 равных по обложению части: Дешняне, Пацынь и Заруб, вносившие в Смоленск по 30 гривен дани. Дешняне в списке княжеских доходов — на десятом, месте, т. е. они входили в ту часть княжеского дохода, которая была установлена еще в 1054 г. с ядра Смоленской земли124). Оно было кривичским, и нам ясно, что дешняне — это деснинские кривичи, жившие, следовательно, в самых верховьях Десны. Ниже, в зоне границы с северными радимичами находился пункт Пацынь. В Списке доходов он занимает 24 место после Женни Великой и Заруба, который значится на 22 месте. Обе волости, следовательно, были организованы между началом XII в. и 1116 г.125), когда кривичи и вятичи были уже охвачены данью и свободным от нее оставалось еще радимическое течение Десны в пределах Смоленской земли, междуречье Болвы и Десны (рис. 4). Село Рогнедино, находящееся в Зарубе126), указывает, где находилась эта волость, центр которой не сохранился. Между Рогнединым и Дешнянами, следовательно, была и волость Пацынь, о которой свидетельствует одноименный топоним, не имеющий, однако, раннесредневековых [62] остатков127). Так как село Рогнедино — на правом берегу р. Гобья, а Пацынь — на левом, можно думать, что р. Гобья служила границей между волостями Пацынь и Заруб и первая охватывала все пространство между Гобьей и Десной. Волость же Заруб, судя по курганам, включала территорию между левыми притоками Десны — Гобьей и Белизной и, вероятно, одним-двумя селениями заходила на правобережье последней.
Мирятичи, Басея. Юго-западная часть Смоленской земли (начиная от Мирятичей включительно, также верховьев р. Остер) представлена в реконструированном нами Перечне княжеской дани 1054—1136 гг. гораздо менее подробно, что имеет свое объяснение.
Волость Мирятичи, платившая всего 10 гривен, локализуется на р. Мерея. В. В. Седов предлагает считать ее центром городище у д. Ляды на нижней Мерее128). Однако на город, вопреки утверждению этого автора, оно не похоже, не подтвердила это и наша шурфовка памятника. Центром Мирятич скорее следует признать раннесредневековое городище у д. Романово (ныне Ленино Горкинского района Могилевской области). Вблизи него было много курганов129). Остальные курганные группы этих мест отражают крайне немногочисленное население (Асталопово — одна насыпь, Тригубова и Усвятье — тоже по одной130) и т. д.). Становится понятным, почему эта группа поселений мало платила в Смоленск.
Волость Басея вносила дань 15 гривен. В верховьях р. Баси имеется небольшое скопление курганов, указывающих на невысокую заселенность этих мест. Басея имела в плане амебообразную форму и выходила, можно полагать, на верховья р. Теота (а может быть, даже и Днепра). Самой многодворной была д. Малые Слижи (43 кургана). Остальные были, судя по малому количеству курганов, малодворными (Аниковичи, Карасево, Русаки, Ордать и др.). Столь же невелико было население на р. Реста (Дубровка — 9 насыпей, вблизи Днепра — Нижние Пруды — б, Заходы — 7 насыпей и т. д.131)).
Кречют, Прупой. Помимо названных двух волостей, на всем большом пространстве юго-западной и южной Смоленщины данью было еще охвачено всего 2 пункта на Соже: Кречют и Прупой (Кричев и Пропойск), вносившие всего по 10 гривен, хотя были окружены большим скоплением населения (рис. 6). Нет в Уставе волостей, связанных с Ростиславлем (Рославлем), Мстиславлем, Изяславлем, — все эти пункты расположены в сильно заселенных, как правило, землях, но не плативших в Смоленск княжеской дани. Многочисленные факты свидетельствуют о том, что все эти радимические земли, захваченные смоленским князем в третьем десятилетии XII в., были им оставлены за собой как удаленный от Смоленска княжеский домен132). [63]




1) Подробнее см.: Седов В. В. Славяне Верхнего Поднепровья и Подвинья. — МИА, 1970, № 1, с. 163; а также: Рыбакоў Б. А. Радзiмiчы. — Працы III. Минск, 1932; Соловьева Г. Ф. Славянские союзы племен по археологическим материалам VIII—XIV вв. — СА, 1956, XXV.
2) Алексеев Л. В. Полоцкая земля. М., 1966, с. 69.
3) Алексеев А. Я. Краткий очерк об исследовании в северной части Смоленского у. — Отчет ОИСГ, 1912, 1, с. 17; Кауфман Н. Н. Флора Московской губернии. М., 1866; Горожанкин И. Н. Материалы для флоры Московской губернии. М., 1888.
4) Одним из первых этим занимался ученый-декабрист А. О. Корнилович. Наставляя брата — будущего исследователя Белоруссии — из Петропавловской крепости, он указывал ему зоны древнейшей заселенности Новгородской земли (Корнилович А. О. Сочинения и письма. М.; Л., 1957, с. 328).
5) Алексеев Л. В. Полоцкая земля, с. 70 и сл.; Он же. Полоцкая земля. — В кн.: Древнерусские княжества X—XIII вв. М., 1975. Расширение этого метода позволило сделать и более широкие выводы: Алексеев Л. В. Домен Ростислава Смоленского. — В кн.: Средневековая Русь. М., 1976; Он же. Некоторые вопросы заселенности и развитие западно-русских земель IX—XIII вв.— В кн.: Древняя Русь и славяне. М., 1978.
6) Седов В. В. Длинные курганы кривичей. — САИ, 1974, вып. Е1-8.
7) Алексеев Л. В. О древнем Смоленске. — СА, 1977, № 1.
8) Алексеев Л. В. Грамота Ростислава Смоленского; Он же. Некоторые вопросы...
9) Алексеев Л. В. Грамота Ростислава; подробнее: Он же. Некоторые вопросы заселенности..., с. 25.
10) Алексеев Л. В. Полоцкая земля, М., 1966, с. 71-73.
11) ПВЛ. М., 1950, т. I, с. 11.
12) Алексеев Л. В. Оковский лес Повести временных лет. — В кн.: Культура древней Руси. Л., 1974.
13) Этот перевод мне любезно напомнил П. Д. Пьянков.
14) Редков. Н. Н. Историко-статистическое описание церквей и приходов Смоленской Епархии. Смоленск, 1915, вып. 1, с. 2; Ельчанинов Н. Очерк Бельской местности. — ПКСГ на 1860 г. Смоленск, 1880, с. 60.
15) Отчет ОИСГ, 1912. Смоленск, 1912, с. 23.
16) Письмо Альберто Компензе к папе Клименту VII. — Библиотека иностранных писателей о России. СПб., 1836, т. I, с. 27, 30; Новокамский Павел Иовий. Книга о посольстве. — Библиотека иностранных писателей о России, т. I, с. 23.
17) Герберштейн С. Записки о московитских делах. СПб., 1908, с. 98.
18) Гейденштейн Р. Записки о Московской войне. СПб., 1889, с. 116.
19) Сапунов А. П. Река Западная Двина. Витебск, 1893, с. 501-506.
20) Зборовский Ян. Дневник. — ЧОИДР. М., 1897, с. 6.
21) Мейерберг Августин. Путешествие в Московию. М., 1874, с. 193.
22) Сказание Адольфа Лизека о посольстве в Россию. — ЖМНП, 1837, т. XI, с. 339, 340.
23) Православный Палестинский сборник. СПб., 1887, вып. 12, с. 31.
24) Ляуданскi А. Н. Архэолегiчныя дасьледы у Смаленичыне. — Працы. Минск, 1932, т. III, с. 6.
25) Книга Большого чертежа. М.; Л., 1950, с. 56.
26) Герберштейн С. Записки о московитских делах, с. 112.
27) Сказание Адольфа Лизека, с. 335, 337, 558; Герберштейн С. Записки о московитских делах, с. 114.
28) Седов В. В. Славяне верхнего Поднепровья и Подвинья. М., 1970.
29) Семевский М. И. Историко-этнографические заметки о Великих Луках и Великолуцком уезде. СПб., 1857, с. 142, 143; Редков Н. Н. Историко-статистическое описание церквей и приходов Смоленской Епархии. Вып. I. Бельский уезд., Смоленск, 1915, с. 324.
30) Станкевич Я. В. К истории населения верхнего Подвинья в I и начале II тыс. н. э. — МИА, 1960, № 76.
31) ДКУ XI—XV вв. М., 1976, с. 141.
32) Лявданский А. Н. Некоторые данные о городищах Смоленской губернии. — НИСГУ. Смоленск, 1926, т. 3, ч. 3, с. 275.
33) Алексеев Л. В. Оковский лес Повести временных лет..., с. 6, рис. 1, прим. 12.
34) Алексеев Л. В. О древнем Смоленске. — СА, 1977, № 1.
35) Булкин В. А., Лебедев Г. С. Гнездово и Бирка. — В кн.: Культура средневековой Руси, с. 11-17.
36) Седов В. В. Сельские поселения центральных районов...
37) См. об этом: Соловьева Г. Ф. Погребальные обряды: Древности железного века в междуречье Десны и Днепра. — САИ, 1962, вып. Д1-12.
38) Рыбаков В. А. Радзiмiчы. — Працы III, с. 134; Соловьева Г. Ф. К вопросу о приходе радимичей на Русь. — В кн.: Славяне и Русь. М., 1968.
39) Соловьева Г. Ф. Славянские союзы племен по археологическим материалам VIII— XI вв. н. э. — СА, 1956, т. XXV, с. 156-157 (рис. 8).
40) Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории древнерусского государства. М., 1951.
41) Булкин В. А. Большие курганы Гнездовского могильника.— В кн.: СС. Таллин, 1975, т. XX.
42) Шмидт Е. А. Археологические памятники второй половины I тысячелетия н. э. на территории Смоленской области. — МИСО, Смоленск, 1963, вып. V; Ширинский С. С. Курганы IX — первой половины X вв. у пос. Новоселки. — В кн.: Древние славяне и их соседи. М., 1970.
43) Ловмяньский X. О происхождении русского боярства. — В кн.: Восточная Европа в древности и средневековье. М., 1978.
44) Третьяков П. Н. Средневековые замчища Смоленщины. — В кн.: Историко-археологический сборник. М., 1962.
45) Алексеев Л. В. Устав Ростислава Смоленского 1136 г. и процесс феодализации Смоленской земли. — In: Słowieanie w dziejach Europy. Poznań, 1974; Он же. Периферийные центры домонгольской Смоленщины. — СА, № 4, 1979.
46) При картографировании центров Устава использованы данные П. В. Голубовского с поправками по И. М. Красноперову (Ження Великая и Солодовничи, см.: Красноперов И. М. Некоторые данные географии Смоленского и Тверского края в ХП в.— ЖМНП, 1901, ч. 335) и В. В. Седову (Вержавск, Красн, см.: Седов В. В. Некоторые вопросы географии Смоленской земли, с. 22, рис. 3).
47) Следуя за Д. и А. Поппэ в интерпретации текста о Путтине, я исключаю из списка волостей «пункты» Дедичи и Корчмичи, которые, как доказали эти исследователи, таковыми не являются (Рорре D., A. Dziedzice na Rusi. — Kwartalnik Historyczny, 1967, N 1). Однако это не может быть распространено и на Беницы, так как это не испорченное «обелницы» и не «бобровники», как полагают авторы, а существующий еще и поныне в районе Путтина населенный пункт Беницы с культурным слоем XII в. (Боровский район Калужской области, см.: Успенская А. В. Древнерусское поселение Беницы. — Ежегодник ГИМ. М., 1964). Район же Путтина установлен еще П. В. Голубовским по упоминанию этого топонима в «волости Смоленской» у Боровска (Можайские акты. СПб., 1892, с. 198; Голубовский П. В. История Смоленской земли до начала XV столетия. Киев, 1895, с. 67-68, прим. 3).
48) Рорре D., A. Dziedzice na Rusi...
49) Алексеев Л. В. О древнем Смоленске. — СА, 1977, № 1, с. 90.
50) Насонов А. Н. «Русская земля»...
51) Арциховский А. В. Курганы вятичей. М., 1930, с. 117 (Воронцово); Равдина Т. В. Шишимровские курганы. — В кн.: Культура древней Руси. М., 1966.
52) Арциховский А. В. Курганы вятичей.
53) Алексеев Л. В. Полоцкая земля. М., 1966, с. 179.
54) Насонов А. Н. «Русская земля»..., с. 172.
55) Алексеев Л. В. Устав Ростислава Смоленского...
56) ДКУ, с. 143.
57) Щапов Я. Н. Смоленский Устав князя Ростислава Мстиславича. — АЕ–1962. M., 1963; Поппэ Л. В. Учредительная грамота смоленской епископии. — АЕ–1965. М., 1966. Некоторые дополнения см.: Кучкин В. А. Ростово-Суздальская земля в X — первой трети XIII вв.: (Центры и границы). — История СССР, 1969, № 2.
58) Поппэ А. В. Учредительная грамота..., с. 66-68.
59) Алексеев Л. В. Некоторые вопросы заселенности и развитие Западнорусских земель IX—XIII вв. — В кн.: Древняя Русь и славяне. М., 1978.
60) Алексеев Л. В. Полоцкая земля, с. 240, 241.
61) Насонов А. Н. «Русская земля»..., с. 165.
62) Подробнее об этом см.: Поппэ А. В. Учредительная грамота смоленской епископии. — АЕ–1965. М., 1966, с. 65, 66.
63) Алексеев Л. В. Некоторые вопросы..., с. 24, 25 и прим. 12.
64) Соловьева Г. Ф. Славянские союзы...
65) Соловьева Г. Ф. Славянские союзы..., рис. 8; Рыбаков В. А. Союзы племен и проблема генезиса феодализма на Руси.— ПВФ. М., 1909, с. 25-28.
66) Насонов А. Н. «Русская земля»..., с. 159, 171.
67) Ткачев М. А. Работы в белорусском Посожье. — АО 1975 г. М., 1976; Он же. Работы Посожского отряда. — АО 1976 г. М., 1977, с. 417.
68) ПСРЛ. Л., 1927, т. I, вып. 2, стб. 297—299.
69) Алексеев Л. В. Домен Ростислава Смоленского. — В кн.: Средневековая Русь. М., 1976.
70) «Трилистная» форма территории Смоленской земли А. И. Насонова значительно ближе к истине, чем та, которую предлагает В. В. Седов (Насонов А. Н. «Русская земля»...; Седов В. В. Смоленская земля. — В кн.: Древнерусские княжества X—XIII вв., с. 250; Он же. Городища Смоленской земли. — В кн.: Древняя Русь и славяне, с. 144). Земля образовалась сравнительно поздно, когда дань из соседних несмоленских центров распространилась уже далеко и, расширяя земли княжества, Смоленску приходилось «лавировать» между захваченными до него территориями. Изъятие из зоны смоленских владений междуречья Угры и Оки, рек — Протвы, Нары, Пахры В. В. Седов мотивирует тем, что земли эти были включены П. В. Голубовским и А. Н. Насоновым, якобы, лишь по сходству с современными топонимами, известными, как он думает, всей Смоленщине, основанные же позднее на этих реках центры Верея, Боровск и другие со Смоленском связаны не были (Седов В. В. Смоленская земля, с. 257). Но все это было предусмотрено в примечаниях книги П. В. Голубовского. Путтино (ныне несуществующее) находилось у Боровска (упомянуто в документе 1494 г. См.: Голубовский Л. В. История..., с. 67-80, прим. 3). В том же районе Боровска есть и современная деревня Беницы с культурными отложениями XII в. (Успенская А. В. Указ. соч.), что лишь подтверждает верность локализации того и другого (Беницы, мы говорили, подчинялось Путтину). Есть у П. В. Голубовского и аргументы против предположения о несмоленском происхождении Вереи (Голубовский П. В. История..., с. 70, прим. 4). Вне поля зрения В. В. Седова и вывод А. Н. Насонова о первоначальной принадлежности Протвы Смоленску и лишь во второй половине XII в. — Чернигову (Насонов А. И. «Русская земля»..., с. 184). На землях восточной части Смоленской земли, по Уставу Ростислава, были три смоленских центра — Добрятино, Доброчков и Бобровницы. Подобные топонимы есть и в других местах, но в Уставе они фигурируют рядом. В таком тройном сочетании они встречаются только на Пахре и Протве (Голубовский П. В. История..., с. 72, пр. 1). Следовательно, и вся эта местность принадлежала Смоленску, во всяком случае, в первой половине XII в. Основано на недоразумении растягивание Смоленской земли в сторону днепровского Лучина (Седов В. В. Смоленская земля, рис. 2). Как я уже указывал, днепровский Лучин с его городищем и курганами не может относиться к Смоленску, так как между ним и Смоленской землей лежит Рогачев, который, по летописям, принадлежал Черниговской земле. Лучин был на Лучанском озере, на севере Смоленской земли, чему не противоречит и летопись (см. с. 166-167).
71) Алексеев Л. В. О распространении топонимов «Межа» и «Рубеж» в Восточной Европе — В кн.: Славяне и Русь, с. 245-250.
72) Алексеев Л. В. Там же, рис. 1 (карта).
73) Насонов А. Н. «Русская земля»..., с. 160, 161 (вклейка).
74) Алексеев Л. В. Полоцкая земля, М., 1966, с. 77 и сл., рис., 12 (карта); Он же. Полоцкая земля. — В кн.: Древнерусские княжества X—XIII вв., М., 1975, с. рис. 2 (схема).
75) НПЛ, с. 73, 283; Голубовский П. В. История..., с. 84.
76) Богоявленский С. К. Материалы к археологической карте Московского края. — МИА, 1947, вып. 7, с. 173.
77) Насонов А. Н. «Русская земля»..., с. 160, 161 (карта).
78) Там же, с. 66, 221.
79) Древности железного века междуречья Десны и Днепра. — САИ, 1962, Д1-12, табл. 2.
80) Станкевич Я. В. К истории населения верхнего Подвинья..., рис. 1, с. 252-255.
81) Успенская А. В. Раскопки на оз. Селигер. — АО 1969 г. М., 1970; Она же. Раскопки на оз. Селигер. — АО 1970 г. М., 1971.
82) Станкевич Я. В. К истории населения верхнего Подвинья..., с. 135, 190.
83) Красноперов И. М. Некоторые данные..., с. 351.
84) Колосов В. И. Стерженский и Лопастицкий кресты. Тверь, 1890.
85) ПСРЛ. СПб., 1841, т. 111, с. 34; 1884, т. IV, с. 21; См. также: ПСРЛ. Л., 1928, т. I, вып. 3, стб. 511.
86) Красноперов И. М. Некоторые данные..., с. 352; Успенская А. В. Городища XI—XIII вв. на юге Новгородской земли. — В кн.: Экспедиции ГИМ. М., 1969.
87) Успенская А. В. Городища...
88) Список населенных мест Российской империи: Смоленская губерния, с. 380.
89) Красноперов И. М. Некоторые данные...
90) Голубовский П. В. История..., с. 66.
91) Алексеев Л. В. Исследования в древней Смоленщине. — АО 1972 г. М., 1973, с. 50; Он же. Периферийные центры домонгольской Смоленщины. — СА, 1979, № 4.
92) ДКУ, с. 141.
93) Седов В. В. К исторической географии Смоленской земли. — МИСО, 1961, вып. IV, с. 323.
94) Орловский И. И. Краткая география Смоленской губернии. Смоленск, 1907, с. 169; Лявданский А. Н. Некоторые данные о городищах Смоленской губернии. — НИСГУ, Смоленск, 1926, т. 3, ч. 3, с. 279.
95) ДКУ, с. 141.
96) Лявданский А. Н. Некоторые данные..., с. 275.
97) Алексеев Л. В. Полоцкая земля, с. 54, 55.
98) Сведения 1873 г. о городищах и курганах, с. 339 (Улынск, Благодатная); Шмидт Е. А., Ходченков А. А. Археологические памятники и их охрана: Памятники Смоленской области. Смоленск, 1961, вып. 1, с. 68 (Зубовщина, Копыревщина).
99) Седов В. В. Некоторые вопросы, с. 15-16.
100) Шмидт Е. А., Ходченков А. А. Археологические памятники..., с. 62.
101) Голубовский П. В. История..., с. 62.
102) ОАК за 1891 г. СПб., 1893, с. 128, 184, 185; Каталог предметов, доставленных на Археологическую выставку при IX Археологическом съезде. Вильна, 1893, с. 25; Указатель памятников Российского исторического музея. М., 1893; Архив ИА, ф.1, д. 1891, № 35.
103) Харлаповская курганная группа в XIX в. насчитывала свыше 100 насыпей, д. Павлово — свыше 70 (Чебышева В. П. Раскопки курганов Смоленской губернии Дорогобужского уезда летом 1879 г. — Известия ОЛЕАЭ, М., 1886, т. 49, вып. 1/2. Савiн Н. I. Раскопкi курганоу у Дарагабускiм i Ельнiнскiм паветах Смаленскай губернii, — Працы II, с. 220 (огромная курганная группа у д. Курганы).
104) АЗР. СПб., т. 1, 18, № 128 (1495 г.); Сборник РИО, т. 25. СПб., 1882, с. 247 (1498 г.); Любавский М. К. Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства. М., 1892, с. 268-273.
105) Алексеев Л. В. Исследования в древней Смоленщине. — АО 1972 г. М., 1973, с. 49.
106) ПСРЛ. М., 1962, т. II, стб. 566-567 (1173 г.).
107) Шмидт Е. А. Курганы XI—XIII вв. у д. Харлапово в Смоленском Поднепровье.— МИСО, 1957, вып. 2, с. 215.
108) Алексеев Л. В. Исследования...; Он же. Периферийные центры домонгольской Смоленщины. — СА, 1979, № 4.
109) Седов В. В. Некоторые вопросы географии Смоленской земли XII в. — КСИА, 1962, вып. 90, с. 20, 21.
110) Голубовский П. В. История Смоленской земли...; Насонов А. Н. «Русская земля»..., с. 166.
111) Голубовский П. В. История Смоленской земли..., с. 68, примечание.
112) ДКУ, с. 142, 143.
113) Рорре D., A. Dzedzice na Rusi. — Kwartalnik historyczny. Warszawa, 1967, N 1, s. 3-19.
114) В древнерусском языке право на дедовское наследство действительно обозначалось как «дЪдьньство», «дЪденьство», а слово «дЪдичетво» относилось к самому наследству (Трубачев О. Н. История славянских терминов родства и некоторых терминов общественного строя. М., 1959, с. 69-70). Этим исследованием и руководствовались польские ученые.
115) Рорре D., A. Dzedzice..., s. 4. Правомерность этих допущений, по мнению Д. и А. Поппэ, подкрепляется наблюдением, что все волости Устава даны в предложном падеже, Беницы и Коромити в именительном.
116) Рорре D., A. Dzedzice..., s. 7.
117) ПРП. М., 1953, т. II, с. 40, прим. 3; ДКУ, с. 142, 143.
118) Голубовский П. В. История Смоленской земли..., карта.
119) Дионисий, архимандрит. Можайские акты 1506—1775 гг. СПб., 1892, с. 207.
120) Указатель к первым осьми томам ПСРЛ. СПб., 1907, с. 524-525.
121) Арциховский А. В. Курганы вятичей, с. 116-117.
122) Там же, с. 119.
123) Богданов А. П. Материалы для антропологии курганного периода в Московской губернии. М., 1867, с. 83, 84.
124) Алексеев Л. В. Устав Ростислава Смоленского...
125) Там же.
126) Раппопорт П. А. О местоположении смоленского города Заруба. — КСИА, 1972, вып. 129, с. 21-23.
127) Алексеев Л. В. Исследования в древней Смоленщине. — АО 1972 г. М., 1973, с. 49.
128) Седов В. В. К исторической географии..., с. 336.
129) Российский Исторический музей: Указатель памятников. М., 1893, с. 590.
130) Сведения 1873 г. о городищах и курганах. — ИАК, СПб., 1903, вып. 5, с. 41-42.
131) Сведения 1873 г., с. 39, 40.
132) Алексеев Л. В. Домен Ростислава Смоленского. — В кн.: Средневековая Русь.

Пути сообщения


Водные пути

Путь из варяг в греки. Обилие курганов в западной части Смоленской земли и их меньшее количество в восточной (рис. 2) показывают, что Путь из варяг в греки (точнее «Из грек по Днепру») был в ней основным, возле которого люди стремились селиться. Описание пути принадлежит летописи: «БЪ путь изъ Варягъ въ Греки и изъ Грекъ по ДнЪпру, и верхъ ДнЪпра волокъ до Ловоти, и по Ловоти выйти в Ылмерь озеро великое, из него же озера потечеть Волховъ и вътечеть в озеро великое Нево, и того озера внидеть устье в море Варяжьское...»1). О том, где проходил этот путь, существует большая литература2). В Смоленщине его следует искать в Оковском лесу и прежде всего по топонимам, связанным с волоками: три наименования «Волок» есть на р. Сереже, у оз. Лучанского и у оз. Охват, т. е. в северной части земли. Одно — в верховье Днепра («Волочек»), одно («Переволока») — у озера и одно («Перевоз») — у р. Межа, от которого отходит далее цепочка курганов (рис. 2; 4). Итого 6 топонимов. На топоним «Волок» у Сережа указывал уже З. Ходаковский3), его древность также удостоверяется курганами.4) В 1897 г. И. Побойнин пытался уточнить этот путь, передвинув волок к истокам Сережа (где до Торопы «верст 7»)5). Это мало реально: мелководные истоки не служили основой волока. Деревня Волок показывает, что волок был гораздо ниже, очевидно, как раз в том месте, где ладьи с грузом далее продвигаться по реке не могли. Здесь начинался 30-верстный волок вдоль левого берега р. Сережа, до притока Торопы — Желны6). Возможно, не случайно здесь же находилось Княжье Село (древность его удостоверяется находящимся рядом небольшим курганным могильником), с живущим здесь княжьим тиуном, собирающим мыто, которое поступало в Смоленск в числе 400 гривен, которые платила Торопецкая волость. Впрочем, тиуна можно было обойти, проехав от Торопца и Торопецких озер на запад, к оз. Допшо, связанному с реками Допша и Кунья. Судя по сохранившимся курганам, здесь было две древнерусских деревни — Бор и Роктово. Однако так могли проходить только небольшие [64] ладьи: Кунья до впадения в нее Сережа крайне мелководна (любезное свидетельство А. М. Микляева). Как видно по карте, путь в Новгород по Торопе был кратчайшим и, можно думать, использовался наиболее интенсивно. Это предположение З. Ходаковского и Н. П. Барсова подтвердилось археологией, когда выяснилось обилие памятников средневекового времени на Торопе и «почти их полное отсутствие в верхнем отрезке Западной Двины и Ловати».7) Движение судов по Торопе подтверждается наличием торопецкой пристани, имеющейся еще в XVI в., «Лодейница»8).
Течение Торопы «до города Торопца — в настоящее время — извилисто, отличается быстротой и вообще неудобно для судоходства по множеству отмелей и порожистых мест»9), это и послужило, очевидно, причиной того, что следующий топоним Волок мы встречаем не здесь, а в верховьях Западной Двины, в месте соединения ее с оз. Лучане. Здесь, мы говорили, расположен г. Лучин, взимавший мыто с проезжавших по волокам Западная Двина — Пола, Пенс — Пола.
Третий топоним, указывающий на наличие волока, — «Переволока». Он, очевидно, соединял оз. Пено через р. Куда с той же Полой и также платил мыто в Лучин. Этим волоком пользовались владельцы тех ладей, которые шли через оз. Волго с р. Волги и обратно.
Четвертый топоним, связанный с сухопутными переездами между бассейнами, — Волок у северной оконечности оз. Охват. 16-километровый сухопутный путь выводил от Охвата к оз. Пено, где мыто взималось Женней Великой, собиравшей здесь ежегодный доход не ниже 200 гривен. Уже З. Ходаковский отмечал, что местные топонимы (например, «извоз» у оз. Жаденье) показывают, «что нагрузка судов была даже от самого начала Двины»10). Сюда сходилось, по-видимому, несколько путей. Во-первых, оз. Пено сообщается с оз. Стерж, в северной оконечности которого еще в XIX в. стоял знаменитый Стерженский крест 1133 г., свидетельствующий о каких-то гидротехнических работах по соединению волжского и ловатского бассейнов11). Во-вторых, здесь был единственный кратчайший путь с Волги на верховья Двины, а с нее через деревни, устанавливаемые по курганам12) (рис. 4; 5), к Торопцу.
С Двины на Днепр переходили по Каспле и Гобзе. Касплянский путь от Касплянского озера шел далее по ее притоку Клецу до волока (д. Волоковая) на Удру. Путь, предложенный П. В. Голубовским (Лелеква, Песочная, Купринское озеро, Катынка), мало вероятен, так как требует [65] постоянных перегрузок груженых ладей с «кол» на воду и обратно13). Наш путь подтверждают курганы, тянущиеся узкой цепочкой с севера на юг в сторону Днепра. Это остатки погребений деревень, расположенных вдоль дороги по волоку (рис. 4; 5). Перед нами тот самый смоленский волок, который неоднократно упоминают договоры Смоленска с Ригой и о. Готланд XIII в.14) Живший здесь (в д. Волоковая?) «волочскый тивун» был обязан «аже услышить латинский гость пришел, послати ему люди с колы и перевезти товар». Другой путь от Днепра на Двину ответвлялся от сухопутного (Смоленск — Вержавск) в районе д. Иловка, либо Дуброва поворачивал влево на Жераспею со старинным селом Кислое (есть селище IX в.15) и найден клад с младшей монетой Аббасидов16)). Еще один путь из Двины в Днепр шел мимо Вержавска по Гобзе, на Царевич, Вопь в Днепр (арабские монеты здесь найдены у деревень Саки, Слобода, Жигулино, на р. Царевич, Вопь в Днепр, у д. Городок17)).
П. В. Голубовский полагал, что путь по Вопи имел большое значение. Он шел по Вотри, Елыне и по Меже к Двине18). Близость к ней р. Вотря также незнаменательна, так как древних поселений вдоль реки в ее верхнем течении нет, а область Воторовичи если и названа по ней, то только при ее устье (с. 57-58). Волок от р. Вопь к Меже если и был, то, скорее, он начинался выше, у д. Еськово (где есть курганы)19), и шел к д. Девятая (городище и курганы домонгольского времени20)) и к Дуброво21). Не исключено, что окружающая топонимия указывает на этот путь — Задорожье, Ивашкова Пристань, неподалеку часто встречаются топонимические названия у волоков — Княжее.
У Копыси и Орши Путь из варяг в греки сливался с ответвлениями на Двину. Судя по ленте курганных групп, к Копыси от Друцка подходила дорога (рис. 4). Копысь, правда, расположена на другой стороне Днепра, что заставляет предполагать наличие переезда через эту реку. Устав 1136 г. упоминает здесь действительно перевоз с ежегодным доходом в 4 гривны22). Судя по интенсивности расположения курганных групп путь от Копыси в домонгольское время был более наезженным, чем от Орши, но позднее их роли переменились23). Одна из первых остановок [66] на Днепре после Копыси и, возможно, Шклова (здесь недавно обнаружены отложения домонгольского времени24)) был Могилев, в котором неоднократно находили арабские монеты25), где, по свидетельству Е. Р. Романова, еще недавно было много курганов26), а в наше время еще сохраняется указание на них в названии переулка «Курганный», и где, как считается, сохраняются еще следы остатков города домонгольского времени. Ниже Могилева «полоцкая» сторона Днепра была сплошь заселена в эпоху древней Руси (рис. 6), смоленских поселений здесь значительно меньше, что, вероятно, объясняется географическими условиями.
Прочие водные пути. Помимо Пути из варяг в греки, в Смоленской земле были еще многочисленные водные коммуникации, часть из которых удается уловить по письменным источникам, а также и по археологическим материалам.
В окрестностях Смоленска с юга близко подходит водораздел между течением собственно Днепра и его левых притоков. «А вытекла Сожа река от Смоленска, — говорится в «Книге Большого Чертежа», — близко от Днепра реки» 27). Может быть, здесь и следует искать скопления поселений, указывающие на наличие дороги между Днепром и Сожем? Есть ли здесь прежде всего курганы? Еще в начале нашего века отмечалось, что в 20 верстах от Смоленска, начиная от д. Яново, тянется ряд курганов мимо сел Белоручья, Долгомостья, Панского и Никольского и что «здесь при обработке земли находили бердыши, копья, мечи и т. д.»28)
Археологическая карта курганов VIII—IX вв., составленная И. И. Ляпушкиным, также выделяет здесь курганные группы, указывающие на древнерусские поселения этого времени, тянущиеся от Днепра к Сожу (Немыкары, Колупаево, Арефино, Яново, Путятинка, Ямполь, Слобода-Глушица)29). На наличие дороги-волока в этих местах указывает и местная топонимия: Волоховшина (Волоковщина), может быть, Перекладова, Копанка (при реке того же наименования)30). Это же наблюдение подтверждается расположением древнерусских селищ более позднего времени (XI—XIII вв.) и курганов (последние у деревень Дресна, Туринщина, Ройновка, Войновщина)31). Наличие пути по Сожу подтверждают и летописи. Сож — исконная река радимичей, по которой и двигались древнерусские [67] князья («путь на радимичей»). По Сожу в 1168 г. ехал великий князь киевский Ростислав, направляясь из Киева в Новгород и остановившись в Чечерске, пировал со своим зятем Олегом32). «На радимичЪ», т. е., вероятнее всего, по Сожу, ехал Владимир Андреевич, «уворотившись» с Дорогобужа (Волынского) к Андрею Боголюбскому в Суздаль33). Путь по Сожу был короче и безопаснее, так как днепровский путь проходил вблизи полоцко-смоленского пограничья. К тому же верхняя часть Сожа находилась только в пределах Смоленской земли и контролировалась смоленским князем. Первое мыто при въезде в Смоленскую землю по Сожу уплачивалось в Прупое (Пропойске, ныне Славгород) и было небольшим, так как собиралось здесь за год всего 10 гривен.34) Подобно другим городам, лежащим на выезде-въезде в княжество, — северному Лучину, западному Копыси и восточному в Путтине (принимая толкование Д., А. Поппэ «Путтинского куска» Устава Ростислава), южный пограничный пункт Прупошеск также имел свою корчму, доходы с которой, как и всех остальных пунктов, поступали в казну. Дальнейший путь в Смоленск лежал вверх по Сожу (река близко подходила к этому городу с юга) либо по Проне (в ее верховьях находилась волость Басея со многими поселениями), где известны находки арабских диргемов35). В верховьях Сожа было несколько сухопутных дорог-волоков: на Дресну, Наготь, на Лосну через Россажу (через Солодовую и с. Долгий мост, известный из источников36)), может быть, и через Ливну37).
Выше Смоленска Днепр подходит к верховьям Угры и Вазузы, здесь можно предполагать сухопутные переправы. Действительно, неподалеку от Дорогобужа на р. Осьме есть с. Волочек с огромным курганным могильником, который издавна привлекал внимание38). В Писцовых книгах 1668г. оно названо уже деревней, «а преж сего бывал монастырь святого Николая»39). Курганы у Волочка оказались необычайно богатыми40). Неподалеку [68] от с. Староселье также была курганная группа. Один из курганов был раскопан Н. Е. Бранденбургом (1899 г.)41). Сейчас окрестности с. Волочек заселены неравномерно. Западная часть междуречья Осьма — Угра (к западу от волока) сейчас заселена интенсивно, восточная же гораздо менее. Здесь и располагались, очевидно, большие леса, о которых писали краеведы42). Район междуречья Осьмы и Угры в древности, несомненно, был все же сильно заселен (курганные группы у деревень Березовская, Плешивцево, Чам, Курганы, Староселье и др.)43). У с. Волочек есть и городище, к сожалению, недатированное44).
Сам волок начинался, можно думать, с левого притока Днепра — Осьмы при впадении в нее слева р. Готова и несколько выше — с речки Гостишка. Примерное направление волока: вверх по Готове в р. Приду (на некоторых картах это р. Волочевка)45), на которой стоит Волочек. Далее мимо деревень Подмошье, Лепешки к Новой Меркишевой и далее в долине р. Черновка к д. Городок на Угре (есть селище домонгольского времени и курганы)46). В 1927 г. жители показывали «канаву» длиной 3/4 версты, прорытую якобы для более удобного передвижения по ней по волоку47). Таким образом, длина всего волока 9 км (по прямой, на местности же 11-12 км). Любопытно, что рядом с Городком есть топоним Торжок, который тоже может быть увязан с волоком48). В районе Дорогобужа найдены арабские и другие монеты, что также указывает на существование торговых путей этих мест49).
Между верховьями Днепра и Вазузы также есть топоним Волочек, но археологических данных о заселенности этих мест пока нет50). Топонимия же этих мест скорее указывает на эпоху развитого средневековья (наименования [69] деревень от русских имен в притяжательной форме51)). Наименований, прямо не связанных с именами владельцев деревень, сохранилось всего несколько и в основном на самом водоразделе52), есть ли вблизи них памятники домонгольского времени, мы не знаем. Судя по описанию, В. Р. Тарасенко обследовал, возможно, территории у самого Днепра. По его мнению, первое городище на Днепре — у с. Волочек, первые курганные насыпи (две единицы) в 5 км ниже истоков Днепра у с. Спас, в направлении с. Зилово53). Городище Волочек знал А. Н. Лявданский, однако и этот исследователь не представлял времени его существования.54) З. Ходаковский считал, что волоком из Вазузы на Днепр пользовался уже князь Глеб Владимирович, ехавший в 1015 г. из Мурома в Киев. Основываясь на Минее от 2 мая, он даже указывал место, где якобы «подчеся» под ним конь «во рву» («у д. Отмичь на возвышенном косогоре и рвах, склоняющихся к р. Тьме»55)). Предполагается, что этим волоком пользовался и великий киевский князь Владимир Святославич, когда шел с дружиной на волжских болгар (985 г.)56). В сказании о чудесах Владимирской иконы Богоматери действительно упоминается Вазуза по пути Андрея Боголюбского в Суздаль (1155 г.): «едущу к ему потем поя с собой проводника и приеха к реце Вазузе...».57) Любопытно, что вблизи волока на Вазузу, как у большинства смоленских волоков, есть топонимическое наименование Княжево, возможно, отражавшее княжеский пункт, контролировавший волок.
Реки Угра и Десна в древности несомненно были судоходны с самых верховьев, на что указывает как их большая заселенность, так и наличие волоков (дорогобужского на Угре — Днепре, через р. Волость, а также на Угре — Десне). Наши археологические разведки подтвердили установленный ранее факт, что в конце волока Днепр — Угра, начинавшегося у д. Волочек, у д. Городок есть большое селище, датирующееся, судя по керамике и шиферным пряслицам, XI—XII вв.58) Эту же дату подтверждают, [70] как можно думать, курганы у д. Волочек, раскопанные некогда А. А. Спицыным.
Река Десна несомненно широко использовалась в древности как водная коммуникация. Об этом свидетельствуют как письменные источники (в 1168 г. умирающего Ростислава Смоленского везли по ней в Киев), так и археологические и, частично, монеты. Путь по Десне был, очевидно, торным, так как ее берега были сильно заселены (рис. 6), изредка здесь находят арабские и другие монеты (например, с. Митъковщина Брянской области, где в курганах встречены как диргемы, так и серебренники Владимира, Святополка и др.)59). Нужно полагать, что популярность Десны как водного пути объяснялась главным образом тем, что на этой реке лежал крупнейший древнерусский центр Чернигов.
Водный путь по Сожу был, по-видимому, не менее популярен, но он миновал этот большой город.
Некоторое значение, можно думать, имел путь с Остра в районе западнее Рославля на Ипуть в районе Доброносичей60), где есть городище без культурного слоя (возможно, славянское городище-убежище) и много курганов61). Путь проходил вверх по Ипути до д. Переволочна, откуда волоком — в левые притоки Беседи, от деревни с наименованием Городок. Такое предположение, с нашей точки зрения, допустимо как по обилию курганов на верхней Ипути и курганов на притоках Беседи, так и по трем типичным топонимическим названиям волоков: «Переволочье» — на одном конце волока, «Городок» — на другом и в середине — «Княжин» (вспомним подобные топонимы у волоков на р. Сережа, на верхней Меже, на верхнем Днепре — Вазузе, о чем уже говорилось).

Сухопутные коммуникации

Сухопутные дороги Смоленской земли частично повторяли водные (вдоль берегов рек, зимой по их замерзшему руслу), а частично пролегали самостоятельно в отдалении от каких-либо рек. Так же, как и в Полоцкой земле62), нам удается их проследить по нашей археологической карте (рис. 6). Прежде всего нужно сказать, что сухопутных дорог в древности было гораздо меньше, чем водных коммуникаций. Как мы уже показывали на примере Полоцкой земли, в домонгольское время сухопутные дороги почти никогда специально не прокладывались, а использовались уже наезженные пути между селениями. «Дороги прямоезжие» в полном смысле этого слова, т. е. дороги через леса и болота, появились гораздо [71] позднее, главным образом в эпоху артиллерии63). Это полностью подтверждается и в Смоленской земле. Длинные сухопутные дороги проходили здесь только в больших скоплениях поселений (например, в районе Смоленска, возможно, между Мстиславлем, Ростиславлем, Пацынем и т. д.; рис. 6), однако здесь их уловить не удается, и о направлении их могут быть только предположения. В остальных местах древние дороги нащупываются по «ленточному» расположению курганов и, следовательно, древних деревень.
Главная дорога северной части Смоленщины шла прямо на север от Смоленска к Вержавску через Иловку и Варнавино (где найдены арабские диргемы). Это тот самый «вержанский путь», который обозначен в поздних письменных памятниках «за Днепром бояре у Вержанском пути», «слуги деспешные у верьжавъском пути за Днепром» и т. д.64) Один клад у д. Жигулино с находками арабских диргемов в двух пунктах в сочетании со скоплением поселений показывает, что вдоль р. Царевич шел довольно оживленный торговый путь от Днепра и Вопи через Бортницы к верховьям Гобзы, к Слободе (где тоже известны диргемы, правда, в виде украшений в курганах) и далее к Западной Двине. Этот путь был удобен тем, что в случае надобности позволял миновать Смоленск и проехать со стороны Дорогобужа на Двину, минуя этот город.
Очень трудно что-либо сказать о сухопутных дорогах Восточной Смоленщины. Во всяком случае, в «курганную» эпоху (до XII в.) каких-либо торных дорог через нее не было, так как на карте древних поселений они не прослеживаются. Всего вероятнее, что за данью в Искону и другие места верхней Москвы ездили по рекам (например, с верховьев Днепра через Волочек в Вазузу, затем вверх по Гжати и т. д.). Знаменитая впоследствии и, вероятно, учитывая исключительную залесенность этих мест, единственная дорога от Смоленска на Вязьму — Можайск, возникла, нам кажется, только в эпоху возвышения Москвы. В «послекурганный» период (XIV в.) поселения вокруг Дорогобужа, по верхней Вязьме (где много курганов) и по верхней Москве, разрастаясь, стали соединяться прямой дорогой, необходимость которой еще диктовалась усилением Москвы. На дороге этой теперь усилились или возникли вновь новые центры: Вязьма, которая, вероятно, существовала еще в домонгольское время, хотя и упоминается в летописи только под 1239 г.65), Можайск, попавший в летописи, вероятно, ошибочно под 127766), но который в 1293 г. уже был завоеван [72] татарами67), по-видимому, перерос другие феодальные пункты, возникшие в период власти в этих местах смоленского князя68).
В Южной Смоленщине сухопутные пути сообщения не прослеживаются с такой четкостью, как в северной. Здесь, по-видимому, более всего пользовались реками (и их руслами), текущими на юг. Можно лишь предполагать, что из Заруба или Пацыни можно было беспрепятственно проехать к среднему Остру и далее во Мстиславль. Ленточных же скоплений поселений в этой части Смоленской земли нет.
В заключение отметим, что, как и в Полоцкой земле, изобиловавшей волоками69), сухопутные пути сообщений тянулись вдоль рек и только в местах волоков между бассейнами приобретали самостоятельное значение.




1) ПВЛ. М.; Л., 1950, т. I, с. 11.
2) См.: Алексеев Л. В. Полоцкая земля. М., 1966, с. 83 и сл.
3) Ходаковский З. Пути сообщения древней Руси. — РИСб., М., 1837, I, вып. I.
4) Кособрюхов П. Могильные курганы Холмского у. Псковской губернии,—Труды Псковского археологического общества. Псков, 1911, VII, с. 111.
5) Побойнин И. Торопецкая старина.— ЧОИДР. М., 1897, кн. 1, с. 7.
6) Ходаковский З. Пути..., с. 13; также: Барсов Н. П. Очерки русской исторической географии. Варшава, 1885, с. 25.
7) Станкевич Я. В. К истории населения верхнего Подвинья, с. 147.
8) Побойнин И, Торопецкая старина, с. 8. В «Лодейнице» автор предположительно видел Лодейницу грамоты Ростислава, платившую в Смоленск 10 гривен дани, но скорее пристань эта платила (и не дань, а мыто) в соседний Торопец. Лодейница находилась у Смоленска (Алексеев Л. В. Устав...).
9) Побойнин И. Торопецкая старина, с. 7.
10) Ходаковский З. Пути..., с. 15.
11) Колосов В. И. Стерженский и лопастицкий кресты. Тверь, 1890. Михайлов М. И. Памятники русской вещевой палеографии. СПб., 1913, с. 15.
12) Станкевич Я. В. К истории населения..., карта.
13) Голубовский П. В. История..., с. 9.
14) Смоленские грамоты XIII—XIV вв. М., 1963, с. 37 и др.
15) Шмидт Е. А. Раскопки в Смоленской области. — АО 1968 г. М., 1969, с. 63.
16) Кропоткин В. В. Новые находки сассанидских и куфических монет в Восточной Европе. — В кн.: Нумизматика и эпиграфика. М., 1971, IX, с. 85.
17) См. раздел «Торговля».
18) Голубовский П. В. История Смоленской земли..., с. 10.
19) Смоленский вестник, 1914, № 115; ИАК, прибавление к выпуску. СПб., 1914, № 56, с. 128.
20) Лявданский А. Н. Некоторые данные..., с. 275.
21) Там же, с. 295.
22) ДКУ. М., 1976, с. 143.
23) «Мы подплыли к деревянному мосту на р. Орше, — писал А. Мейерберг в 1661 г. — Тут было место, через которое плывущие из Смоленского княжества в Литву, оставив лодки, обыкновенно начинали ехать сухим путем» (Мейерберг А. Путешествие в Московию. М., 1874, с. 202).
24) Штыхов Г. В. Археологическая карта Белоруссии. Минск, 1971, с. 23.
25) Рябцевич В. Н. Два монетно-вещевых клада IX в. из Витебской области. — В кн,: Нумизматика и эпиграфика. М., 1965, т. V, с. 18.
26) Романов Е. Р. Археологические разведки в Могилевской губернии. — Записки Северо-Западного отделения ИРГО. Вильно, 1912, кн. 3.
27) Книга Большого Чертежа. М.; Л., 1950, с. 100.
28) Шперк Ф. Смоленская губерния. — Словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона, СПб., 1900, т. 60, с. 553.
29) Ляпушкин И. И. Славяне Восточной Европы накануне образования древнерусского государства. — МИА, 1968, № 152, рис. 3.
30) Список населенных мест Российской империи, т. XI, Смоленская губерния. СПб., 1868 (соответственно 35, № 817; 284, № 7949; 30, № 676).
31) Шмидт Е. А. Археологические памятники периода возникновения г. Смоленска. — В кн.: Смоленск: К 1100-летию первого упоминания города в летописи. Смоленск, 1967, с. 60, рис. 5.
32) ПСРЛ. М., 1962, т. II, стб. 528.
33) ПСРЛ, т. II, стб. 537.
34) ДКУ, с. 143.
35) А. Л. Монгайт по ошибке полагал, что рязанская Проня повторяет название «из Черниговского княжества, где имеется р. Проня, впадающая в Сож» (Монгайт А. Л. Рязанская земля. М., 1961, с. 206). Проня впадает в Сож у Славгорода и целиком была смоленской рекой.
36) Буслаев Ф. Исторические очерки русской народной словесности и искусства. СПб., 1861, т. II, с. 189 (житие Меркурия Смоленского).
37) Седов В. В. Археологические разведки древнерусской деревни Смоленской области. — КСИИМК, 1957, вып. 68, с. 105; Он же. Сельские поселения центральных районов Смоленской земли. — МИА, 1960, вып. 92, с. 11.
38) Пляшкевич В., Чулков С. Историко-статистическое описание прихода с. Волочка Дорогобужского у. — Смоленские епархиальные ведомости, 1888, № 23; Щ. К. С. Волочек Дорогобужского у. — Смоленский вестник, 1891, № 91; Один из многих. С. Волочек Дорогобужского уезда. — Смоленский вестник, 1891, № 76.
39) Писарев С. От Историко-археологического музея. — Смоленский вестник, 1891, № 82.
40) Спицын А. А. Обозрение некоторых губерний и областей России в археологическом отношении: Смоленская губерния. — ЗРАО, СПб., 1899, т. XI, с. 181 (раскопки А. А. Спицына и Эйбоженко).
41) Известия ОЛЕАЭ, т. 80. Дневник Антропологического отдела, СПб., 1893, вып. 2, с. 64; СПб., 1895, вып. 3, с. 92; Известия ОЛЕАЭ, т. XLVIII, с. 113.
42) Значительная часть леса здесь выгорела в 1891 г. (Щ. К. С. Волочек...).
43) Шперк Ф. Смоленская губерния..., с. 553.
44) ОАК за 1892 г. СПб., 1894, с. 59; Архангельский В. М. Из материалов..., с. 6 («курган» в 7 верстах по большаку к Вязьме, в 1 версте от него).
45) Савiн Н. I. Раскопкi курганау у Дарагабужскiм i Ульнiнсiм паветах Смоленскай губернii. — Працы II. Минск, 1930, с. 220 и карта.
46) Шмидт Е. А. Археологические памятники бассейна р. Угры в пределах Смоленской области. — СКНИИ: Сборник научных работ. Смоленск, 1958, с. 113.
47) Архангельский В. М. Из материалов..., с. 9.
48) Неподалеку от волока, к северо-востоку от д. Волочек есть село с топонимическим названием Рославль и речка Рославка. Современный Рославль Смоленской области был выстроен смоленским князем Ростиславом, мы можем предполагать, что и этот Рославль принадлежал тому же князю, а от него получила наименование и текущая здесь маленькая речка. Село могло быть феодальным центром, контролирующим дорогобужский волок.
49) Клад византийских, арабских и других монет, найденный в р. Дорогобужка, 1847 года (XI—XI вв.); омейядский диргем из имения Иванова (Марков А. Топография кладов..., с. 42), два диргема из курганов у д. Харлапово (1011—1020 гг.) (Кропоткин В. В. Новые находки..., с. 86), клад арабских монет у Ярцева (Кропоткин В. В. Новые находки..., с. 86).
50) Тарасенка В. Р. Археологiчныя абсъледованьнi на Смаленшчыне у 1929 г. — Працы II, с. 516.
51) Петрово, Настасьино и т. д. — у с. Волочек; Клементьево, Власово, Пелагейкино, Воробьево — у р. Вазузы.
52) С юга на север: Соловицы, Борцы, Барсуки, Погорелое, Красная, Муравишники, у р. Вазузы лишь — Ржавец. Курганные группы Полоцкой и Смоленской земель, по нашим наблюдениям, редко расположены у деревень с названиями первого рода (от личных имен), чаще у топонимов, наименованиями связанными с географическими условиями этих мест, и это понятно: курганы насыпались в эпоху раннего феодализма, когда села не принадлежали феодалам и не назывались по именам владельцев. Есть ли у Соловиц, Борцов (Борков?), Барсуков курганы, неизвестно.
53) Тарасенка В. Р. Археологiчныя абследованьи..., с. 526.
54) Лявданский А. Н. Некоторые данные..., с. 274.
55) Ходаковский З. Пути..., с. 24, 25.
56) Овсянников Н. Н. О новгородско-тверском рубеже в связи с направлением новгородских путей, Тверь, 1903.
57) Сказание о чудесах Владимирской иконы Богоматери. — Издание общества любителей древней письменности. СПб., вып. XXX, 1878.
58) Алексеев Л. В. Работы в древней Смоленщине. — АО 1972 г. М., 1973, с. 49. Датировка керамики селища произведена при любезной консультации Г. П. Смирновой.
59) Мец Н. Д. Серебренники из с. Митьковки. — СА, 1960, № 1.
60) Алексеев Л. В. Работы в древней Смоленщине, с. 49.
61) Сизов В. И. Раскопки в Смоленской губернии. — Древности, ТМАО, М., 1887, т. XI, вып. 3; см. также: Шмидт Е. А., Ходченков А. А. Археологические памятники, с. 41 и 42.
62) Алексеев Л. В. Полоцкая земля. М., 1966, с. 89 и сл.
63) Там же, с. 90.
64) Востоков А. X. Описание славяно-русских рукописей Румянцевского музеума. СПб., 1842, с. 129 (1492 г.).
65) По поздним источникам, Вязьма существовала даже в XI в. (Голубовский Т. В. История Смоленской земли..., с. 66, 67, прим. 3). В 1897 г. при работах в городском саду была найдена сердоликовая бусина (дата этих бусин не позднее XIII в. См.: Фехнер М. В. К вопросу об экономических связях русской деревни. — Труды ГИМ, 1959, вып. 33, с. 152) и пряслице «курганных типов» не позднее середины XIII в. (ЗРАО, т. XI, вып. 1/2, с. 185).
66) ПСРЛ. СПб., 1856, т. VII, с. 173.
67) ПСРЛ, т. VII, с. 180.
68) Основываясь на том, что в XIII в. Можайск становится уделом, В. П. Голубовский (История Смоленской земли..., с. 74) вполне резонно считал, что город существовал намного ранее.
69) Алексеев Л. В. Полоцкая земля, с. 100.

Торговля


Денежное обращение

Расположение Смоленской земли на главном водоразделе европейских рек способствовало торговым связям страны издревле. Здесь находили монеты греческие1) и римские2), неподалеку от Витебска была найдена уникальная для этих территорий латенская гривна3) и т. д. Не приходится сомневаться, что в эпоху средневековья торговые связи земли необычайно усилились, здесь появились арабские, византийские, позднее западноевропейские монеты, большое количество иноземных товаров, часть которых мы находим в раскопках.
Ранний период денежного обращения в Смоленской земле характеризуют многократно находимые клады монет (рис. 5). Деревянная, полуземляночная Русь с ее постоянными междоусобицами, пожарами, нападениями врагов, хранила свои накопления в земле. «И в земле не хороните (богатства. — Л. А.) — то ны есть великии грЪхъ», — поучал детей Владимир Мономах.4) Сведения о находимых в Смоленщине арабских диргемах восходят еще к XVIII в. П. С. Паллас переслал в Академию наук несколько таких монет, определенных татарским муллой (1785)5). С тех пор средневековые монеты на нашей территории стали находить все чаще в Смоленской земле, более всего в Гнездове — первоначальном Смоленске. Всего известно сейчас 3,5 десятка кладов и 2,5 десятка монет в курганах. Дендрохронология Новгорода показала, что степень разрыва младшей монеты клада со времени его зарытия не превышает одного-двух десятилетий6). Смоленские и пограничные клады распределяются: Смоленский у. — 9 кладов в Гнездове, по одному в Дубровниках у Смоленска и у Ясеной7). В остальных уездах: Бельский (Дунаево, [74] 1925 г.), Горецкий (Горы, 1885 г.), Застенок (1901 г.), Романово (Ленино, 1892—1893 гг.); Соболево (1936 г.), Шавнево (?); Духовщинский (Жигулино — до 1888 г.); Дорогобужский (у г. Дорогобужа, 1847 г.); Климовичский (Старый Дедин, 1926 г.); Зубцовский (Дягунино, 1893 г.); Краснинский (р. Луппа, 1853 г.); Могилевский (Могилев? 1822 г.); Московский (Хитровка, 1932 г.); Мстиславский (Стайки, 1949 г.); Невельский (Глазуново), 1958 г.); Оршанский (Добрино, 1961 г.), Поречье (1886 г.), Суходрево (1867 г.), Прусиничи (1961 г.); Поречский (Кислая, 1967 г.); Ржевский (Мужищево, 1927 г.); Торопецкий (Торопец-Зеликовье, 1960, Набатово ?, Пальцево, 1923); Чаусский (Староселье, 1900), Юхновский (Долино, 1885)8).
Древнейшими кладами на интересующей нас территории являются три, относящиеся к IX в. Один из них был найден в 1936 г. у совхоза Соболево (недалеко от Баево Дубровенского района Витебской области) и состоял из 138 целых, 168 обрезков диргемов с младшей монетой 856—857 гг.9) Другой найден у д. Кислая Демидовского района Смоленской области в 1967 г. в культурном слое селища, датируемом последней четвертью I тыс. н. э. Клад еще не опубликован, по имеющимся сведениям, там было свыше 600 диргемов, несколько сасанидских драхм и единственный в нашей стране полубрактеат с изображением лодки на одной стороне, а на другой — оленя, чеканенный, очевидно, в Хедебю (Дания) [75]

 
Рис. 6. Серебряные гривны. Клад у д. Долино, IX в. [76]

 
Рис. 7. Серебряные гривны. Клад у д. Долино, IX в. [77]
около 825 г.10) Третий клад — у д. Долино состоял из хорошо сохранившихся серебряных шейных гривен (рис. 7, 8). Если клады IX и X вв. чаще располагаются на Пути из варяг в греки (Долино — исключение), то самый поздний клад XI в. найден от этого пути в стороне: в XI в. монеты обслуживали и внутренние потребности страны. Мы говорим о кладе из Старого Дедина (рис. 9), зарытом около 1065 г. (как и клад из Полоцка 1910 г., зарытый около 1060 г.)11) Полоцкий и Стародединский клады, следовательно, располагались теперь на пути, идущем по географической параллели вдоль Западной Двины (Прибалтика — Полоцк — Витебск — Смоленск), движение по которому только еще начиналось.
Известно всего четыре места находок византийских монет в Смоленской земле: старейшие происходят из Гнездова (клад 1867 г. с младшей монетой 954 г. и византийской — 780—797 гг.)12), самая младшая — из Харлапова Дорогобужского района (подвеска на костяке 976—1025 гг.). Всего зафиксировано сейчас в Смоленской земле 13 находок византийских монет: четыре медных (Гнездово: Центральное городище 867—888 гг., селище, две при трупосожжениях в курганах13)), две бронзовых (в Гнездове на Центральном городище и в кургане14)), пять серебряных (Гнездово — в трех курганах, также в курганах у деревень Саки и Харлапово), две золотых (Гнездово — на Центральном городище монета 912—913 гг. и в кургане № 47 монета 829—842 гг.). Ряд находок монет недавнего времени еще не определен и в изданиях имеются лишь краткие упоминания о них.
С прекращением притока восточного серебра на Русь, в ней распространились частично западноевропейские денарии, охватившие в основном Прибалтику и новгородских словен (XI в.)15). В Смоленской земле эти находки единичны, но именно здесь найден самый древний денарий на Руси (955—957 гг.16)), который происходит из Стародединского клада, зарытого, как мы видели, около 1065 г. Отдельные находки западноевропейских монет, главным образом в курганах в виде подвесок, обнаружены [78] на верхнем Днепре выше Смоленска, на верхнем и среднем Соже. Юго-восточнее этой реки (например, на Десне) эти находки неизвестны17). Наличие западноевропейского серебра в одних комплексах с византийскими монетами, ввозившимися по Днепру, показывает, что денарий покупался на тех же рынках, что и прочие монеты, хотя и попадали к нам через северо-западные земли. Всего вероятнее, это был Смоленск, располагавшийся в XI в. уже на современном месте (в Гнездове этих монет нет). В самом деле, именно в Смоленске при разрушении одной из башен крепости Федора Коня (очевидно, в земле, при разборке ее фундамента)18) была найдена западноевропейская монета. По подсчетам В. М. Потина, клады с западноевропейскими монетами по русским землям распределяются так: Новгородская — 45 кладов и 83 отдельных находки, Полоцкая — 7 кладов и 5 отдельных находок, Ростово-Суздальская — 7 кладов и 44 отдельных находки, Волынская — 7 кладов и 2 отдельных находки, Смоленская — 6 кладов и 14 отдельных находок, в Киевской и Переяславской землях по 5 кладов и по 4 отдельных находки, Черниговская — 4 клада и 4 отдельных находки, Рязанская — 3 клада и 4 отдельных находки, Галицкая — 1 клад и 2 отдельных находки19). Характерно, Смоленская земля занимает промежуточное положение между северными, северо-западными и южными княжествами.
XII—XIII вв. связываются на Руси с «безмонетным периодом», когда прекратилось хождение монет и в обороте были слитки серебра определенного веса. Причины этого явления недостаточно ясны, наиболее компетентное решение принадлежит В. М. Потину, но есть и другие мнения20). В Смоленской земле такие слитки находили неоднократно. Клады: 1853 г. в русле р. Луппы Краснинского у. слитки и лом весом 37 ф. 77 зол. (15 кг 505 г); 1889 г. — клад богемских серебряных монет Венцеслава II (1303—1305 гг.) с тремя обрубками слитков найден в Смоленске; Поречье Оршанского у. — клад слитков, диргемов и т. д.; Дягунино Зубцовского у. на берегу Волги — три слитка киевского типа и другие вещи. Отдельные слитки: д. Михейково Смоленского у. — слиток серебра; д. Студенец Шамовской вол. Мстиславского у. — слиток весом в 12 лот (153,48 г) с надписью: «князь Волод»; д. Горы Горецкого у. — новгородский слиток весом 213 зол. + 2 доли (92,64 г)21).
В письменных источниках есть также материал о денежном обращении в Смоленской земле. Выше говорилось, что доходы первых смоленских князей (ок. 1054 г.) собирались с меньшей территории, чем в 30-х годах XII в., но исчислялись, по-видимому, как и тогда, в денежном [79] выражении — гривнах22). Это подтверждается и в 70-х годах XI в. Как догадывался уже Б. А. Романов, в гривнах серебра собирали доходы смоленские князья, и в это время молодой Владимир Мономах в 1077 г. прокняжил в земле менее года, но уже вез свой первый доход в подарок отцу черниговскому Всеволоду, разменяв его для большего эффекта на гривны золота23).
В Уставе Ростислава 1136 г. деньги упоминаются постоянно: это — гривны и куны. Мы знаем, что с прекращением притока серебра на Русь и с наступлением безмонетного периода в 20-х годах XII в., в 30-х годах, судя по актовому материалу, появляется новое значение гривны — «гривна кун», которая, как выясняется, в 4 раза меньше «гривны серебра»24). О каких же гривнах идет речь у Ростислава? Уже a priori кажется мало вероятным, что материальное обеспечение смоленской епископии, составленное в 1134 г., когда новые гривны еще только входили в обиход, было рассчитано именно в них. Противоречит этому, по-видимому, и указание нашего источника: «на Путине всегда платят 4 гривны...» и т. д. Однако новые денежные единицы в 30-х годах XII в. уже существовали и невероятно, чтобы в Уставе это не было бы оговорено. Действительно, Ростислав дает десятину «от всех даней смоленских, что ся с них сходит истых кун». А. А. Зимин переводил значение «истых кун» как «наличных денег»25), что и было принято в науке. Однако гривны серебра и прежние куны не могли именоваться еще «ветхими», «старыми», как это было позднее. Они, видимо, и назывались «истыми» (истинными, подлинными), к которым привыкли26). Основываясь на других источниках (Устав Ростислава исключался, так как датировался тогда 1150 г.), В. Л. Янин отмечал, что «до конца первой трети XII в. слово «куна» на Руси применяется к серебряной монете»27). Итак, в Уставе Ростислава упоминается гривна серебра, та гривна, которая фигурирует в Русской Правде краткой редакции и господствует на Руси весь XI в. и часть XII в.
В XIII в. произошло дальнейшее развитие денежного обращения в Смоленской земле. Торговый договор 1229 г. свидетельствует о существовании теперь «куны смоленской» и «ногаты смоленской»28) — особых смоленских денежных единиц, с которыми иностранные купцы должны были считаться. [80]

Торговые связи

Путь из варяг в греки начал функционировать в IX в., он проходил через главный водораздел европейских рек и пересекал, следовательно, как мы говорили, Смоленские земли кривичей, что не могло не сказаться на их развитии. С нашествием половцев на южнорусские земли значение этого пути снизилось, а с усилением торгового значения Западной Двины и возникновением в ее устье Риги (1201 г.) и вовсе приобрело почти лишь местное значение. Меридиональный путь прошлого уступил место широтному по Западной Двине. Таким образом, вся торговля Смоленской земли домонгольского времени условно может быть разделена на три периода: в первом (IX — начало XI в.), когда Смоленск оказался связующим звеном в торговле стран арабского халифата и Скандинавии, Западной Европы, Византии; во втором он стал центром лишь внутренней торговли Руси; наконец, в третьем (конец XII — первая половина XIII в.) — он был крупным торгово-ремесленным центром, связующим европейские страны и о. Готланд с Русью, рядом других соседних земель. Рассмотрим эти периоды подробнее.

Первый период торговых связей Смоленской земли (IX — начало XI в.)

Эпоха викингов отложила большой отпечаток на страны Западной и Восточной Европы. Расписные корабли варягов — воинов-торговцев бороздили все моря тогдашнего мира, наводя ужас на европейские страны. Плавание в Финском и Рижском заливах привело их в земли восточных славян, и далее на юг в Византию. Древнейшие скандинавские вещи и даже погребения скандинавов (в том числе женских) известны сейчас в районе Старой Ладоги, где они датируются первой половиной IX в.29) В Смоленской земле варяжские вещи и погребения появляются тоже в IX в., но, видимо, несколько позднее. Таковы равноплечная фибула из д. Клименка на берегу Каспли (2-я четверть — конец IX в.), редчайший скандинавский полубрактеат, чеканенный в Хедебю (Дания, около 825 г.) и найденный в кладе у д. Кислая на притоке р. Каспли Жераспее, овальные фибулы с кольцом, щипчики, ланцетовидные стрелы, мечи из курганов у д. Новоселки к северо-западу от Смоленска30), наконец, вещи из самых ранних курганов Гнездова (т. е. древнейшего Смоленска)31), где [81] встречены также равноплечные фибулы32) и другие норманнские древности, а также диргемы Аббасидов, подтверждающие эту датировку33). В. А. Булкин относит сюда и меч из кургана у д. Рокот (бассейн р. Каспли) с надписью ULFBERHT, которые, как отмечает В. А. Булкин, «северными археологами» датируются до 900 г., так как позднее они почти неизвестны34). Помимо бассейна р. Каспли, норманнские древности IX в. встречены и севернее в Смоленской земле. В курганном могильнике № 2 у Торопца Г. Ф. Корзухиной обнаружена также равноплечная фибула IX в., как и некоторые другие подобные предметы того же времени35). Все это показывает, что появление варяжских купцов-воинов в Смоленщине произошло в IX в. из района р. Каспли36). Характер взаимоотношений скандинавов и аборигенов этого времени еще неясен. Вероятно, он действительно носил «военно-торговый» характер и все зависело от ситуации, в которую пришельцы попадали. Обращаясь к этим сложным вопросам, нужно прежде всего отделить находки отдельных вещей скандинавского происхождения от скандинавских комплексов вещей. Первые могут свидетельствовать о торговле, вторые — о присутствии в восточнославянских землях самих скандинавов. Разработаны признаки погребального обряда скандинавов, а также специфические признаки их костюма, по наличию которых можно с уверенностью считать варяжское происхождение погребенного. Это прежде всего погребение в ладье (и некоторые другие признаки обряда) и наличие в женском костюме двух черепаховидных фибул, соединенных цепочкой, ожерельем, иногда с трехлопастной фибулой на груди, а также железные гривны с «молоточками Тора»37). Погребения в ладье в Смоленской земле обнаружены только в Гнездове, и, возможно, один случай на Соже (Туровичи) в Могилевской губернии38). Пришельцы-варяги погребены также по соседству с Гнездовым в Новоселках, где в кургане № 5 с погребенным по скандинавскому обряду найден меч типа «Н» вместе с другими вещами IX в. Крайне любопытно, что погребение здесь совершено в кургане квадратного плана (местный признак), и это показывает, что влияние местного населения на иноплеменников было велико. Может быть, не следует считать эту черту столь уж обычным явлением39) для населения, только что переселившегося на эти земли, но факт такого [82] влияния на обряд здесь и в Гнездове (где ранние курганы с варяжскими вещами тоже прямоугольные в плане) несомненен. Итак, наличие норманнских вещей IX в. и норманнских захоронений этого времени показывает, что скандинавы не только проникали на берега Днепра во второй половине IX в., но и оседали там и не чуждались влияния аборигенов. Скандинавские вещи IX в., найденные на гнездовском селище (равноплечная фибула и др.)40), подтверждают наши наблюдения: торговля древнейшего Смоленска с норманнами была эффективной уже в IX в.
К первой половине X в. относится уже довольно много гнездовских курганов, и именно в них более, чем в последующих насыпях (в Гнездове их более всего), обнаружено как отдельных варяжских вещей, так и варяжских захоронений. Из черепаховидных фибул здесь можно назвать тип 51 в., по Я. Петерсену, датирующиеся им 2-й четвертью X в.41) Таких фибул не менее шести42). Подобные найдены и в Новоселках (курганы 2 и 3, 1968 г.)43). Из прочих скандинавских вещей этого времени можно назвать так называемые булавки с длинной иглой (семь — в Гнездове, несколько — в Новоселках)44). Важно иметь в виду, что все скандинавские вещи найдены в Гнездове в самых больших курганах, где обнаружен и самый богатый инвентарь, что свидетельствует о принадлежности там погребенных к самому высокому классу. К этому же классу относились и погребенные там скандинавы. Не случайно, именно в этих курганах найдены такие дорогие предметы, как мечи, изготовлявшиеся в землях франков и привезенные на Днепр варягами.
Основная часть Гнездовского могильника датируется, как известно, второй половиной X в. Теперь облик древнего Смоленска существенно меняется. Если ранее он имел много черт сходства с другими аналогичными поселениями (например, Тимирево под Ярославлем)45), то теперь он вступает в период самостоятельного, отличного от других поселений, развития. Прежде всего здесь резко возрастает классовая дифференциация, что проявляется в курганном обряде (широкое распространение больших курганов с богатым инвентарем46)), а также в появлении гнездовских кладов.
Скандинавские находки в Смоленской земле отражает табл. 2. Не претендуя на исчерпывающую полноту, она показывает, что вещей скандинавского импорта здесь было весьма много. По подсчетам М. В. Фехнер, [83] к 1967 г. в Восточной Европе было известно 284 скандинавские находки47). Исключив находки после 1967 г., когда была опубликована работа этой исследовательницы и В. С. Дедюхиной, и используя их сведения, можно составить таблицу соотношений главнейших категорий норманнских вещей во всей Восточной Европе и Смоленской земле.

Таблица 2

Категория предмета Восточная Европа Смоленская земля
Вещи всех категорий 284 Более 120
Из них фибул: 252 60
скорлупообразных 158 26
кольцевидных с длинной иглой 39 13
круглых 29 10
равноплечных 18 8
трилистных 8 3
Как видим, несмотря на существование крупнейших скоплений скандинавских древностей в Приладожье, в районе Ярославля, Чернигова, Киева, уже по материалу 10-12-летней давности видно, что скандинавский импорт в Смоленской земле занимал очень большое место в Восточной Европе. Нужно сказать, что 90% этих вещей происходят из Гнездова, а наличие там варяжских погребений показывает, что варяжские торговцы-воины не только приезжали туда торговать, но и длительно жили возле смоленской кривичской столицы.
Какие же страны Скандинавии более всего представлены в Гнездове? Ответ на этот вопрос мы находим у шведских археологов, и прежде всего у Т. Арне. Ряд археологических признаков указывает на среднюю Швецию — долину оз. Меларен, которое сообщается с Балтийским морем. Здесь располагался древнешведский город Бирка, жизнь в котором прекратилась в конце X в.48) Именно на материковой территории Скандинавии только и носили скорлупообразные фибулы49), они служили, как полагает X. Арбман, характерной особенностью женской одежды: платья, бретели которого скреплялись этими фибулами, а может быть, ими скрепляли бретели юбки, как думает другой исследователь50). Существует [84] мнение, что скорлупообразные фибулы скандинавов так были распространены в Гнездове, что местные мастера брали их за образец при изготовлении подражаний51), а также, что фибулы, типичное норманнское украшение женщины IX—XI вв., не могли носить славянские женщины Гнездова52). Вопрос этот требует дальнейшей разработки.
Помимо фибул, из Швеции к нам попадали железные гривны с молоточками Тора. Этот предмет непосредственно связан со скандинавским языческим культом IX—X вв., и в том, кто его носил, скорее можно видеть варяжского выходца53). В Смоленской земле, помимо Гнездово, подобная гривна найдена на Ярцевском городище.
В науке имеется большая литература, посвященная спорам о так называемой варяжской колонии Гнездова. Из-за недостаточной публикации гнездовских материалов последних десятилетий этот вопрос дискутируется и теперь. Не приходится сомневаться, что варяги занимались в основном торговлей, но как это осуществлялось, до сих пор не изучено. Вопрос этот можно будет ставить, очевидно, только после полной публикации гнездовских материалов Д. А. Авдусиным.
Вопрос об экспорте из Руси в Скандинавские страны ставился уже давно. В последнее время М. В. Фехнер констатировала, что Русь поставляла туда «серебряные привески-лунницы, шейные гривны, состоящие из пластины, согнутой в трубку, один конец которой движется на шарнире», также украшения, выполненные в технике «витья», попавшие в Скандинавию в первой половине X в. из южной Руси54). О связях со Смоленской землей говорят не только находки подвесок-лунниц (здесь был один из центров их изготовления), но и обилие попавшего в Скандинавию восточного серебра. И, конечно, огромное количество товаров органического происхождения, о котором можно только догадываться (хлеб, иные съестные припасы, пряности, ткани, вина и т. д.). Из саги об Олафе Трюгвассоне мы узнаем, что, побывав в Киеве, он перевез в Норвегию шесть кораблей шелка, приобретенного на Руси. Возможно, что шелк он купил в Киеве, но этот товар мог продаваться и в других городах, в которых о связях с Востоком свидетельствует обилие восточного серебра, а следовательно, и в Смоленске.
Отметим, в заключение, что, по мнению некоторых лингвистов, древнерусское слово «скот» в смысле «деньги» (встречается уже в «Повести временных лет») «является вторичным заимствованием русскими из северо-германских языков». При наличии в древнерусском языке «щьлягъ» из «skillingr» вполне вероятно, полагают ученые, и вторичное заимствование из скандинавских языков слова «скот» в значении «деньги»55). [85]

 
Рис. 8. Персидский светильник IX в. из кургана в Гнездове (бронза, раскопки М. Ф. Кусцинского 1874 г.)
Есть сведения о связях Смоленской земли и с другими странами тогдашнего мира. Помимо кладов монет, связь с Востоком подтверждают найденные материалы, например, персидский светильник из Гнездова (раскопки М. Ф. Кусцинского, рис. 8), восточное расписное блюдо оттуда же56), иракское (?) тончайшей работы из клада у оз. Зеликовье под Торопцом (IX—X вв., рис. 9)57). Связи с Византией подтверждаются в это время многочисленными находками монет как в Гнездове, так и в других местах Смоленской земли (золотая монета-подвеска императора Феофила — 829—842 гг. из кургана в раскопках Д. А. Авдусина58) и др.), и кладах (Гнездово, в окрестностях Дорогобужа, в Стародединском кладе59)). Об этих связях есть и косвенные данные: Константин Багрянородный (905—959 гг.) о Смоленске, как крупной якобы крепости на Днепре, о чем он знал, всего вероятнее, от «всебывалых» купцов60).
Связи с Западной Европой в это время документируются находками франкских мечей IX—X вв. в Новоселках, Гнездове, а недавно и в Семеновке к северу от Рославля (с надписью ULFBERHT, рис. 10, 11)61) которые привозили, по-видимому, норманны. Были ли в это время прямые связи с Европой — не знаем.
Это, вероятно, станет более ясным, когда, наконец, будет осуществлена полная публикация гнездовских раскопок. [86]

Торговые связи Смоленского княжества во второй половине XI — первой половине XII в.

Основные данные черпаются как в материалах письменных источников, так и в археологии. Из уставной грамоты новгородского князя Всеволода Мстиславича церкви Иоанна на Опоках (1134—1135 гг.) мы узнаем, что в Новгород приезжали, по-видимому, систематически смоленские купцы, которые, как и полоцкие, обязаны были платить «по две гривны кун от берковъска вощаного», и плата эта была более высокой, чем та, которой обязывались купцы-жители Новгорода и Новгородской земли (Новоторжцы)62), чем, видимо, погашалась посторонняя для Новгорода конкуренция. О существовании торговых связей Смоленска с Севером можно догадываться по подаркам, которые преподнес Ростислав Смоленский Святославу Ольговичу на званом обеде в Моровийске. Князь одаривал своего союзника «соболями, и горностаими, и черными кунами, и песци, и белыми волкы, и рыбьими зубы...»63). Уже П. В. Голубовский указывал, что большая часть этих подарков происходила с северо-востока русских земель через Новгород и Тверь64).
Уже давно отмечалось, что «в Смоленской земле сильно чувствуется влияние смоленского (т. е. местного. — Л. А.) ремесла на инвентарь богатых курганов в деревнях», что «по густоте находок вокруг Смоленска мелких литых амулетов можно сделать вывод об их производстве либо в самой столице (княжеском Смоленске. — Л. А.), либо в его окрестностях»65). Так, решетчатые ромбические подвески, отлитые в одной форме, приобретены были как у д. Волочек под Дорогобужем, так и в Юхновском у.66) Обилие находок других ювелирных украшений вблизи Смоленска, тянущихся между Двиной, Днепром, верхней Угрой, Десной и Болвой67), указывают на производство этих изделий именно в этих местах. По другим материалам здесь также предполагается существование еще одного вида мастерских — стеклодельных, снабжавших соседние села в пределах Дорогобужского, Екимовичского и Ельнинского районов посеребренными бусами и бусами, имитирующими привозные золотостеклянные68). Можно было бы предположить, что эти бусы изготавливались в соседнем Смоленске, но против этого, как будто бы то обстоятельство, что они найдены только к востоку от него, т. е. там, где найдены и указанные выше ювелирные украшения. Совпадение ареала [87] распространения бусин с металлической прокладкой («золотостеклянных») с ареалом в X в. диргема навело М. В. Фехнер на мысль об использовании этого рода украшений в качестве мелкой разменной монеты69). Существование деревенских ремесленных мастерских в междуречьях Двины — Днепра — Десны и Угры, видимо, указывает на оживленные торговые связи местного населения с проезжими торговцами в этих местах. Это заключение подтверждается подобным же скоплением ювелирных изделий в других аналогичных местах, например, в междуречье верховьев рек Москвы и Ламы, Москвы и Клязьмы70). Привески-амулеты и лунницы были распространены на всем протяжении между верховьями Западной Двины и Десны — Угры, круглые же привески, но данным А. В. Успенской, были более излюбленными в верховьях рек Москва, Лама и Клязьма, а также в междуречье Днепра и Угры у Дорогобужа71), лишь в городских древностях они встречаются шире, по соседству с былыми кривичскими землями.
Есть материалы, указывающие на торговлю Смоленской земли и с другими русскими княжествами. О связях с Волынью свидетельствуют многочисленные шиферные пряслица, находимые во всех смоленских городах: Смоленске, Торопце, Мстиславле, Ростиславле и др. Кресты-энколпионы, встречающиеся более всего в Мстиславле и известные в Смоленске, Торопце и некоторых других местах72), указывают на торговлю с «Русской землей», и прежде всего с Киевом. На эту же связь указывают и находки некоторых типов стеклянных браслетов, также предметов культа (иконка и лампадка из Бородинского городища73)), некоторые виды других изделий из Смоленска, Воищины и того же Бородинского городища74).
Но, как и везде, более всего материалов для суждения о торговле с иными странами. Помимо византийских и главным образом западноевропейских монет, на связи с этими землями указывают и другие предметы. В Смоленске, например, найдена западноевропейская гемма, аналогия которой известна из Киева, но обе происходят с южных берегов Немецкого моря и Ютландии, завезены, по-видимому, фризскими купцами75). О связях с Византией свидетельствуют находки стеклянных браслетов из Смоленска (некоторые даже с инкрустацией), костяная обкладка шкатулки оттуда же76) и др. Связь с Кавказом подтверждают самшитовые гребни, большая часть которых, судя по Новгороду, проникла на Русь более всего [88]

 
Рис. 9. Иракское блюдо из клада у оз. Зеликовье (VIII — вторая половина IX в.) [89]

 
Рис. 10. Меч из д. Семеновка Рославльского района (X в., случайная находка, Западная Европа). (в книге рукоятью вверх. OCR) Рис. 11. Надпись и орнамент на мече из Семеновки.


 Рис. 12. Фрагменты арабского бокала из Мстиславля.


 Рис. 13. Скандинавская бляшка из кургана № 12 у д. Колодзинская Могилевской области БССР (раскопки Я.Г.Риера). [вклейка]
в XII—XIII вв.77) Гребни найдены, сколько известно, в Смоленске, также в Ростиславле и Мстиславле78).
Ряд находок указывает и на связи с арабским востоком: поливной79) и стеклянный сосуды из раскопок Смоленска и Мстиславля (рис. 12) с арабскими надписями80). Большое количество предметов, указывающих на торговлю с Прибалтикой и Скандинавскими странами. Здесь, прежде всего, разумеется, находка янтаря в Смоленске, который, судя по Новгороду, более всего попадал на север Руси в 20-30-х годах XII в.81) Скандинавские связи были распространены всего более в IX — начале XI в., но следы их прослеживаются и позднее. Так, подвески в виде «викинга» известны в курганах у д. Лудчицы, а недавно и из кургана у д. Колодизское (рис. 13, обе — в Могилевском Поднепровье82). Из Индии происходят раковины Каури (например, Смоленск83), Мстиславль). В Верхнем Поднепровье эта находка редка: раковины возили, по-видимому, по Волге и их много лишь в Новгородской и Псковской землях84).

Торговые связи Смоленского княжества во второй половине XII — первой половине XIII в.

Расширение международной торговли Смоленска в конце XII — начале XIII в. привело к необходимости международных торговых соглашений, результатом которых и явились дошедшие до нас договоры Смоленска с Ригой и г. Висби на о. Готланд85). Об участии Смоленска в переговорах Полоцка 1210 г. можно судить уже по сообщению Генриха Латвийского, который пишет, что в этом году от немцев в Полоцк прибыл для торговых переговоров «брат-рыцарь Арнольд». Переговоры были затем перенесены в Ригу, где, по поручению полоцкого князя, в них участвовал со стороны русских некто Лудольф (Рудольф) — «разумный и богатый человек из Смоленска»86). Целью переговоров была беспрепятственная торговля между договаривающимися сторонами, а также провоз товаров по территории этих сторон. Достигнутые соглашения гарантировали неприкосновенность грузов купцов, с которыми они двигались по землям заинтересованных сторон, [90] а также и личности самого торговца. Специально рассматривался вопрос о беспрепятственном и организованном проезде иностранных купцов по смоленским волокам, была определена очередность перевозки по ним грузов «волочанами» (жителями волока, промышлявшими перевозкой судов по суху). В Смоленске немецкие купцы освобождались от пошлины, но обязывались к уплате княжескому чиновнику — «весцу» «одну куну с двух капий, т. е. с 8 пудов»87).
Вопрос о товарах, которые участвовали в торговле Смоленской земли с другими странами в этот третий период смоленской торговли, достаточно исследовался88). Из Смоленска более всего вывозился в Западную Европу воск. Его взвешивали на специальных весах, гири которых имели особые эталоны, хранившиеся в смоленском Успенском соборе, а также в Латинской церкви. Далее был, очевидно, мед и другие товары. Смоленский рынок, по-видимому, предлагал и коней: во всяком случае, «немчи (которые приезжали по воде в ладьях) послали свои коне из Смоленска в Витебск». Есть сведения, что немцы покупали в Смоленске рожь и крупный рогатый скот. М. П. Лесников обнаружил в немецких источниках XV в. термин «смоленские кожи», «смоленская пушнина»89). П. В. Голубовский отмечал, что при большом количестве сведений о ловле бобров на Руси, в литературе нет сообщений о продаже бобрового меха за границу. Главным образом сбывались меха лисьи, соболиные, куньи, также волчьи90). Предметами ввоза были, без сомнения, разных сортов сукно (по более поздним документам, связанным со Смоленском — ипрское, трирское, скарлат — красное, французское), «рукавицы перстаты готские»91) (меховые перчатки, Русь носила и выделывала, по-видимому, лишь меховые рукавицы). В более поздних грамотах упоминаются чулки, имбирь, засахаренный горошек, миндаль, копченая семга, треска, сладкие вина, соль, шпоры92). Как указывалось, в этот период с Кавказа в Новгород больше всего поступило самшитовых гребней. Их возили, конечно, по Волге, но они встречаются и в Смоленске, Мстиславле и Ростиславле в слоях этого времени93). Попадали они, вероятно, через Оку и Волгу, а может быть, и через Новгородские земли. Крайне интересен вопрос о торговле стеклом, и в частности наиболее массовым материалом — стеклянными браслетами. Как показали раскопки в Новгороде, браслеты калиево-свинцово-кремнеземного стекла появились [91] там в XII в., причем в 1116—1197 гг. преобладали изделия, купленные в Киеве, а в 1224—1313 гг. — сделанные в Новгороде94). Можно думать, что та же картина с киевскими браслетами обнаружится и в Смоленске: киевский импорт там будет преобладать в XII в., пока не наладится местное производство. По свидетельству Ю. Л. Щаповой, браслетами, привезенными из Киева в Смоленск, следует считать изделия, сделанные из калиево-свинцово-кремнеземного стекла. Браслеты натриево-известково-кремнеземного стекла происходят также из Киева, но сделаны они, как она полагает, в греческих мастерских Киева, из них часть синих браслетов поступила из Византии95). Перстни XIII—XIV вв., сделанные из калиево-натриево-кальциево-свинцово-кремнеземного стекла (и несколько из такого же стекла браслетов) Ю. Л. Щапова предположительно считает привезенными из Западной Европы, что очень вероятно, так как именно тогда связи Смоленска с Западом широко распространились. Помимо смоленских, исследовательница изучила стеклянные изделия из Воищины (раскопки В. В. Седова). Оказалось, что здесь очень мало киевских браслетов, большинство же браслетов местного производства96). Возможно, некоторые сделаны в Смоленске. Изучение торговли по составу стекол обещает в будущем много важного.
Транзитные товары. Представление о смоленском рынке пополняет изучение товаров, прошедших через Смоленскую землю транзитом. Таких товаров было множество. Известны случаи, когда их умышленная задержка ставила Новгород в безвыходное положение: в 1141 г., например, новгородцам было трудно без князя — 9 месяцев «ни жито к ним не идяще ни откуду же», в 1167 г. съложишася на Новъгородъ АндрЪи съ смолняны и съ полоцяны, и пути заяша, и сълы изъимаша новгородьскыя вьсьде, вести не дадуце Кыеву...»97). Крайне интересны наблюдения Е. А. Рыбиной над новгородским импортом, идущим через Смоленск: в Новгороде в конце XI — начале XII в. происходит резкое падение количества шиферных пряслиц, обломков амфор, грецких орехов. Поскольку товары, шедшие с юга по Волге (например, самшитовые гребни с Кавказа), такого падения не обнаруживают, исследовательница справедливо заключает, что это связано с какими-то внешними причинами, ограничивающими их провоз по днепровскому пути, и предлагает изучить это явление на археологических находках Смоленска98).
Товары, которые возили через Смоленск в Новгород, довольно ясны: пшеница, рожь, пряности, вина, фрукты, некоторые виды овощей. Частично это были товары южной Руси, из Византии и через нее из других южных стран. Из Киева шли предметы культа — кресты-энколпионы, иконки; из Византии — византийские монеты, иконы, украшения. Из Западной [92] Европы в Смоленск и далее попадали мечи и многочисленные скандинавские украшения, которые теперь находят в Киеве, в Чернигове (в Шестовицах)99). Некоторые товары шли через Смоленск и с запада на восток: в Рязанском кладе был найден слиток серебра с надписью «Павел Рижанин»100), что указывает на транзит по Западной Двине. Можно думать, что через Смоленщину возили на восток и прибалтийский янтарь. О провозе в Новгород стеклянных изделий Киева и Византии уже говорилось.
Служба мер и весов. В заключение несколько слов о службе мер и весов в Смоленской земле. Как отметил Я. Н. Щапов, вопрос об этом еще не поднимался в 30-х годах XII в. — Устав Ростислава и Подтвердительная грамота епископа 1136 г. об этом молчат, «хотя очень подробно оговаривают все источники материального обеспечения епископии, в том числе и ее компетенцию в суде»101). Однако судя по Договору 1229 г. в Успенском соборе и в «немецкой божнице», в Смоленске хранилась «капь» — эталон веса, гарантирующая равноправие в международной торговле Смоленска. Подобные эталоны, доказывает исследователь, были и в более мелких городах Смоленской земли, в частности на Касплянском волоке. Таким образом, источники по истории Смоленской земли впервые сообщают нам о службе мер и весов в древней Руси. [93]




1) Найдены: у с. Городище Юхновского у. на р. Дебре (1882) («Смоленский вестник», 1882, № 76); у с. Михайловского Дорогобужского у. (ольвийская), также — на берегу Днепра у Смоленска с надписью ОЛВIЯ (Грачев В. И. Краткий каталог предметов древностей Смоленского городского историко-археологического музея. Смоленск, 1908, с. 51, 75. Описаны еще 24 монеты из неизвестных мест).
2) Могилевская губерния: Климовичи и Новый Быхов (клад 1804 г. и монета Антония Пия). Из Быховского района происходит и монета Августа Траяна (209—212) (см.: Кропоткин В. В. Клады римских монет на территории СССР. — САИ, 1961, Г4-4, с. 40, 97).
3) Алексеев Л. В. Полоцкая земля. М., 1966, с. 100, прим. 105, рис. 16.
4) ПВЛ. М.; Л., 1950, т. I, с. 157.
5) Марков А. К. Топография кладов восточных монет. СПб., 1910, с. 10.
6) Янина С. А. Второй Неревский клад куфических монет X в. — МИА, 1963, № 117, с. 288.
7) Здесь и далее даются сведения о кладах, не вошедших в указанную сводку А. К. Маркова: в 1889 г. А. Г. Малеван передал в Смоленский музей 3 арабских монеты из клада, «найденного в горшке у Гнездова» («Смоленский вестник», 1889, № 24); клад в Гнездове (1966) (Кропоткин В. В. Новые находки сасанидских и куфических монет в Восточной Европе. — В кн.: Нумизматика и эпиграфика, 1971, IX, с. 85); Гнездовский клад (1973 и 1975) (Белоцерковская И. В. и др. Раскопки в Гнездове. — АО 1973 г. М., 1974; Авдусин Д. А. и др. Раскопки в Гнездове. — АО 1975 г. М., 1976); Ясеная: Грачев В. И. Краткий каталог..., с. 79 (две монеты хранятся и сейчас в Смоленском музее, № 2657).
8) Дунаевский клад (СОМ, № 2168); Горы (Фурсов М. В. Могилевский музей. Могилев, 1891, с. 46); Застенок (Россия, СПб., 1905, т. IX, с. 468); Романово (Корзухина Г. Ф. Русские клады. М.; Л., 1954, с. 149); Соболево (Кузняцоў К. В. Собалеўскi клад — Весцi АН БССР, № 6); Шавнево (Россия, т. IX, с. 393); Старый Дедин (Харлампович П. Манетныя скарбы. — Гiстарычна-археолегiчны зборнiк. Менск, 1927, с. 316-318); Дягунино (Корзухипа Г. Ф. Русские клады, с. 148, 149); р. Луппа (там же, с. 95); Могилев (Надеждин Н. Геродотова Скифия. — Записки ОИДР. Одесса, 1884, I, с. 137, 138); Хитровка (Мец Н. Д., Мельникова А. С. Клады монет. — Ежегодник ГИМ, 1959. М., 1961); Стайки (Кропоткин В. В. Новые..., с. 85); Глазуново (письмо ко мне А. М. Микляева от 21 октября 1971 г. и любезное уточнение усвятского краеведа А. Т. Смирнова от 17 октября 1976 г., сохранилось 3 монеты, определена одна); Добрино (Рябцевич В. Н. Два монетно-вещевых клада IX в. — В кн.: Нумизматика и эпиграфика. М., 1965, т. V; Суходрево (дополнение к сводке Маркова: Отчет о действиях Витебского Губ. статистического комитета за 1868 г. Витебск, 1869); Прусиничи (Алексеев Л. В. Полоцкая земля, с. 105); Кислая (Шмидт Е. А. Раскопки в Смоленской области. — АО 1968 г. (М., 1969); Мужищево (Корзухина Г. Ф. Русские клады, с. 148); Торопец-Зеликовье (Кропоткин В. В. Новые..., с. 80); Староселье (Працы III, с. 249); Долино (Рыдзевская Е. А. Клады старинных серебряных шейных гривен западного типа. — ЗОРСА, СПб., 1915, вып. II, с. 191 и сл.).
9) Кузняцоў К. В. Собалеускi клад...
10) Шмидт Е. А. Раскопки в Смоленской области. — АО 1968 г. М., 1969; Потин В. М. Русско-скандинавские связи по нумизматическим данным. — В кн.: Исторические связи Скандинавии и России в IX—XX вв. Л., 1970, с. 76, пр. 51.
11) Корзухина Г. Ф. Русские клады, с. 97.
12) Кропоткин В. В. Клады византийских монет на территории СССР. — САИ, 1962, Е4-4 (все дальнейшие сведения о византийских монетах без ссылок берутся из этого издания).
13) Кропоткин, В. В. Клады..., с. 28; Авдусин Д. А. Работы Смоленской экспедиции. — АО 1970 г. М., 1971 (селище); Он же. Раскопки в Гнездове. — АО 1976 г. М., 1977, с. 41 (курган).
14) Кропоткин В. В. Клады..., с. 28; Авдусин Д. А. и др. Раскопки в Гнездове. — АО 1976 г. М., 1977, с. 41.
15) Потин В. М. Древняя Русь и европейские государства в X—XIII вв. Л., 1968, с. 230 (карта).
16) Харламповiч П. Монетныя скарбы, знойдзеныя у Беларусi у зборах Беларускага дзержауyага музэю. — В кн.: Гiстарычна-археолёгiчны зборнiк. М., 1927, с. 317; см. также: Янин В. Л. Денежно-весовые системы русского средневековья. М., 1956, с. 152 (с иной датой — 979 г.).
17) Потин В. М. Древняя Русь...
18) Надеждин Н. И. Геродотова Скифия, с. 146.
19) Потин В. М. Древняя Русь..., с. 47.
20) Потин В. М. Причины прекращения притока западноевропейских монет на Русь в XII в. — В кн.: Международные связи России. М., 1961; Он же. Древняя Русь..., с. 73, 100; Янин В. Л. Денежно-весовые системы..., с. 152, 185; Котляр Н. Ф. Еще раз о безмонетном периоде денежного обращения Руси.— ВИД. Л., 1973, т. V.
21) Ильин А. А. Топография кладов серебряных и золотых слитков. Пг. 1921, с. 36, 46, 47.
22) Алексеев Л. В. Устав Ростислава Смоленского и процесс феодализации Смоленской земли.
23) ПВЛ. М., 1950, т. II, с. 442 (комментарий Б. А. Романова).
24) Янин В. Л. Денежно-весовые системы..., с. 44, 45.
25) ПРП. М., 1953, т. II, с. 146.
26) Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. СПб., 1893, т. I, стб. 1157, 1158.
27) Янин В. Л. Денежно-весовые системы..., с. 44.
28) Смоленские грамоты XIII—XIV вв. М., 1963, с. 29 и др.
29) Корзухина Г. Ф. Курган в урочище Плакун близ Ладоги. — КСИА, 1971, вып. 125.
30) Дедюхина В. С. Фибулы скандинавского типа. — Труды ГИМ, 1967, вып. 43, с. 202, № 14 (Клименки); Шмидт Е. А. Раскопки в Смоленской области, — АО 1968 г. М., 1969 (Кислая. Клад зарыт на селище в конце Тушемлинского времени, т. е. где-то в середине IX в.); Шмидт Е. А. Археологические памятники вт. пол. I тыс. н.э. на территории Смоленской области. — МИСО, Смоленск, 1963, вып. V, с. 114-128 (Новосёлки); Ширинский С. С. Курганы IX — первой половины X в. у пос. Новоселки. — В кн.: Древние славяне и их соседи. М., 1970.
31) Авдусин Д. А. Гнездовские курганы. Смоленск, 1952, с. 22; Булкин В. А., Назаренко. О нижней дате Гнездовского могильника. — КСИА, 1971, вьп. 125.
32) Авдусин Д. А. Отчет о раскопках гнездовских курганов в 1949 г. — МИСО, Смоленск, 1952, вып. I, с. 359, 360; Дедюхина В. С. Фибулы..., с. 202, № 9.
33) Янин В. Л, Денежно-весовые системы русского средневековья. М., 1956, с. 59.
34) Булкин В. А. О появлении норманнов в Днепро-Двинском междуречье. — ПИКС-3 РСФСР. Л., 1977, с. 102. Однако А. Н. Кирпичников датирует меч из д. Рокот X в. (Кирпичников А. Н. Древнерусское оружие. — САИ, 1966, Е1-36, с. 31, 80).
35) Корзухина Г. Ф. Новые находки скандинавских вещей близ Торопца. — СС. Таллин, 1964, т. VIII.
36) Булкин В. А. О появлении..., с. 102.
37) Клейн Л. С., Лебедев В. А., Назаренко В. А. Норманнские древности на современном этапе археологического изучения. — ИССР IX—XX вв. Л., 1970, с. 232.
38) Сизов В. И. Курганы Смоленской губернии. — MAP, СПб., 1902, № 28, с. 77 (сведения, к сожалению, очень глухие).
39) Булкин В. А. О появлении..., с. 103.
40) Авдусин Д. А., Каменецкая Е. В., Пушкина Т. А. Раскопки в Гнездове. — АО 1975 г. М, 1976, с. 53.
41) Дедюхина В. С. Фибулы...
42) Там же; Авдусин Д. А. и др. Раскопки...; Авдусин Д. А., Белоцерковская И. В., Пушкина Т. А. Раскопки в Гнездове. — АО 1976 г. М., 1977.
43) Ширинский С. С. Курганы IX — первой половины X в. у пос. Новоселки. — В кн.: Древние славяне и их соседи, с. 114, 115.
44) Дедюхина В. С. Фибулы..., с. 205; Ширинский С. С. Раскопки...
45) Булкин В. А., Дубов И. В. Тимирево и Гнездово. — В кн.: Из истории феодальной России. Л., 1978.
46) Булкин В. А. Большие курганы Гнездовского могильника. — СС, т. XX.
47) Фехнер М. В. Некоторые данные археологии по торговле Руси со странами Северной Европы в X—XI вв. — В кн.: Новое о прошлом нашей страны. М., 1967; Дедюхина В. С. Фибулы.
48) Arbтап Н. Birka. Die Gräber. Stockholm, 1940—1943.
49) Oxenstierna E. Sä levde vikingarna. Stockholm, 1959, s. 73 (пользуюсь книгой И. П. Шаскольского: Норманская теория в современной буржуазной науке. M.; Л., 1965, с. 121, пр. 93).
50) Arbтап Н. Skandinavisches Handwerk in Russland zur Wikingerzeit.— In: Meddelanden från Lunds Universitets Historiska museum (1959). Lund, 1960, s. 118, 119.
51) Авдусин Д. А. Варяжский вопрос по археологическим данным. — КСИИМК, 1949, вып. XXX, с. 7-9.
52) Шаскольский И. П. Норманская теория..., с. 121.
53) Там же, с. 120.
54) Фехнер М. В. Некоторые..., с. 40; Рыбаков Б. А. Ремесло древней Руси. М., 1948, с. 450 (об импорте из Смоленской земли в Бирку).
55) Львов А. С. Лексика «Повести временных лет». М., 1975, с. 268.
56) Сизов В. И. Курганы Смоленской губернии, с, 60 и сл., табл. VIII, 1, 4.
57) Корзухина Г. Ф. Новые находки...; Даркевич В. П. Художественный металл Востока. М 1976.
58) Авдусин Д. А. Гнездовская экспедиция. КСИИМК, 1952, вып. 44, с. 101.
59) Кропоткин В. В, Клады византийских монет на территории СССР. — САИ, 1962, Е4-4.
60) Памятники киевского государства IX—XII вв. Л., 1936, с. 60.
61) Возможностью публикации этого меча я обязан любезности директора Рославльского музея М. И. Ивановой.
62) Дополнения к Актам историческим. СПб., 1846, т. I, № 3.
63) ПСРЛ. М., 1962, т. II, стб. 504 («рыбьи зубы» — клыки моржа).
64) Голубовский П. В. История Смоленской земли..., с. 10.
65) Рыбаков Б. А. Ремесло.., с. 458.
66) Там же, с. 449.
67) Рыбаков Б. А. Ремесло...; Успенская А. В. Нагрудные и поясные привески. — Труды ГИМ, 1967, вып. 43.
68) Фехнер М. В. К вопросу об экономических связях древнерусской деревни. — Труды ГИМ, 1959, вып. 33, с. 165; ср.: Щапова Ю. Л. О происхождении некоторых типов древнерусских бус. — СА, 1962, № 2, с. 94.
69) Фехнер М. В. К вопросу..., с. 166.
70) Успенская А. В. Нагрудные и поясные привески..., рис. 15, 17, 19.
71) Там же, рис. 15, 17, 19.
72) Алексеев Л. В. Мелкое художественное литье из некоторых западнорусских земель. — СА, 1974, № 3, с. 209, прим. 41 и др.
73) Седов В. В. Сельские поселения центральных районов Смоленской земли. — МИА, 1960, № 96, с. 120.
74) Седов В. В. Сельские...
75) Даркевич В. П. Гемма из Смоленска. — КСИА, 1965, вып. 104, с. 38-40.
76) Авдусин Д. А., Асташова И. И. Раскопки в Смоленске. — АО 1975 г. М., 1976; Авдусин Д. А. Смоленская археологическая экспедиция. — АО 1967 г. М., 1968.
77) Рыбина Е. А. Из истории южного импорта в Новгород. — СА, 1971, № 1; Она же. Археологические очерки истории Новгородской торговли. М., 1978.
78) Авдусин Д. А. Происхождение Смоленска. Смоленск, 1957, с. 47-49; Алексеев Л. В. Древний Ростиславль. — КСИА 1974, вып. 139; Он же. Древний Мстиславль. — КСИА, 1976, вып. 146.
79) Авдусин Д. А. Происхождение Смоленска, с. 49, рис. 11.
80) Асташова Н. И. Раскопки в Смоленске. — АО 1973 г. М., 1974, с. 41; Авдусин Н. И., Асташова Д. А. Раскопки в Смоленске. — АО 1975 г. М., 1976, с. 52.
81) Рыбина Е. А. Из истории южного импорта...; Она же. Археологические очерки...
82) Петренко В. П. О бронзовых «фигурках викинга». — В кн.: Исторические связи Скандинавии и России. Л., 1970; Риер Я. Г. Изучение курганов в Могилевском Поднепровьи. — СА, 1970, № 2, с. 190.
83) Авдусин Д. А. и др. Смоленская экспедиция. — АО 1971 г. М., 1972.
84) Мугуревич Э. С. Восточная Латвия и соседние земли. Рига, 1965, с. 59.
85) Разбор этих грамот см. в разделе «Источники».
86) Генрих Латвийский. Хроника Ливонии. Л., 1938, с. 136.
87) Голубовский П. В. История Смоленской земли до начала XV столетия. Киев, 1895, с. 143.
88) Голубовский П. В. История Смоленской земли...; Усачев И. Н. К оценке западных внешних торговых связей Смоленска в XII—XIV вв. — В кн.: Международные связи России. М., 1961; Он же. О внешней торговле Смоленска в IX—XIV вв. — МИСО, Смоленск, 1970, вып. VII и др. работы этого автора.
89) Лесников М. П. Ганзейская торговля пушниной в начале XV в. — Уч. зап. МГПИ им. В. П. Потемкина, М., 1949, т. XIII, вып. 1, с. 81.
90) Голубовский П. В. История Смоленской земли..., с. 96.
91) Смоленские грамоты XIII—XIV вв. М., 1963.
92) Голубовский П. В. История Смоленской земли..., с. 137.
93) Алексеев Л. В. Древний Ростиславль, рис. 29, 1, 5; Он же. Древний Мстиславль, рис. 2, 18.
94) Щапова Ю. Л. Стекло Киевской Руси. М., 1972, с. 132, рис. 27.
95) Там же, с. 137, 138.
96) Там же, с. 132-136.
97) ПСРЛ. Л., 1927, т. I, вып. 2, стб. 309; НПЛ. М.; Л., 1950, с. 32, 220.
98) Рыбина Е. А. Из истории южного импорта в Новгород, — СА, 1971, № 1; Она же. Археологические очерки истории новгородской торговли. М., 1978.
99) Каргер М. К. Древний Киев. М.; Л., 1958, т. 1; Блiфельд Д. I. Давньоруськi пам'ятки Шестовицi. Киiв, 1977.
100) Сотникова М. П.. Эпиграфика серебряных платежных слитков Великого Новгорода. — Труды Госэрмитажа, 1961, IV, с. 68.
101) Щапов Я. Н. Из истории городского управления в древней Руси (служба мер и весов). — В кн.: Города феодальной России: Сборник памяти Н. В. Устюгова. М., 1966, с. 100.

Социально-политическая структура Смоленской земли


Организация власти

Вопрос о структуре организации населения Смоленской земли накануне выделения княжества крайне важен, ибо от него в значительной степени зависело дальнейшее экономическое развитие страны. Подобно другим славянским племенам, кривичи имели по меньшей мере двуступенчатую структуру организации населения: низшую — «малое племя» и высшую — «большое племя» («союз племен»). «Основу этой структуры представляло малое племя — небольшая территориально-этническая организация, занимавшая площадь обыкновенно 2-10 тыс. кв. км, известная всем ветвям славян», — пишет Г. Ловмяньский и предлагает видеть ее в летописных полочанах, пещанцах и т. д.1) Однако в XI в., судя по письменным источникам, картина была уже значительно сложнее.
Очень важно было бы получить хоть какие-либо сведения о наименованиях поселений, либо групп сел этого времени, потому что, как уже говорилось, можно предполагать, что в период до развитого феодализма эти названия отражали еще не владельцев поселений, а коллектив, который там жил. Крайне интересен список даней Устава Ростислава 1136 г., основная часть которого относится, как мы видели, к середине XI в. Г. Ловмяньский уже указывал семь патронимических топонимов этого документа.1) Можно думать, что и другие географические наименования списка даней Устава указывают на какие-то еще группы населения земель, охваченных княжескими поборами. Большинство этих терминов могут быть сгруппированы по их типично славянским окончаниям. Так, 13 из них оканчиваются твердо — Торопец, Жижец, Хотошин, Былев, Витрин, Добрятин, Доброчков, Заруб, Копыс, Кречут, Лучин, а также Вержавск. Два оканчиваются на «яне» — Вержавляне, Дешняне. Шесть имеют окончания на «а», «я», «ая», «ея» — Ження Великая, Каспля, Шуйская, Ветьская, Басея, Искона. Пять наименований с окончанием на «ицы» — Врочницы, Бортницы, Солодовницы, Беницы, Лодейницы. Четыре на «ичи» — Воторовичи, Жидчичи, Мирятичи, Погоновичи. Пять названий на «ое» — Ясенское, Дросненское, Мошнинское, Немыкарское, Колодарское. Оставшиеся четыре наименования не могут быть введены в какие-либо группы по окончаниям — Пацынь, Путтино, Свирковы Луки, Прупой. [94]
Не соответствуют ли приведенные группы топонимов каким-либо группам населения? Вержавск, мы знаем, был включен в податной список князя намного позднее его области — Вержавлян Великих — и именно тогда, когда стал центром с самостоятельным бюджетом и с него было можно получить особую городскую дань2). Остальные 11 пунктов этой группы в 1136 г. такой дани еще не платили, так как не были, видимо, еще самостоятельными центрами, но были к этому на пути. Не случайно именно в этой группе топонимов встречаются упоминания о весьма крупных суммах, собираемых с округи: кроме Вержавска, через который шло в Смоленск 1030 гривен, Торопец — 400 гривен.
Если центры с окончанием на «ъ» были самостоятельными пунктами, центрами больших округ населения, то чему же соответствуют остальные группы топонимов? Древнерусское население, мы знаем, членилось на села (которых было больше всего), объединенные часто в патронимические коллективы, сменяемые постепенно соседскими коллективами (соседской общиной — вервью), они составляли погост-область, со своими «центрами-погостами». Погосты, в свою очередь, объединялись в более крупные объединения и т. д. Вержавляне Великие, говорит наш источник, состояли из девяти погостов, которые платили подати около 100 гривен каждый. Это дает нам право, исходя из этой суммы, приблизительно представить, какие топонимы отражали в нашем списке погосты, хотя нельзя забывать, что погосты Вержавлян были самые большие, либо, во всяком случае, самые платежеспособные. Помимо погостов, наш источник называет еще и села — Дросненское, Ясенское, Моншинское, и сюда, по-видимому, нужно добавить Свирковы Луки — все это были села княжеского домена3), почему они и попали в источник (с недомениальными селами княжеская канцелярия непосредственно дела почти не имела). Устав Ростислава подтверждает существование в Смоленской земле патронимических коллективов — наследия прошлой родо-племенной эпохи, открытых не так давно М. О. Косвеном и зафиксированных М. В. Битовым на русском севере4). Эти родственные по происхождению коллективы образовались в результате сегментации патриархальных общин и длительное время сохраняли в той или иной форме «хозяйственное, общественное и идеологическое единство» и имели также общее наименование, восходящее к имени? общего предка. «В славянских языках, — пишет М. О. Косвен, — это имена с окончаниями на «ичи», «овичи», что находит, — указывает он, — греческие, англо-германские, латинские и другие параллели»5). В отличие от простых сел с наименованиями чаще всего, видимо, на «ое» (вполне возможно, что Свирковы Луки именовались, как и теперь, вторым названием: Свирколучье), патронимические [95] коллективы носили названия типа Воторовичи, Жидчичи, Погоновичи. Наименования эти принадлежали, мы сказали, прошлому, и к 1136 г. эти коллективы составляли одно целое с соседской общиной, объединенной уже по территориальному принципу, а не родственному. Если села были мелки и не отражались в дани смоленских князей, то Мирятичи и Жидчичи были мельчайшей единицей обложения, платившей в Смоленск 10 гривен. Соседских общин с патронимическими наименованиями в Смоленской земле, нужно думать, было множество, но все они были, видимо, мельче этих двух, и только Воторовичи, уплачивавшие 100 гривен, очевидно, их сильно переросли и стали погостом.
Слово погост понималось в древней Руси и как определенный округ-волость и как центр этого округа. Грамота Ростислава называет девять погостов Вержавлян Великих — самой крупной области, которая платила 1000 гривен, и каждый погост, следовательно, вносил около ста гривен. По-видимому, погосты-волости отражены в нашем источнике группой с топонимами, оканчивающимися на «а», «я», «ая», «ея». Самыми крупными здесь были Ження Великая (200 гривен), Каспля (100 гривен), самыми мелкими — Басея (15 гривен). Все эти наименования женского рода, все они прежде всего волости. Сюда же, по-видимому, условно может быть включена и волость Пацынь (30 гривен).
В некоторых случаях погосты объединились в коллективы погостов, в этом случае их наименование отражалось той группой топонимов, которые имели окончание на «е»: Вержавляне Великие (их было очень много, откуда и добавление Великие), Дешняне. Как многочисленны были дешняне, мы не знаем, но, видимо, их было немного, так как они смогли вносить князю лишь 30 гривен. Это были, мы видели, деснинские кривичи. Подобно полочанам (кривичам на р. Полоте), песчанцам (радимичам на р. Песчане), дешняне был термин, обозначавший некогда малое племя кривичей, как и Вержавляне (кривичи у оз. Ржавец, Вержавец). Можно полагать, что ранее все население днепровских кривичей состояло из таких «малых племен», но теперь, к середине XI — началу XII в., они отошли в область прошлого и случайно сохранились в нескольких местах княжества.
Нам осталось разобрать последнюю группу топонимов на «ицы». В переводе на современный язык это Урочники (Врочницы), Бортники, Лодейники и Солодовники. Сюда же следует отнести, по-видимому, наименование БЪницы, т. е. Беники. Если «урочники» неясны по смыслу и можно предположить лишь, что топоним означал поселение, жители которого были связаны каким-то уроком и уроками6), то последующие три сомнения не вызывают: так именовались поселения с однородными жителями, посвятившими себя каким-либо промыслам — бортному, лодейному (о нем мы [96] читаем уже у Константина Багрянородного в X в.), солодовому. Мы теперь уже не знаем, кого в древности называли «бЪниками», но слово это явно существовало: бЪня по-древнерусски — баня7), «бенечка» в ярославских диалектах — вилка, «беньки» — в костромских — рогатки, вилы для снопов, «бянки» — «бЪнки» — также род вил8), наконец, Беницы — топоним, распространенный и в Белоруссии9). «Специализированные» поселения выделялись из общины, по-видимому, довольно поздно, и доход с некоторых из них смоленские князья даже включали в разверстку своих поступлений — так они попали в Устав 1136 г.
Пользуясь приведенными данными, очень условно (и с коррективами) можно наметить по ним организацию населения Смоленской земли накануне и в первые периоды выделения княжества.

1. Центры обложения

Торопец — 400 гривен, Витрин — 30 гривен, Былёв — 20 гривен
Хотшин — 200 » Добрятин — 30 » Доброчков — 20 »
Жабачев — 200 » Заруб — 30 » Копысь — 12 »
Жижец — 130 » Вержавск — 30 » Кречут — 10 »

2. Области обложения (бывшие малые племена?)

Вержавляне Великие — 1000 гривен, Дешняне — 30 гривен

3. Волости-погосты

Ження Великая — 200 гривен, Ветьская — 40 гривен, Путтино — 32,5 гривен,
Воторовичи — 100 » Искона — 40 » Басея — 15 »
Шуйская — 80 » Пацынь — 30 »


4. Поселения «специализированные» (с жителями, занимающимися однородной деятельностью)

Врочницы — 200 гривен, Лодейницы — 20 гривен. Беницы — 2 гривен,
Бортницы — 40 » Солодовницы —20 »

5. Крупные соседские общины (с патронимическими названиями)

Мирятичи — 10 гривен, Жидчичи —10 гривен, Погоновичи

6. Простые села

Дросненское, Ясенское, Моншинское, Свирковы Луки (Свирколучье)
Как видим, наименования древнесмоленских поселений, дошедшие до нас по письменным памятникам, тесно связаны с историей их жителей и в известной мере отражают организацию населения страны в XI—XII вв. Есть данные, позволяющие рассмотреть это явление детальнее.
Вопрос о верви и погосте в Смоленской земле. Как принято считать, переходной ступенью от родового коллектива к политической организация была община-вервь, организованная не по признаку родства, а по территориальному признаку. В письменных памятниках Смоленской земли (Устав Ростислава), мы видели, встречается термин погост, однако польскими исследователями Д. и А. Поппэ установлено, что в этом же документе прослеживается и община-вервь. Эта работа, опубликованная, к сожалению, [97] только по-польски, прошла в стороне от русской науки, а в единственном упоминании о ней на русском языке все дано слишком схематично10). Остановимся на этом интересном исследовании подробнее и внесем коррективы.
Д. и А. Поппэ, мы указывали, обратили внимание на текст Устава 1136 г. о Путтине, который как они установили, по своему характеру выпадает из всего стиля документа: «На Путтине присно платять четири гривны, БЪници — 2 гривны, корчмити — полпяты гривны, дедичи и дань и вира — 15 гривен, гость — 7 гривен, а из того святеи Богородици епископу три гривны без семи ногат». Исследователи Устава прежнего времени не замечали, что доход князя с Путтина высчитан суммарно («из того»), причем указывается лишь доля епископии, которая составляет 10% не от всей суммы (32 гривны 10 ногат), а от 26 гривен 10 ногат. Вглядываясь в текст пристальнее, авторы заметили, что последнюю выплату в Путтино вносил не населенный пункт, а «гость», т. е. категория населения. В тексте есть и «корчмити» — корчмари, возможно, тоже не топоним, а категория жителей. То же и с дедичами. По П. В. Голубовскому, топоним Дедичи, жители которого платили в Путтин, был на Соже («близкий» якобы топоним... Дедины!), что невероятно. Но дедичи вместе с тем — «реликтовая категория сельскохозяйственного населения, располагавшего наследственным правом на землю, известная западным и южным славянам»11), и поэтому можно думать, что категория эта, полагают Д. и А. Поппэ, существовала некогда и на Руси (дополним, что подобные топонимы у нас действительно известны). Идя этим путем далее, исследователи считают, что и Беницы не топоним, а испорченное при переписке в XVI в. «бъртницы» (бортники), либо «бобровники», но с этим уже согласиться нельзя. Возможно и была некогда производственная категория людей, именуемая бениками (о чем уже говорилось), но у Путтина они жили в с. Беницы, сохранившемся и теперь, возле которого был обнаружен культурный слой XII в.12) В заключение польские исследователи пишут о Путтине как о погосте, с которым связаны различные категории налогоплательщиков: «В пользу князя в Путтине собирались 32 гривны и 10 ногат, однако церковная десятина определена в 2 гривны и 13 ногат, т. е. 10% от 26 гривен и 10 ногат. Разница в 6 гривен объясняется весьма просто. Дедичи обязаны были князю (платить) дань и виру (т. е. штраф за убийство), вместе — 15 гривен, так как во введении к документу смоленский князь предварил, что дает десятину от всех (далее поименованных) даней, за исключением, между прочим, и виры, то совершенно очевидно, что именно она и была [98] изъята из общей суммы княжеского дохода с Путтина и уже затем была вычислена десятина. Дедичи из Путтина платили, таким образом, 9 гривен дани и 6 гривен виры»13). Далее авторы привлекают четвертую статью «Пространной Правды»: «Которая либо вервь начнет платити дикую виру, колико лтЪт заплатить ту виру, занеже без головника им платити»14)... и заключают, что «путтинские дедичи, находясь в верви, платят виру сообща и в рассрочку»15). Итак, если следовать интересным построениям Д. и А. Поппэ, Путтин (Путтино) оказывается перед нами важным центром-погостом, с которого дань шла не в какой-либо более крупный центр (как, например, в Вержавск в Вержавлянах Великих), а непосредственно в Смоленск. Путтинский погост организовался на базе одной соседской общины-верви дедичей (Вержавлянские погосты, платившие втрое более, объединяли, видимо, большее количество общин, что отметили и Д. и А. Поппэ), но, помимо старой вервной организации дедичей, основанной на сельском хозяйстве, погост этот был организмом, объединяющим и новые явления, он был «многофункциональным сельским поселением XII в.» и получал дань в пользу князя с торга, с некоторых категорий ремесленников16) и даже с одного небольшого населенного пункта Бениц (о чем уже говорилось). Перед нами — погост, зафиксированный документом в момент его постепенного роста, когда старое в нем боролось с новым, а новое ставило его на путь образования города, которым, однако, этот погостский центр так и не стал, и мы его не видим в грамоте «О погородьи» 1211—1218 гг., где поименованы все смоленские города17).
Чем объяснить, что в отличие от большинства погостов (например, погостов Вержавлян), плативших дань в свои центры, путтинский погост вносил непосредственно в Смоленск, где даже точно знали, с кого эти доходы в погост поступали? Разверстка доходов, подобная той, которая попала в Устав Ростислава, для нас драгоценна, так как она показывает, такой род документов был в центрах, куда сходилась дань с погостов, например в Вержавлянах Великих (в Вержавске). Там точно знали, каково население погоста, кто платит дикую виру, количество вервей и т. д. Не приходится сомневаться, что путтинский погост платил 32,5 гривны непосредственно в Смоленск, потому что в этой отдаленной «вятическо-голядской» стране пунктов обложения было слишком мало и они (как, например, Искона, Добрятино) были связаны со Смоленском непосредственно. Расчеты с Путтиным были особенно сложными из-за разнородности его населения, и княжеская канцелярия предпочитала иметь у себя подробную роспись доходов с этого погоста. Развивая свои наблюдения, названные польские исследователи предлагают видеть аналогию путтинского погоста [99] в археологических памятниках, открытых В. В. Седовым на р. Березинка к востоку от Смоленска.
Действительно, на примере березинских памятников В. В. Седову удалось проследить историю и топографию одного смоленского погоста-волости18). «Вместо более раннего селища (Березняковского) с площадью около 0,75 га, к которому примыкал курганный могильник (16 насыпей), в начале XI в. в одном километре от него вырастает и функционирует до XIII в. новое большое поселение с площадью около 6 га (Яновское селище) с собственным некрополем (около 200 курганов). Помимо следов типичной крестьянской застройки, здесь открыты остатки двух построек значительных размеров (одна из них 12*5 м), которые интерпретируются как постройки княжеской администрации или, возможно, служащих для хранения натуральных даней. «Однако, — дополняют авторы, — с тем же успехом можно предположить, что это могли быть корчмы, а в самом же Яновском селище — тип поселения, приближающийся к Путтину»19). Я не убежден, что последнее предположение справедливее, чем то, которое предлагает В. В. Седов, так как мало вероятно, что маленький приток Днепра Березинка лежала на торговом пути и через нее ездили купцы, пользующиеся корчмой, как в Путтине, но это и не так важно. Исследования археолога нам показали топографию небольшого погоста-округи, охватывающего небольшую речку длиной, как отметили Д. и А. Поппэ, в 7 км, показали смену, по-видимому, центра соседской общины с курганным могильником и святилищем податным центром-погостом — значительно большим поселением, связанным непосредственно с княжеской данью. Археологические исследования на территории погоста-волости Путтина и поиски самого Путтина (вблизи Бениц) — одна из интереснейших задач археологов ближайшего будущего.
В Уставе Ростислава нет больше погостов с такой подробной разверсткой доходов, которые получает князь, но есть погосты, несколько его напоминающие. Копысь, например, собирала полюдья 4 гривны, с перевоза 4 гривны и столько же с Торга (т. е. Торг, как и в Путтине, там был отдан в аренду). К этим 12 гривнам прибавлялись доходы с корчем: в отличие от далекого Путтина, который Смоленску было трудно контролировать, корчемная дань здесь в аренду не отдавалась. Копысь была на бойкой торговой дороге, к перечисленным доходам прибавлялось еще и мыто — плата за провоз товара. Его также собирали княжеские чиновники, а не арендаторы.
Подводя итоги, нужно отметить следующее. Основу населения Смоленской земли IX—XIII вв. составляло сельское население, состоящее из больших и малых семей и объединенное в соседские коллективы — верви20). [100] Коллективы эти прослеживаются здесь как по материалам письменных источников, так и по данным археологии. Власть над общиной-вервью (вервями) объединял в себе погост. Вопреки мнению Н. Н. Воронина21), термин погост тесно связан «с гостьбой и остановками князей в полюдье»22). Используя сложившиеся ранее центры, князь приезжал в них за своими-данями, а затем основал там пункты по ее сбору. Таким пунктом в Смоленской земле был Путтин (возможно, Путтин23) — центр, Путтино — волость?), который был многофункциональным поселением, объединившим вервь дедичей, поселок (вервь?) Беницы, некоторые категории ремесленников и арендаторов Торга. Археологические исследования вблизи Смоленска показали, что варианты таких погостов-волостей были и в других землях Смоленской земли.

Дань и ее роль в разложении кривичской общины

Дань была наиболее ранней формой эксплуатации Киевом свободных общинников Руси24) Первоначально она налагалась наездами князей, которые носили случайный характер, затем наезды участились, стали регулярными, и, наконец, общинники были вынуждены платить ее ежегодно и часто вне зависимости от посещения князя или его чиновников. Так осуществлялось в общей форме закабаление свободных общинников. Дань из контрибуции (от случая к случаю) стала данью — феодальной рентой. Процесс смены дани-контрибуции данью-рентой был длительным и, как указал Л. В. Черепнин, точной датировки не имеет.
Варяжская дань. Не приходится сомневаться, что родоплеменная кривичская знать конца IX—X вв. (по материалам курганов) жила за счет эксплуатации местного населения, но об этом можно только догадываться. В нашем распоряжении имеются сведения лишь о внешней дани, которая выплачивалась кривичами сначала варягам. Как это произошло?
Слабая плодородность почв Скандинавского полуострова поставила его разрастающееся население в VII—VIII вв. перед угрозой голода и, как известно, стала причиной переориентации жителей на занятия торговлей и грабежом в чужих странах25). Традиции мореплавания шведов отмечались еще Тацитом26), скандинавы бороздили моря и в IX в. оказались и на Руси. «Имаху дань варязи изъ заморья на чюди и на словЪнех, на мери и на всЪхъ кривичЪхъ», — говорит летописец под 859 г. На радимичей [101] варяжская дань, видимо, не распространялась, там, судя по продолжению этого же текста, ее «козари имаху»27). Племенная граница между смоленскими кривичами и радимичами, следовательно, разделяла тогда даннические интересы варягов и хазар в русских землях.
Племенным центром смоленских кривичей, судя по летописи, был Смоленск («их же градъ есть Смоленскъ; тудЪ бо сЪдять кривичи»28)) расположенный в IX—X вв. на месте современного Гнездова, в 10 км ниже нынешнего Смоленска29). По данным археологии, это был, как и писал летописец, крупный центр, знакомый к тому же хорошо скандинавам. Если верить летописи, в 882 г. он был взят двигавшимся в Киев Олегом, который значительно укрепил даннические отношения кривичей: «Олегъ нача городы ставити, и устави дани словЪномъ, кривичемъ и мери и устави варягомъ дань даяти от Нова города гривенъ 300 на лЪто, мира дЪля, еже до смерти ЯрославлЪ даяше варягомъ». Новгородская летопись уточняет: дань варягам платили не только Новгород, но и словене, кривичи и меря30).
Как собиралась варяжская дань с кривичей? В. Т. Пашуто полагает, что варяги, не имевшие, как он думает, среди покоренных для дани племен опорных пунктов, «совершали набеги, «приходяще из заморья». Эта дань платилась от мужа, т. е. ни племя, ни род, ни даже большая семья уже в оклад не шли»31). Как при такой стихийной системе обирания населения (когда жители, несомненно, прятались в лесах) получался доход от мужа, он не объясняет, но очевидно, что сбор дани с каждого жителя был возможен лишь при тесном контакте варягов с верхушкой общин (где это только и могли знать). В интересующее нас время у кривичей существовала система погостов раннего типа — административно-религиозных центров общин32), куда стекалась, помимо других сборов, видимо, дань, предназначавшаяся воинственным норманнам. Позднее, когда дань шла уже в Киев, погосты приобрели твердое «новое назначение — административно-фискальных округов»33). Контакт иноплеменных даньщиков со старейшинами погостов был обычным явлением и намного позднее34). Присмотримся к летописи, где есть важный и развернутый во времени материал. Словене, кривичи, меря и чудь, узнаем мы, сначала жили родами, т. е. «большими родственными коллективами, со своим внутренним управлением»35) и платили дань варягам. Затем, восстав против них, они [102] «изгнаша я за море», после чего якобы убедились в несостоятельности собственного управления и вызвали варягов опять. Последние два факта имеют дату 862 г., и все предыдущее, следовательно (первая дань варягам) , выплачивалось ранее, очевидно, в середине IX в.
Итак, с изгнанием варягов у интересующей нас ветви кривичей начался период развития, когда «нача сами володети и города ставити». Чем «володети» и для чего «города ставити»? Владеть, несомненно, не земельными участками, которых тогда на Руси было более чем достаточно. «Володение» самих кривичей здесь противопоставляется предшествующему «володению» варягов. Значит, термин «володети», охватывавший власть, суд, дань, в этом случае более всего относился к последней. Кто-то в среде кривичских племен теперь вместо варягов собирал дань и, очевидно, ставил укрепленные пункты для ее охранения. Так мы получаем первые, хотя и косвенные сведения о родоплеменной знати у словен, кривичей и других племенных объединений (о «нарочитых» и «лучших мужах», местных князьках), которая, по уходе варягов (а может быть, и при них), собирала дань со свободных общинников. Это была традиция, идущая с последних этапов первобытного строя36), явление привычное для населения, но все же вряд ли проходившее без конфликтов как с самими данниками, так и с общиной и с другими такими же собирателями дани в пограничных зонах (где интересы тех и других сталкивались). Это, видимо, и нашло отражение в лаконической фразе летописца «всташа сами на ся».
Существовали ли в середине IX в. варяжские пункты по сбору дани, или они появились лишь при Олеге? Здесь важен вопрос о скандинавских захоронениях на Руси, и прежде всего, как я уже предполагал, о погребениях скандинавских женщин37). Древнейшие следы скандинавской культуры мы находим уже в горизонте Е3 Старой Ладоги (конец VIII — начало IX в.38)), и далее по пути на Волгу — в Тимиревском комплексе под Ярославлем39), также по пути на юг — близ Торопца и в гнездовском Смоленске, где обнаружено более всего скандинавских вещей на Руси. В остальных пунктах Руси (Чернигове, Киеве, на Оке и Десне) они появляются не ранее X в.40) Скандинавские женские захоронения известны в Ярославском Поволжье, в юго-восточном Приладожье, близ Старой Ладоги, в Гнездове. Ясно, что жен варяжские купцы за море не возили. Это не были [103] и купеческие наложницы, как полагает Д. А. Авдусин41): Гнездово — самая южная точка погребений скандинавок42), и невероятно, чтобы наложниц возили не далее этого пункта. Г. Арбман предполагал, что в юго-восточном Приладожье мы имеем дело с мирной крестьянской колонизацией шведов43), но и это кажется мало вероятным, так как подобные захоронения, как сказано, встречаются и в других, отнюдь не «крестьянских» местах (например, гнездовский Смоленск). Тонкий и осторожный исследователь Г. Ф. Корзухина напомнила, что в «восточной части северной Прибалтики на финнских и балтийских землях отдельные группы норманнов появились еще в вендельское (довикингское) время, — и заключала, — что, видимо, и Южное Приладожье в этом отношении не было исключением». Однако, «что привело норманнов в Ладогу в VIII в. и кто они были по своему социальному облику», она полагала решать еще рано44). Мужские и женские погребения скандинавов в урочище Плакун под Ладогой она трактовала как «могилы выходцев из Скандинавии, живших здесь постоянно и даже с семьями»45). Но что делали эти семьи в нашей стране, исследовательница не решила. Вместе с тем, как я уже указывал46), норманнские погребения мужчин и женщин концентрируются в основном в трех землях: в Приладожье, в Ярославском Поволжье и в районе Гнездова — первоначального Смоленска, т. е. в области обитания словен, кривичей и мери, где, по летописи, как раз и собиралась варяжская дань. Отсюда вероятно предположение, что скандинавские семьи жили на Руси только в северных районах потому, что там собиралась скандинавская дань, что это были семьи групп чиновников, заведовавших поступлением дани с окрестных племен47). Их окружало поселение варяжских воинов, охранявших собранное и требовавших силой дани в случае сопротивления. Воины эти могли использоваться и другими способами. Здесь мы ближе к мысли Б. А. Рыбакова, предполагавшего существование «укрепленных лагерей» варягов рядом с русскими городами48). Не исключено, что в некоторых случаях варяги были основателями таких административных [104] пунктов сбора дани. Ранние поселения Тимеревского могильника, по мнению И. В. Дубова, «видимо, возможно связывать с первыми поселенцами скандинавского происхождения, уже в это время появившимися в ярославском Поволжье»49). В Михайловском и Петровском соседних курганных могильниках столь ранних скандинавских погребений нет; недавно выявлено Тимеревское поселение, синхронное древнейшим курганам IX b.:50) где был обнаружен и клад, зарытый в последней трети IX в.51), что вполне это подтверждает.
В раннем Смоленске, мы видели, также обитали варяжские семьи, как и в Тимереве. Однако в противоположность Тимереву, как и в Старой Ладоге52), первопоселенцами в Гнездове, кривичском племенном центре на Днепре, они быть не могли. Норманны использовали в своих разнообразных целях (транзитный центр на Пути из варяг в греки, центр сбора дани и т. д.) уже существовавшее до них поселение.
Возникает вопрос: как давно были созданы пункты сбора варяжской дани? Можно думать, что образованы они были не сразу. Сначала дань собиралась набегами варяжских дружин, и лишь позднее, укрепившись, варяги стали устраивать постоянные пункты сбора дани на месте. Так, видимо, и следует понимать летописца. В Повести временных лет второй редакции было сообщено, что варягам дань платили: чудь, словене, меря и все кривичи53). Однако в третьей редакции есть уточнение (воспринятое затем большинством списков летописей): варяги, оказывается, «приходяще» (из заморья) собирали дань, т. е. первая варяжская дань собиралась с помощью набегов54). Изменилось положение лишь с 882 г.: Олег был первым князем, который внес в уплату дани кривичами какую-то систему55). Он, видимо, не смог перевести всю дань, уплачиваемую варягам еще с середины IX в., себе (ее платили кривичи до смерти Ярослава) и, как все последующие князья X и первой половины XI в., должен был с этой данью считаться (не забудем, что он сам был по происхождению по матери варягом). Но Олег ввел, можно думать, какой-то регламент в выплату этой дани, дополнив ее и своей дополнительной данью, которую кривичи были обязаны платить в Киев сверх варяжских поборов. С хазарской данью радимичей Олегу было справиться значительно легче: он просто ее перевел на себя (885)56). Эту новую двойную дань, можно полагать, и собирали теперь чиновники на местах, жившие там с семьями под охраной особых отрядов. Если дружины Аскольда и Дира были слабы и Смоленск к дани [105] ими не был принужден (они завоевали лишь по пути в страну кривичей, что видно по кладам 40–50-х годов. IX в.57)), то поход Олега на Киев и создание огромного войска для этого стоил кривичам и другим племенам дорого и сопровождался жестокой борьбой. Возможно, что именно результатом этого сопротивления был зарытый (и не «востребованный») клад последней трети IX в. в Тимереве (1973 г.)58).
Киевская дань кривичей. О характере русской части дани кривичей и о способах ее взимания данных у нас почти нет. По Константину Багрянородному и нашей летописи, в X в. она собиралась с помощью походов князей в полюдье — в отдаленные центры земли. Дань, как мы знаем, иногда собиралась не один раз (что могло кончиться для сборщиков и плачевно — случай с данью Игоря у древлян). Можно думать, что в IX в. специальных податных центров в землях кривичей не было. А если они и были, то сборщики дани пользовались теми местными центрами-погостами, которые объединяли по тем или иным причинам окрестные села-общины (например, местное святилище и т. д.). У налогоплательщиков варягов и хазар существовала уже дифференциация населения. При убийстве князя Игоря древлянами выясняется, что среди населения был князь, также «лучшие люди» числом 20». Разложение соседской общины зашло, следовательно, достаточно далеко. На местную знать — лучших людей, по-видимому, и опирались все даныцики. Они не покидали местность, пока не получат все им причитающееся — так нужно понимать термин «полюдье) для IX—X вв. Лишь в XI—XII вв. походы в «полюдье» видоизменились и получаемый продукт именовался уже иначе.
Вопрос, обложения земель данью возник в 947 г., когда Ольга двинулась на Мету: «...иде Вольга Новугороду и устави по МьсгЪ повосты и дани и по ЛузЪ оброки и дани; и ловища ея суть по всей земли, знаменья и мЪста и повосты (..) и по Днепру перевЪсища и по ДеснЪ...»59). С этим текстом я сопоставил текст поздней Витебской летописи, основанной на недошедших до нас источниках, о походе Ольги в 947 г. (там ошибочно 974) из Киева в устье Витьбы и основание ею погоста Витебска60). Ольга миновала западную Смоленщину потому, что там население было освоено данью уже давно, в частности, Олегом. Двигаясь в глухие места Новгородской земли, для учреждения там центров обложения, Ольга обошла Смоленское княжество по дуге (Десна, Верхний Днепр, Западная Двина, Ловать, Мета). Погосты учреждались вне зоны полюдья, а Смоленск его важнейшее звено61). [106]
Доходы смоленского князя. Княжеские доходы, их рост и виды характеризуют уровень экономического развития страны и рассмотреть их крайне важно.
Первым смоленским князем, навязанным Смоленску извне, был сын Владимира Святого Станислав, прокняживший в Смоленске (Гнездовском, где найдена его тамга62)) несколько десятилетий и не оставивший после себя никакого следа63). Станислав, очевидно, мало включался в жизнь старинного торгового города, с варяжской данью не боролся (или не мог ее одолеть) и т. д. Его основной функцией, по-видимому, были осенне-зимние поездки к кривичам за данью и передача ее в Киев. Этими походами кормился он и его дружина. В те времена самостоятельный князь в Смоленске не был особенно нужен Киеву: после смерти Станислава новый князь туда не назначался 20 лет.
Все изменилось в 1054 г. Решение о выделении Смоленского княжения для сыновей Ярослава Мудрого осуществилось немедленно после его смерти. В этой ситуации вопрос о материальном обеспечении нового князя стал на очередь дня. Тогда же, мы видели, был составлен список княжеских доходов с подробным указанием, что и с каких центров причитается. Документ охватывал всего 5 пунктов в области древнейшей заселенности страны славянами (от Торопецких озер до Каспли и Вержавлян), два — на Верхней Волге, один — в центре страны и 4 — на ее востоке и юго-востоке (Вержавляне Великие — Былев, см. табл. 1). Основу дани составлял Путь из варяг в греки, где найдены варяжские погребения IX—X вв. (Гнездово, Новоселки, Торопец), и не приходится сомневаться, что это-то и были территории старой варяжской дани, собиравшейся с кривичей (как и с других мест) «до смерти Ярославли». Дань эта, отобранная у них позже, составляла основу дохода смоленского князя, к которой было приписано еще 8 пунктов. Далее князю предстояло уже действовать самостоятельно. Он и прибавил к своим первоначальным даням еще 5 пунктов внутри кривичских земель (Бортницы — Мирятичи, см. табл. 1): три в землях западных вятичей и одно — по соседству с ними (Дедогостичи). С захватом Заруба и Пацыни смоленская дань подошла вплотную к северным радимичам (о чем уже говорилось), однако до Ростислава Смоленского данническому подчинению подвергались далее только пункты внутри земли — на Верхней Волге, Протве, Днепре (Копысь).
Эпоха Ростислава Смоленского (1125—1159 гг.) ознаменовалась новыми явлениями в княжеских доходах. Как известно, XII в. был временем бурного развития феодальной вотчины на Руси. Крупнейшими вотчинниками были князья, и это все отразилось, безусловно, и в Смоленской земле. Рассмотрение доходов князя за 10 лет с 1116 по 1136 г. показывает, что данническое освоение смоленской территории продолжалось по-прежнему [107] (были основаны новые пункты обложения на Пути из варяг в греки (2), верхней Волге. Протве и т. д.), но одновременно были захвачены огромные сильно заселенные земли северных радимичей, в землях которых определили всего два пункта обложения с ничтожной данью (по 10 гривен) на р. Соже (Кричев и Пропошеск). Начавшееся там вскоре построение крепостей Ростиславля, Мстиславля и, возможно, Изяславля (по именам смоленского князя, его отца, необычайно им чтимого, и ближайшего союзника — брата) указывает, что земли эти Ростислав оставил за собой, в качестве своих особых домениальных владений, передаваемых не всякому князю, сидящему в Смоленске, а по наследству64). У нас нет возможности установить домениальный доход Ростислава — он был, несомненно, очень велик, но его появление, видимо, сигнализирует новое: дань с 34 центров земли отныне была государственным княжеским доходом и поступала к нему только как к сюзерену страны и пока он им был. Домениальные же земли и доходы с них переходили к княжескому роду навсегда. Л. В. Черепнин говорил о таком расчленении княжеских доходов, и главным образом в более позднее время65). В самом деле, для ранних периодов нашей истории трудно расчленить то и другое, но здесь, нам кажется, удалось датировать такое расчленение: оно совпадает с появлением домениальных владений князя и в Смоленской земле датируется второй третью XII в.
Какова же сумма княжеских доходов «государственной» части? Уже говорилось, что дани в Уставе высчитаны в гривнах серебра. Можно считать, что в 1430-х годах Ростислав получал с «государственных земель» (без Суздальско-Залесской дани, без колеблющихся доходов с не отдаваемых в аренду корчем, гостинного и торгового обложения) 3087 гривен серебра66).
Однако эта сумма — только часть доходов князя как сюзерена страны. Дань это только та их часть, которая делилась с новооткрытой епископией. Преамбула Устава называет несколько видов доходов, не поступающих епископу. Это — виры, продажи, полюдье, которые в отличие от Устава новгородского князя Святослава Ольговича Ростислав епископу не передавал. [108] В грамоте указаны были нормы обложения, установленные для обычного урожайного года («в сии дни полны дани»67)), и можно полагать, что в засушливые или дождливые годы в них вносились какие-то коррективы («по силе»). Любопытно проследить, как давно уже существовали нормы, близкие к тем, которые отражает наш документ? Установленный нами факт, что эти нормы здесь выражены в старых денежных единицах, позволяет беспрепятственно обратиться к временам более древним, предшествующим составлению нашего источника.
При перераспределении столов 15 июля 1077 г. на Волыни, Всеволод Ярославич получил Чернигов, а его бывший смоленский стол достался его сыну Владимиру Мономаху68). Не прокняжив и года в Смоленске, уже на Пасху 8 апреля 1078 г. благодарный Мономах торжественно въезжал в Чернигов, везя отцу на Красный двор солидный подарок: 300 гривен золота. Это 3000 гривен серебра — сумма огромная. Все денежное богатство минских князей, кроме потраченного ими на постройку трапезной в Печерском монастыре, составило 700 гривен серебра и 100 гривен золота (т. е. 1700 гривен серебра69)). Откуда же молодой Мономах мог получить столь крупную сумму денег для сыновнего подарка? Не забудем, что, кроме того, он должен был обеспечить своих собственных вассалов, слуг домена и княжеского двора. Б. А. Романов уже предполагал, что сумма дара была собрана Мономахом в Смоленской земле, исходя из суммы дани, которая была близка к этому дару70). Действительно, неурожайный год миновал уже давно (1075 г.), следующие два года были урожайными, и за осень 1077 г. Мономах мог собрать причитающуюся сумму в полном объеме, а зимой (1077 г. был в источнике мартовским) мог даже превратить ее в золотые слитки. Однако предшествующие наблюдения заставляют внести в слишком прямолинейное построение Б. А. Романова важные коррективы: в 1077—1078 гг. смоленская дань была намного меньше дани 1134—1136 гг.: она не собиралась с вятичей и голяди и взималась только с первых 17 пунктов списка даней (не выходя за пределы кривичей). По нормам 30-х годов XII в. она должна была равняться всего 2705 гривнам серебра, а в 70-х годах XI в. была, возможно, и меньшей. Где же Мономах добыл недостающие (по нормам XII в.) 295 гривен? Он был еще молод и мало вероятно, что эту сумму он мог дополнить личными «сбережениями». Ясно, что недостающая сумма была им покрыта за счет вир, продаж и, главное, полюдья, лишь упомянутых в источнике 1136 г., так как епископии они не поступали. Все сказанное заставляет нас предположить, что нормы обложения в 30-х годах XII в. были близки к нормам 70-х годов XI в. и за 40 лет особых изменений не претерпели. Процесс [109] их становления, видимо, приходится на начальные периоды княжеской власти в Смоленске — на вторую и третью четверти XI в.
Попробуем рассмотреть в общих чертах прочие княжеские доходы. Полюдье, видимо, особый доход князя, который он не делил с епископией. Я. Н. Щапов даже предполагает, что система его сбора отличалась от других сборов и именно это не позволяло делиться им с церковью71). Но, кажется, здесь было иначе: «люди» — свободные общинники72), полюдье в это позднее сравнительно время — осенний поход князя, именно в те отдаленные уголки земли, где общинники считали себя еще свободными от дани князю, но он уже числил ее по своей разверстке. Не случайно в тех случаях, когда полюдье «просочилось» в Устав Ростислава, дань не упоминается (Копысь, Лучин). Полюдье, таким образом, в 30-х годах выплачивалось только свободным населением. Кто не платил дани, тот должен был отдавать князю полюдье, и наоборот. Полюдье — это «даровая» дань со свободных (вспомним «осеньннее полюдье даровьное» грамоты Мстислава Владимировича и его сына Всеволода на с. Буйцы под Новгородом, 1125—1132 гг.73)). Наша археологическая карта скоплений древних поселений в Смоленской земле такие уголки, не платившие дани, вполне отражает. Их можно видеть, конечно, более всего в северной части земли; на р. Вязьме, где много курганов, на Лучесе (притоке Межи), на р. Пырышне у с. Оковцы и т. д. (рис. 5)74).
Сложнее с такими доходами, как «вира» и «продажа» — штрафы за убийство и оскорбление действием. Дедичи, мы видели, платили в Путтино «присно» 6 гривен с виры. Как ее можно было предугадать? Видимо, община иногда, отстаивая независимость от дани и не желая пускать княжеских даныциков, вирников и т. д., откупалась согласием платить виру постоянно. То же и относительно продаж — еще одного вида побора князя с населения.
Князь получал еще «общесмоленские доходы» — «корчмити», «торговое», мыто, гостиную дань, «перевоз», и, наконец, «суждале-залесскую дань» (о которой говорилось).
«Корчмити» — дань с корчем упомянута в Уставе 4 раза. Она взималась на восточных окраинах земли (Путтино), на западных (Копысь), на южных (Прупой) и северных (Лучин), т. е. во всех тех местах, где въезжали в страну со стороны, стояли корчмы с постоялыми дворами. Лишь в одном случае — в самой отдаленной части земли, на территории голядско-вятических земель, корчмари выплачивали точно установленную сумму — полпяты гривны (4,5 гривны, что было связано, видимо, с трудностями [110] контроля, и корчемная выручка была передана на откуп, в остальных — эти доходы зависели от доходов самих корчем).
«Торговое», т. е. дань с торга, упоминается в Уставе всего один раз. Взималось оно в Копыси. Как видно на карте (рис. 6), по цепочке курганов правой стороны Днепра, город этот, расположенный на левом берегу, стоял против ответвления от Днепра 60-километровой сухопутной дороги на Друцк (и далее на Полоцк). Днепр здесь летом мелок, и конница свободно его переходила в XVII—XVIII вв.75), в осеннее и весеннее время, очевидно, существовал перевоз, дававший князю известный доход. Доход получался с существовавшего здесь оживленного торга и княжеской корчмы. На разнообразие торговых операций, возможно, указывает «громадный» клад арабских монет, найденный вблизи Копыси у д. Застенок в 1901 г.76)
К «торговому» близка «гостиная дань» — дань за провоз товаров, упоминаемая в Уставе дважды (ее брали в Пацыни на Десне и еще восточнее на р. Болви в Оболви). Вероятно, эта же дань обозначена в источнике сокращенно, как «гость» (получалась в Путтине), а также «мыто» — дань за провоз товаров (в Лучине). Кажется неслучайным, что все эти торговые пошлины взимались на окраинах Смоленской земли, при въезде в страну.
Таковы были доходы смоленских князей исходя из Устава Ростислава Смоленского 1136 г.

Вече и князь в Смоленской земле

Вече хорошо известно на Руси в Киеве и особенно в северных и северозападных землях, в городах Новгороде, Пскове, Ладоге, Полоцке, Смоленске и т. д. Термин «вече» происходит, возможно, от слова вещать — говорить и связан с совещанием вообще. Оно применялось к самым разнородным явлениям77). «Вече» — народное совещание — уходит своими корнями в родо-племенные сходки. Вслед за предшественниками Б. Д. Греков рассматривает его как особый институт и выделяет три его стадии: «догосударственную» (вече в полной силе), «государственную» (эпоха Киевской Руси — вече почти не функционирует) и эпоху феодальной раздробленности (вече набирает вновь силу)78).
Смоленск входил, как сказано, в северный круг русских городов, существовал уже с IX в., и не приходится сомневаться, что в этом городе вече прошло все три свои стадии. Можно думать, что в докняжеском Смоленске, который был «силен и мног людми», вече было сильным и подчинялось старейшинам, о которых говорит летопись. Аскольд и Дир, [111] оставившие свои следы в Полоцкой земле, возможно, сжегшие и сам Полоцк79), к Смоленску подступить не решились.
Вече на второй и третьей стадии связано со смоленскими князьями, поэтому нам следует рассмотреть характер княжеской власти в Смоленской земле.
Смоленский князь, его положение и права. В конце X в. Владимир Святой сменил смоленских посадников, навязанных Смоленску Киевом еще при Олеге (882 г.), своим десятым сыном Станиславом. Сообщение это сравнительно поздних летописей достоверно, так как подтверждается, как уже говорилось, хроникой византийца Иоанна Скилицы (переписанной еще в X в. Георгием Кедриным)80). Более чем сорокалетнее его правление в этом городе ничем не ознаменовалось, при нем, очевидно, даже не была снята с кривичей варяжская дань.
Возобновление князей в Смоленске в 1054 г. ознаменовало новую эпоху в истории земли. Как утверждались князья в Смоленске, мы не знаем. Известно лишь, что первые два князя — сыновья Ярослава Мудрого — прокняжили там не более трех лет каждый и потом внезапно скончались, а город был якобы разделен на три части81), правда, ненадолго. Можно думать, что при этих первых князьях смоленского княжества (оно было организовано лишь теперь) была отстроена и княжеская цитадель выше Гнездовского Смоленска, на высоких отрогах гор левобережья Днепра (место современного Смоленска)82). Старый город был силен, и без нее князья борьбы с ним не выдерживали.
«Владельческие судьбы» Ростиславичей подробно изучены А. Е. Пресняковым83). Родоначальник их — Ростислав — получил Смоленск в год смерти деда — Владимира Мономаха (1125 г.). Вместе с братом Изяславом он был носителем политики Мстиславичей (A. Е. Пресняков). Очевидно, не желая дробить княжества и тем его необычайно ослабить (что произошло только что с Полоцкой землей), Ростислав Мстиславич выделил сыновей Рюрика и Давыда, дав им владения в Южной Руси, а Смоленск получил старший сын Ростислава Роман. Этот город стал «не старшим столом среди территориальных владений данной княжеской семьи, а столом старейшего в их среде».84) Младший сын Ростислава Мстислав получил Торопец — крупнейший после Смоленска город княжества [112] (см. ниже). После смерти Романа в Смоленске садится не его сын, как казалось бы логичным, а брат — Давыд Ростиславич. Рюрик же Ростиславич, наследуя столы в южнорусской земле, от претензий на Смоленскую землю отказывается, хотя он и пережил смоленского князя Давыда. «Смоленские князья, — писал А. Е. Пресняков, — кончают XII в., не водворив в своей вотчине начал отчинного раздела, не введя у себя частно-правового семейного наследования. Преемство в старшинстве, постепенно искажаясь, дожило у них до исхода рассматриваемого нами исторического периода»85).
Смоленский князь является, безусловно, первым лицом в земле. Он руководит дипломатическими отношениями, издает постановления, утверждает договоры. Многое им решается, как увидим, с согласия веча, но военными походами, вопросами войны и мира руководит безусловно он. Он главный военачальник, которому подчиняется не только своя дружина, но и все смоленские ополчения. Впрочем, бывали случаи, когда последние устраивали во время похода свое вече и его решение определяло судьбу похода (как было с князем Давыдом, который вынужден был среди пути возвратиться в Смоленск, так как этого требовало, по-видимому, его войско)86). П. В. Голубовский был прав, когда указывал, что случаи, подобные этому, происходили редко и, по-видимому, тогда, когда, поход вызывался не интересами Смоленской земли, а династическими соображениями князей87) .
Помимо случаев, оговоренных в Уставе Ростислава, князь представлял высшую судебную инстанцию. Епископ по Уставу в своем суде осуществлял семейное и брачное право и лишь в особом случае уголовное (отправление)88), княжеский суд осуществляет остальные отрасли права: ему были подсудны дела, касающиеся крестьян, он урегулировал конфликты из-за земли бояр, крупной церковной знати, князей-вассалов, и, можно полагать, князь вершил суд на местах во время объезда своих земель89). В юрисдикции князя были все тяжбы с иностранцами (см. Договор 1229 г.). За отправление суда ему шли пошлины, виры и т. д. Вира даже планировалась.
У князя была разветвленная сеть чиновничьего аппарата: тиуны («тиун княжий городской», тиун на волоке и т. д.) — сборщики налогов, детские (исполняли решение суда90)), куноемци (вид сборщиков налогов и других поступлений князю, которым запрещалось «урывать бороду»), П. В. Голубовский отождествлял их с таможенниками91). Не приходится сомневаться, что тиуны назначались самим князем. Важным лицом был [113] тысяцкий, а за ним сотский. В 1159 г. должность тысяцкого занимал Внезд, в 1195 г. — Михалко. Это был высший воинский чин, назначаемый самим князем. П. В. Голубовский полагает, что сотский выбирался на вече, так как это было при посылке сотского в Ригу и на Готский берег. Но это мало вероятно: вече могло выбрать сотского для поездки в Ригу, уже давно назначенного в качестве сотского самим князем.
Вече и князь. Вопрос о взаимоотношениях веча и князя в Смоленской земле поставлен уже давно. Наиболее подробно он разработан был П. В. Голубовским, но не все выводы его можно принять. Изучение вопроса он начинает с Устава Ростислава, во второй фразе которого видит указание на вече: «Приведох епископа Смоленску, здумав с людми своими». Подкрепление мысли он видит также в конце документа: «Да сего не посуживаи никто же по моих днех, ни князь, ни людие...»92). Термин «люди» действительно употреблялся для наименования «широких слоев населения»93) и, может быть, чаще — низших классов. Однако обозначало оно и просто людей. «Люди свои» — явно не вече, а ближайшие советники князя. О каких «людях» во втором случае ведется речь, неясно. Непременно ли о вече? Так или иначе, для нас очевидно, что в эпоху Ростислава вече было, но роль его еще не была столь могущественной, как впоследствии и как считал Голубовский (оно якобы решало вопрос о создании в Смоленске епископии, т. е. имело законодательные функции). Данные о смоленском вече мы получаем лишь во второй половине XII в., когда на смоленском столе сидели сыновья Ростислава. О столкновениях Романа Ростиславича со смолянами свидетельствует плач его княгини после его смерти (1180 г.): «...многия досады прия от смолян и не видЪ тя, господине, николи же противу ихъ злоу никотораго зла въздающа...»94). В чем заключались эти трения, мы не знаем, но летопись сохранила лишь известие, что в 1175 г., во время княжения Романа Ростиславича в Киеве, «смолянЪ выгнаша от себя Романовича Ярополка (оставленного на княжение в Смоленске отцом), а Ростиславича Мстислава вьведоша Смоленьску княжить»95). После смерти Романа при его брате Давыде атмосфера накаляется еще более. В 1185 г. смоляне делают вече в походе Давыда у г. Треполя, и, по их решению, князь вынужден возвратиться в Смоленск96). Это вече (хотя оно так в источнике и названо) лишь военный совет смолян, которые не желают слушать приказов своего князя, но оно весьма характерно для отношений Смоленска с Давыдом. В 1186 г. летопись говорит уже прямо о восстании смолян: «Въстань бысть Смоленьске промежи княземъ Давыдомь и смолняны и много головъ паде луцьшихъ муж». Это свидетельство находится в связи с новгородскими событиями, где только что «убиша Гаврилу Неревиниця, Ивана Свеневиця, и с моста [114] съвьргоша»97). Гаврила был братом новгородского посадника Завида — сторонника смоленского князя Давыда, к которому тот в минуту жизни трудную и «ушел»98). Трудно расшифровать, что это была за «въстань». Кажется только, что здесь идет речь о борьбе богатых горожан, возглавляющих вече («лучшие мужи»), с князем, и головы этих мужей и мужей князя гибли в борьбе. Крупная роль смоленского веча выступает в тексте летописи 1190 г. Святослав Всеволодич имел «тяжу» с Рюриком и Давыдом Ростиславичами и с «Смоленской землею»99). «Земля» эта, следовательно, была самостоятельной силой, с которой необходимо было считаться, как и с князем. Столкновения Давыда со смолянами продолжались. В 1195 г. Олег Святославич писал в Чернигов братьям о победе над полком Давыда и дополнял: «сказывають ми и смолнян изыимани, ажь братья ихъ не добрЪ с Давыдомъ (живут)»100). В XIII в. роль горожан особенно усиливается. Под 1214 г. читаем о распре, проходившей через Смоленск рати новгородцев («бысть распря со смолянами и убиша смолянина»101)). В еще большей мере это подтверждается в договоре Смоленска с Ригой 1229 г., который составлен явно с участием смолян102). В 1222 г. полоцкий Святослав Мстиславич (сын Мстислава Романовича) сносится со смолянами, предлагая сесть у них на стол, но вече его отвергает103). В 1239 г. князь Ярослав захватывает Смоленск и, сажая Всеволода на смоленский стол, вынужден «урядить смолнян»104). «До последних дней самостоятельного существования Смоленска вече является главой земли наравне с князем, и если вечу приходится уступить, то только после энергичного с его стороны сопротивления под давлением внешней силы», — писал П. В. Голубовский и был, несомненно, прав105).




1) Lowmiański Henryk. Początki Polski, t. 3, Warszawa, 1967, s. 89, 90; Ловмяньский Г. Основные черты позднеплеменного и раннегосударственного строя славян. — В кн.: Становление раннеславянских государств. Киев, 1972, с. 9
2) Алексеев Л. В. Устав Ростислава Смоленского 1136 г. и процесс феодализации Смоленской земли.— Słowianie w dziejach Europy, Posnań, 1974.
3) Алексеев Л. В. Домен Ростислава Смоленского. — В кн.: Средневековая Русь. М., 1976.
4) Косвен М. О. Семейная община и патронимия. М., 1963; Витов М. В. Историко-географические очерки Заонежья XVI—XVII вв. М., 1962, с. 165 и сл.
5) Косвен М. О. Сельская община и патронимия, с. 111.
6) «Урок» — уговор, условия; определенное количество; плата; подать; налог; штраф; жалованье, оклад; иждивение; должность; срок, определенное время (Срезневский И. И., Материалы для словаря древнерусского языка. СПб., 1903, т. III; стб. 1258-1259).
7) Срезневский И. И. Материалы... СПб., 1893, т. I, стб. 120.
8) Далъ В. Толковый словарь живого Великорусского языка. М., 1955, т. I, с. 81, 159.
9) Например, с. Беница в Молодечненском р-не Минской области БССР.
10) Рорре D., A. Dziedzice na Rusi. — Kwartałnik Historyczny, Warszawa, 1967, N 1, s. 3-19. Поппэ А. В. К изучению древнерусской верви (тезисы). — В кн.: Польша и Русь. М., 1974.
11) Трубачев О. Н. История славянских терминов родства и некоторых древнейших терминов общественного строя. М., 1959, с. 70, 71.
12) Успенская А. В. Древнерусское поселение Беницы. — Ежегодник ГИМ. М., 1964. Это именно путтинские Беницы, ибо они расположены в Боровском районе Калужской области (как и Путтино).
13) Рорре D., A. Dziedzice..., s. 7.
14) Тихомиров М. Н. Пособие для изучения «Русской Правды». М., 1953, с. 88.
15) Рорре D., A. Dziedzice..., s. 8.
16) Поппэ А. В. К изучению древнерусской верви, с. 297.
17) Алексеев Л. В. Периферийные центры домонгольской Смоленщины. — СА, 1979, № 4.
18) Седов В. В. Сельские поселения центральных районов Смоленской земли (VIII—XV вв.). — МИА, 1960, вып. 92, с. 35 и сл., с. 134-142.
19) Рорре В., A. Dziedzice..., с. 13.
20) Щапов Я. П. Большая и малая семья на Руси в VIII—XIII вв. — В кн.: Становление раннеславянских государств. Киев, 1972; Он же. О функциях общины в древней Руси. — В кн.: Общество и государство феодальной России. М., 1975.
21) Воронин Н. Н. К истории сельского поселения феодальной Руси: Погост. Слобода. Село. Деревня. — Известия ГАИМК, Л., 1935, вып. 138, с. 20-36.
22) Романов В. А. Изыскания о русском сельском поселении эпохи феодализма. — ВЭКОРГ. М.; Л., 1960, с. 415.
23) Позднее центр назывался Путынь (Можайские акты. СПб., 1892, с. 198).
24) Черепнин Л. В. Русь: Спорные вопросы феодальной земельной собственности в IX—XV вв. — В кн.: Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В. Пути развития феодализма. М., 1972, с. 151 и сл.
25) Гуревич А. Я. Походы викингов. М., 1966, с. 34.
26) Тацит К. Сочинения в двух томах. Л., 1969, т. I, с. 371.
27) ПВЛ, 1950, т. I, с. 20.
28) ПВЛ, т. I, с. 13.
29) Алексеев Л. В. О древнем Смоленске. — СА, 1977, № 1.
30) ПВЛ, т. I, с. 20; НПЛ, с. 107.
31) Пашуто В. Т. Особенности структуры древнерусского государства. — В кн.: Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965, с. 85.
32) Мавродин В. В. О племенных княжениях восточных славян. — В кн.: Исследования по социально-политической истории России. Л., 1971, с. 52.
33) Черепнин Л. В. Русь..., с. 52.
34) Данилова Л. В. Очерки по истории землевладения и хозяйства в Новгородской земле XIV—XV вв. М., 1955, с. 208.
35) Щапов Я. Н. Большая и малая семья на Руси в VIII—XIII вв. — В кн.: Становление раннеславянских государств. Киев, 1972, с. 182.
36) Щапов Я. Н. Церковь в системе государственной власти древней Руси. — В кн.: Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965, с. 305.
37) Алексеев Л. В. О древнем Смоленске, с. 89.
38) Корзухина Г. Ф. О некоторых положениях в интерпретации материалов Старой Ладоги. — СС, Таллин, 1971, с. 16; Давидан, О. И. К вопросу о контактах древней Ладоги со Скандинавией. —Там же, с. 134-144; Клейн Л. С., Лебедев Г. С., Назаренко В. А. Норманнские древности на современном этапе археологического изучения. — В кн.: Исторические связи Скандинавии и России. Л., 1970, с. 239; Давидан О. И. Стратиграфия нижнего слоя староладожского городища и вопросы датировки. — АСГЭ, Л., 1976, вып. 17.
39) Дубов И. В. Ярославское Поволжье в IX ст. — Вестник ЛГУ, 1976, № 14.
40) Корзухина Г. Ф. Новые находки, с. 312.
41) Авдусин Д. А. Раскопки в Гнездове. — КСИИМК, 1951, вып. 38, с. 73-80.
42) Предположение Т. Арне о захоронении скандинавки в Киеве не подтвердилось (Каргер М. К. Древний Киев. М.; Л., 1958, т. I, с. 220).
43) Arbman H. Svear i östervikung. Stockholm, 1955, s. 40.
44) Корзухина Г. Ф. Курган в урочище Плакун близ Ладоги. — КСИА, 1971, вып. 125, с. 64.
45) Корзухина Г. Ф. Курган в урочище Плакун..., с 63.
46) Алексеев Л. В. О древнем Смоленске, с. 89.
47) Конечно, наша мысль о роли скандинавских женщин на Руси — всего лишь предположение, и будущие исследования покажут, насколько это справедливо. Сейчас можно лишь констатировать, что скандинавских женских погребений на юге Руси почти нет: Т. Арне указал такое погребение в Киеве, но это оспорено М. К. Каргером (Аrnе Т. La Snède et l’Orient. Uppsala, 1914, р. 56, 57; Каргер М. К. Древний Киев, т. I, с. 220), в Шестовицах под Черниговом среди 22 скандинавских погребений, женских также почти нет (Блiфелmд Д. И. Давниорускi пам'ятки Щестовiцi. Киев, 1977, с. 103, 104).
48) Рыбаков Б. А. Обзор общих явлений русской истории IX—XIII вв. — ВИ, 1962, 4, с. 37.
49) Дубов И. В. Ярославская экспедиция. — АО 1973 г. М., 1974, с. 51.
50) Там же; Дубов И. В., Кухарева Л. С., Чукова Т. А. Ярославская экспедиция. — АО 1974. М., 1975, с. 57-58; Добровольский И. Г., Дубов И. В. Комплекс памятников у д. Большое Тимерево под Ярославлем. — Вестник ЛГУ, 1975, № 2; Дубов И. В., Кухарева Л. С. Раскопки Тимеревского поселения. — АО 1976 г. M., 1975.
51) Добровольский И. Г., Дубов И. В. Комплекс памятников...
52) Корзухина Г. Ф. Курган в урочище Плакун..., с. 63.
53) ПВЛ, т. I, с. 18.
54) ПВЛ, 1950, т. II, с. 233 (комментарий Д. С. Лихачева).
55) ПВЛ, т. I, с. 20.
56) ПВЛ, т. I, с. 20, 21.
57) Алексеев Л. В. Полоцкая земля. М., 1966, с. 102, прим. О кладах в Смоленской земле, которые могут быть связаны с Аскольдом и Диром, говорилось выше.
58) Добровольский И. Г., Дубов И. В. Комплекс памятников у д. Большое Тимерево под Ярославлем. — Вестник ЛГУ, 1975, № 2, с. 65-70.
59) ПВЛ, т. I, с. 43.
60) Алексеев Л. В. Устав Ростислава Смоленского 1136 г. и процесс феодализации Смоленской земли. — In: Słowianie w dziejach Europy. Poznań, 1974, s. 102.
61) Попытка трактовки походов Ольги по-иному интересна, но, как кажется, вряд ли убедительна (Фроянов И. Я. Киевская Русь. Л., 1974, с. 46 и л.: Рыбаков Б. А. Смерды. ИСССР, 1979, № 1, 2.
62) Ширинский С. С. Ременные бляшки из Бирки и Гнездова со знаками Рюриковичей. — В кн.: Славяне и Русь. М., 1968.
63) По сведению византийской хроники Скилицы-Кедрина, Станислав и умер в Смоленске в 1036 г. (Шахматов А. А. Разыскания о древнейших летописных сводах. СПб., 1908, с. 89, прим. 2).
64) Алексеев Л. В. Домен Ростислава Смоленского. — В кн.: Средневековая Русь. М., 1976.
65) Черепнин Л. В. Русь..., с. 153-155.
66) Цифра доходов смоленского князя всеми исследователями определялась и определяется по-разному, и здесь необходимо внести ясность: Макарий называл 3080 гривен (что ближе всего к истине. Макарий. История русской церкви. М., 1853, т. III, с. 241); И. М. Красноперов — 3150 гривен (Красноперов И. М. Некоторые данные..., с. 348); Б. А. Романов и Я. Н. Щапов — 3000 гривен (см.: ПВЛ, т. II. Комментарий Б. А. Романова. М., 1950, с. 442; Щапов Я. Н. Княжеские уставы..., с. 136-150). Распространено и вовсе ошибочное мнение, основанное на неполном понимании источника: 4000 гривен, так как складывались доходы князя и епископа (в 1136 г. и в начале XIII в.) — (ПРИ, т. II, с. 45; см. также: Церковь в истории России IX в. — 1917 г. М., 1967, с. 53; Довженок В. И. О некоторых особенностях феодализма в Киевской Руси. — В кн.: Исследования по истории славянских и балканских народов. М., 1972, с. 100).
67) ПРП, т. II, с. 42. См.: Черных Н. В. Абсолютные даты деревянных сооружений древнего Смоленска. — МИСС, Смоленск, 1967, т. IV.
68) ПВЛ, т. I, с. 132.
69) ПСРЛ, т. II, стб. 492-493. Расчет отношения золота к серебру как 1:10; см.: Романов В. А. Деньги и денежное обращение. — В кн.: История культуры Древней Руси. М.; Л., 1948, с. 380; см. также его комментарий: ПВЛ, II, с. 442.
70) ПВЛ, т. II, с. 442.
71) Щапов Я. Н. Смоленский устав князя Ростислава Мстиславича. — АЕ–1962. M., 1963, с. 41.
72) Черепнин Л. В. Русь..., с. 168-170.
73) ПРП. М., 1953, т. II, с. 102.
74) Не исключено, что «полюдье» в XII в. имело и иной смысл: его взимали в Копыси, которая, мы видели, не имела даже населенной округи, и если это не ошибка составителя Устава (Алексеев Л. В. Устав Ростислава Смоленского..., с. 92), то здесь под этим термином понималась дань с «людей», населявших (или прибывавших для торговли в Копысь).
75) Трубницкие А., М. Хроника белорусского города Могилева. М., 1887, с. 49.
76) Россия, СПб., 1905, т. IX, с. 468.
77) Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В., Шутарин В. П., Щапов Я. Н. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965, с. 33.
78) Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1949, с. 348 и сл.
79) ПВЛ, I, с. 18, 19; ПСРЛ, 1965, IX, с. 9; Устюжский летописный свод. М.; Л., 1950,. с. 20. Как ни кажется сообщение это легендарным, но оно основывается на фактах: 1) поход на Полоцкую землю и ее разграбление подтверждается 4 единовременными кладами 40-60 годов IX в. (Алексеев Л. В. Полоцкая земля, 1956, с. 102, прим. 106). В самом Полоцке найдены следы пожара, близкого по времени (Штыхов Г. В. Древний Полоцк. Минск, 1975, с. 24, 25); 2) Севернее Смоленска также найден клад IX в.
80) Moravcsik Gy. Byzantinoturcica. Berlin, 1958, t. I, p. 273-4; Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908, с. 89-90, примечание 2.
81) ПСРЛ. СПб., 1851, т. V, с. 139; 1856, VII.
82) Алексеев Л. В. О древнем Смоленске.
83) Пресняков А. Княжное право в древней Руси. СПб., 1909, с. 139-143.
84) Пресняков А. Княжное право...
85) Там же, с. 143.
86) ПСРЛ, 1962, т. II, с. 647 (1185 г.).
87) Голубовский П. В. История..., с. 224.
88) ДКУ. М., 1976, с. 144, 145; Щапов Я. И. Смоленский Устав князя Ростислава Мстиславича. — АЕ–1962. М., 1963, с 41.
89) Новосельцев А. П., Пашуто В. Т. и др. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965, с. 69.
90) Голубовский П. В. История..., с. 225.
91) Там же.
92) ДКУ, с. 141, 144; Сергеевич В. И. Вече и князь. СПб., 1867; Голубовский П. В. История..., с. 214; это же повторяет А. А. Зимин (ПРП, II, с. 45).
93) Черепнин Л. В. Русь..., с. 168 и cл.
94) ПСРЛ, т. II, стб. 617.
95) ПСРЛ, т. II, стб. 598.
96) Там же, стб. 647.
97) НПЛ, 1950, с. 38, 228.
98) Там же. См. также: Янин В. Л. Новгородские посадники. М., 1962, с. 108, 109.
99) ПСРЛ, т. II, стб. 670.
100) ПСРЛ, т. II, стб. 692.
101) НПЛ, с. 53, 251.
102) Голубовский П. В. История..., с. 220.
103) Там же, с. 221.
104) ПСРЛ, т. VII, с. 144.
105) Голубовский П. В. История..., с. 222.

Деревня и вотчина


Сельские поселения

История древнерусской деревни домонгольского времени из-за скудости источников изучена еще весьма слабо. Курганы дают одностороннюю информацию; нужны сплошные археологические исследования остатков древнерусских селищ. Единственная работа подобного рода была проведена на ограниченной террритории в конце 50-х годов В. В. Седовым, получившим первый полноценный материал1). Территория, выбранная им для исследования, как отмечал П. Н. Третьяков, изобилует заболоченными местностями и малоплодородна. Там сравнительно мало деревень и почти нет феодальных усадеб2), поэтому выводы этой работы нельзя безоговорочно распространять на всю территорию Смоленской земли. Наиболее излюбленными местами расположения древнерусских поселений здесь были районы, где «в более или менее крупные реки впадают мелкие реки и ручьи». Подъемный материал позволил разделить селища к востоку от Смоленска на три хронологические группы: с лепной и раннегончарной керамикой (IX—X вв.), с гончарной керамикой, характерной для древнерусских курганов с ингумацией (XI—XIII вв.), с керамикой, не встречающейся в смоленских курганах (XIV—XV вв.). Размеры селищ ранней группы самые крупные — от 6,5 до 40 га. Небольшие селища появляются (начиная со второй группы) в XI—XIII вв. В. В. Седов объясняет это постепенное уменьшение сел тем, что славяне сначала заселяли территорию крупными группами и этими группами селились. Расцвет сельских поселений падает на древнерусский период — XI—XIII вв. На изученной территории центральных районов Смоленской земли оказалось 30 деревень IX—X вв., 89 — XI—XIII вв., 52 — XIV—XV вв.3) Но нельзя забывать, что цифры 30 и 89 весьма условны, так как прежние большие коллективы стали, по-видимому, дробиться, и количество поселков, следовательно, не было пропорционально увеличению числа жителей (чем сопровождается, обычно, расцвет деревенского хозяйства).
Детальные исследования В. В. Седова археологических остатков древнерусских деревень (селищ) привело его к важным выводам о том, что для центральной части Смоленской земли была характерна прибрежнорядовая постройка поселений, поселения же с кучевой застройкой, или [116] уличной, были особенно редки. Любопытны сравнения с наблюдениями этнографов, и в частности М. В. Витова, в глухих районах русских деревень на южном берегу Белого моря. Им установлено, что «по течению больших сплавных рек господствует рядовая прибрежная планировка, чаще однорядовая (...); в глухих водораздельных районах — беспорядочная, местами рядовая, ориентированная на юг, которая чаще встречается в отдалении от рек; наконец, в наиболее экономически развитых местностях, где большую роль играет сухопутный транспорт, преобладает уличная деревня»4).
Виды сельских поселений: погосты, села. Письменные источники сохранили, как известно, целый ряд наименований отдельных видов древнерусских сельских поселений, однако значение многих из них остается неясным. Это породило довольно большую литературу, где называются «погосты», «слободы», «села», «деревни», «жито» и пр. Летопись упоминает Дубровну — «селище в Торопецкой волости» (1234 г.)5); «селище», видимо, крупное село, но его соотношение с «погостом» и другими неясно.
«Погост» появляется в летописи уже в X в. О существовании его в Смоленской земле известно лишь из Устава Ростислава 1136 г., который основывается на источнике середины XI в., и можно полагать, что тогда этот термин здесь существовал. Область «Вержавлян Великих» состояла из девяти погостов, возможно, что был и десятый — Вержавск, который в 1136 г. уже был самостоятельным центром, платил в Смоленск самостоятельную сумму, а дани с погостов были как-то пересчитаны6). Н. Н. Воронин некогда полагал, что погостом, с одной стороны, именовалась система поселений — сельская община, а с другой стороны — вид дани7). Нам ясно, что погосты существовали еще до феодализации, являлись центрами, объединяющими местное население, а позднее при феодализации они были использованы как центры обложения прилежащей к ним округи.
Термином «село» в древней Руси обозначали владельческие поселения феодалов. Из Смоленских сел XII в. известны по грамоте Ростислава 1136 г. села его домена — Ясненское, Дросенское, возможно также, что в названном документе имелись в виду и иные, например Моншино, землю которого князь передавал епископу, может быть, Погоновичи, хотя скорее это был погост8).
Термин «деревня», как известно, сравнительно поздний; он сменил собою, вероятно, «весь».
В. В. Седову принадлежит первая археологическая интерпретация всех этих названий, и мы приведем несколько его примеров. Бассейн р. Лосни, как выяснилось, сохранил остатки всего одного Белорученского [117] селища площадью 30 тыс. кв. м., в 600 м от которого находился, по-видимому, обширный курганный могильник. Напротив селища располагалось городище-убежище (без культурного слоя) с площадкой 37*58 м. Рядом — селище XI—XIII вв., а в округе, на расстоянии 1,5-5,5 км,+) было еще 5-6 остатков домонгольских деревянных поселений. По свидетельству этого автора, Белорученское селище — единственное в бассейне р. Лосни, имеющее лепную славянскую керамику IX—X вв. Оно, следовательно, в данном районе является древнейшим, откуда шло дальнейшее расселение славян в этом районе. Остальные поселения относятся ко времени X—XII вв., а некоторые и к XIV в.9) В. В. Седов полагает, что «в IX—X вв., когда (в Смоленской земле. — Л. А.) преобладали сравнительно крупные поселения, каждое из них соответствовало сельской общине». Белорученское селище автор предлагает считать погостом, выросшим на общинной основе. Другой такой же погост обнаружен им в бассейне р. Березинка, где найдено девять селищ с материалами древнерусского времени. Здесь удалось установить смену населения. Более раннее — Березинское селище IX—X вв. с прилегающим курганным могильником. В отдалении от него — Яновское селище — погост XI—XII вв., что, по В. В. Седову, связано с княжеской властью. Это был погост, собиравший теперь дань с соседских общин в пользу феодала. Общинный характер Березинского селища подтверждает, по мнению В. В. Седова, общинное святилище в среднем течении этой небольшой речки10).

Занятия сельского населения

Для домонгольского времени данных письменных источников нет, но есть свидетельства иностранцев XVI—XVII вв.11)
Земледелие, скотоводство, охота. В X—XI вв. почти везде в лесной полосе жители перешли от подсеки к пашне12), правда, подсеку было можно встретить в глухих местах и в XIX в.13) В XI в., как известно, рожь вытеснила просо. В смоленской феодальной усадьбе найдено: ячмень (78,4%), овес (15,4%), мягкая пшеница (6,2%) (городище Ковшары14)), случайные зерна ячменя, конских бобов (Воищина). Они есть и в крестьянских курганах (Маркатушино, Катынь15)), особенно много их в Бородинском [118] городище16). Обнаружены косы (Ковшары, Воищина, Бородинское), мотыга (Бородинское), жернова (хлеб мололся вручную).
Виды скотоводства в древней Руси не претерпевали больших изменений. Судя по костям животных, улучшалась лишь породность скота. В отличие от балтских аборигенов17) у местного населения в это время в скотоводстве стала доминировать не свинья, а крупный рогатый скот:

Вид животного Отдельные кости, % Особи, % Вид животного Отдельные кости, % Особи, %
Крупный рогатый скот 46,7 36,4 Лошадь 6,9 10,8
Свинья 36,7 26,2 Собака 1,1 64
Мелкий рогатый скот 3,3 20,00 Кошка 0,1 1,1
Есть свидетельства о наличии стада — колокольца для коров из раскопок в кургане у д. Слобода, из Мстиславля, в ряде городских памятников найдены и скребницы.
Видное место принадлежало охоте, не говоря уже о замках феодалов, охотилось, безусловно, и население деревни. Если судить по находимым в раскопках костям, более всего охотились на бобра, лося и лисицу. В одном позднем документе сказано: «...тыми разы Гаврило Полтевич послал люди свои до отчины своей до Пристары (Присмары?) бобров гонити; ино людей его перебили и сети бобровые и собаки поотнимали»18). На бобров, следовательно, охотились с сетями и собаками. Так было, очевидно, и ранее. О том, что именно крестьяне занимались охотой на бобров, говорит 32 статья «Устава о волоках» короля Сигизмунда-Августа 1557 г.: «А во всех пущах наших и общих, где прежде крестьяне наши бобров ловили, там и теперь по-прежнему ловить должны. А если бы где в реках и озерах наших бобры показались вновь, то и там крестьяне ловить должны, а за работу брать им пятого бобра или подбрюшек от каждого»19). Охоте на бобра в древности на Руси посвящено специальное исследование В. П. Кеппена, бобру в Смоленской земле — В. Н. Добровольского20). В грамоте «О погородьи» 1211—1218 гг. упоминаются под Дорогобужем «три гоны короткий», вероятно, бобровые. Есть сведения, что Посожье некогда было поделено на бобровые гоны: в жалованной грамоте Мстиславского князя Онуфриевской церкви говорится: «Дали есмо на церковь божию храму cв. Онуфрия берегы на Сожи гоны бобровые, почонши от Молотомля до [119] Лобковский рубеж по Сожу»21). Упоминаются «бобровые гоны» и на острове Западной Двины несколько выше с. Курино, на половине пути между Суражем и Витебском (1627 г.)22) и т. д.
Особым спросом пользовались шкуры медведя, охота на которого была распространена вплоть до XIX в. В верховьях Днепра, у его истоков, «множество медведей, — писал Д. Н. Анучин, — которые летом чуть не забираются в овсы, с которыми и вообще приходится встречаться нередко, рассказы о них здесь приходится слышать беспрестанно»23). Мясо медведя, видимо, охотно употребляли в пищу: его кости находят не только в культурных слоях древнерусских городов, но и в курганах (правда, уже за пределами Смоленской земли).24)
Медведей было много еще в XVII в., так, в 1675 г., заночевав 17 августа в 8 милях от границы Смоленской земли, Адольф Лизек писал, что «по причине опасности от медведей мы приказали часто стрелять и развели большие огни»25). Крестьяне охотились и на других животных, в частности на рысей, хотя кости этого животного не находят (рысь свежевали в лесу). Даже в XX в. рысей было много в лесной части Ельнинского уезда (леса Заболотской волости)26).
Рыболовство и бортничество. Через Смоленскую землю протекали основные русские реки, и рыбный промысел, поддерживавший человека, особенно в неурожай, был несомненно широко распространен, что подтверждают находки костей рыб и рыболовных снастей при раскопках. Свидетельство тому и топонимика: р. Жукопа по аналогиям из западнобалтийских языков, означает «Рыбная река»27), также наименование озера — Щучье (в XIX в. там были судаки, окуни, караси, но главным образом щуки28)). Река Молодой Туд славилась голавлями, окунями, щуками «замечательного размера» и лососями29). Устав Ростислава 1136 г. упоминает поставки князю рыбой, рыбу получал в 1211 г. и епископ («трои сани рыбы»). Бортничество также упоминается в Уставе (село Ясенское «и з бортником»). С этим связано и «осм капии воску». По Правде Ярославичей, воровство княжеской борти наказуется 3 гривнами серебра, а по Пространной Правде «разнаменовывание» (борти) каралось 12 гривнами серебра30). [120] В XIII и XIV вв. Смоленщина и Полотчина были основным районом развития бортничества31).
Производство. Деревня не могла соперничать с городом в производстве, оно было развито слабее и имело свою специфику: добывалась руда и вырабатывалось из нее железо. В Смоленской земле много болот, на которых «обильная ржавая плесень» (П. В. Голубовский), и много топонимов типа Ржавец, Ржава, Рудня и т. д. В 1850 г. в с. Ивановское Ельнинского у. были открыты большие залежи железной болотной руды32). Особенно богат железными рудами Вяземский у.33) В XVII в. в Смоленской земле было известно б месторождений руды по Днепру, 10 — по Вопи, 2 — по Угре, 1 — по Хмости, 2 — по Десне, 3 — по Уже и т. д.34) Если в XV в. Деревской пятине зафиксировано 700 «копачей» (1495 г.)35), то можно думать, что достаточно их было и в Смоленской земле и в более раннее время. Руда, добываемая из болот, низкого качества, железа она давала по сведениям Б. А. Рыбакова, от 18 до 40%. 42,9% железа дал анализ руды и на близких Смоленщине территориях (им. Вихря Сеннеского у. Могилевской губернии), однако рядом руда из им. Ляхи дала лишь 14,64% железа (анализы уральского горного управления)36). У Пропойска (Пропошеск) железо производилось еще и в XVIII и XIX вв., правда, «на крестьянски токмо нужды»37).
Не приходится сомневаться, что древний смоленский крестьянин занимался и лесопильным промыслом. Одна из смоленских берестяных грамот говорит о вывозке бревен. Из особо толстых стволов в X в. делали однодревки, о которых упоминается у Константина Багрянородного — «моноксилы». Существовало, несомненно, и смолокурение, что, возможно, и дало наименование столицы княжества — Смоленска. В 1865 г. возле деревень Толстобино, Селец и Прилепы якобы было найдено несколько курганных насыпей из смолы38), очевидно, запасы так и не употребленной в дело (?). Обилие гончарных глин успешно служило гончарству смоленских деревень. Еще в XIX в. изделие горшков было основным крестьянским производством. На всех раннесредневековых деревенских поселениях, исследованных В. В. Седовым, керамика была основным контингентом находок. В. И. Сизов был первым и пока почти единственным исследователем керамического производства на материалах гнездовских раскопок. Сейчас эти наблюдения требуют проверки, гнездовской керамикой занималась [121] Т. А. Пушкина.39). Существует мнение, что феодальные усадьбы керамическим производством часто не занимались: керамика покупалась, вероятно, у деревенских мастеров40). В Смоленской деревне были, несомненно, и другие производства. У д. Митяево близ Вереи в курганах найдены литейные формы41).
Расположение основной массы смоленских деревень именно в западной части земли, по Пути из варяг в греки, свидетельствует о роли обмена в жизни смоленской деревни. Села могли предлагать проезжим продукты питания, меха, воск, получая в обмен диргемы, готовые орудия труда, т. д.
В города деревня продавала кричное железо. О деревенской торговле свидетельствуют, мы говорили, ювелирные изделия, находимые в курганах к востоку от Смоленска (см. выше). Наиболее покупательной способностью обладали деревни в междуречье Болвы, Десны, Угры и Днепра, Днепра и Западной Двины42).

Социальный состав деревни

Основу смоленской деревни X—XIII вв. составляли, как и во всей Руси, «люди» — лично свободные общинники, которых становилось все менее. Положение их изучено все еще недостаточно43). Устав 1136 г. подробно перечисляет податные волости князя. Можно думать, что удаленные от этих центров селения у городища Оковцы (X в.), например, также в верховьях р. Молодой Туд, на притоках рек Межа, Лучеса, Белая, Обша, на верхнем Днепре, на р. Вязьме и т. д., от личной зависимости еще были свободны. Сюда могли внезапно завернуть княжеские вои и обложить жителей данью-контрибуцией, князь даже мог планировать «полюдье» с этих удаленных уголков, но население считало еще себя свободным и уступало лишь силе.
Наши источники упоминают несколько категорий населения. Устав Ростислава называет еще «истужников», которые населяли, помимо других крестьян, 9 погостов Вержавлян Великих: «у Вержавлянех у Великих 9 погостъ, а в тех погостех платит кто же свою дань и передмер истужници по силе, кто что мога».44) «Истужники» не встречается в других источниках. А. А. Зимин полагал, что это «быть может, лица, не участвовавшие в общинной раскладке податей», Т. А. Сумникова не дала объяснения этого слова, определив его лишь как существительное45). [122]
Наименование податного населения княжеских домениальных владений тоже не вполне ясно, как неясно и то, в каких формах получался с них княжеский доход. Л. В. Черепнин отмечал, что смерды княжеских вотчин весьма близки к положению княжеского холопа. «Эксплуатация смерда государством, а затем князьями-вотчинниками» — вехи на пути закрепощения населения в эпоху древней Руси 46). Закладничество — одна из форм перехода смердов-данников в разряд зависимого населения княжеского домена» 47), но наблюдения над историей Смоленской земли и ростом ее территории показали, что при Ростиславе значительная (если не основная) территория княжеского домена была получена путем насильного захвата части северных радимичей, два-три малых племени которых, как мы говорили, составили особую часть княжеской вотчины, удаленной от Смоленска 48).
Устав Ростислава называет два, очевидно, домениальных села, передаваемых князем церкви в 1136 г.: «село Дросенское со изгои и землею» и «село Ясеньское и з бортником и з землею, и с изгои». Заметив, что Ростислав жаловал церкви земли в разных местах, И. И. Смирнов пришел к выводу, что два названных села в домен не входили и Устав, следовательно, демонстрирует «факт превращения в земельные владения смоленского епископа общинных земель». А. А. Зимин показал ошибочность этого построения: эти села «резко отделены от основных смоленских земель и (как раз!) помещены среди тех, к которым применительно понятие «уезд княж». Причина «лоскутности» владений, передаваемых церкви, имеет, мы видели, свое объяснение»49). Если оба села были домениальными, то как же назывались их основные жители? Эти смерды на княжеской земле, видимо, были холопами50).
Изгоев также упоминает Устав Ростислава. Говоря о них, исследователи прежде всего обращаются к нему, ибо в нем «изгойство» выступает не как «юридический институт», а как «явление исторической действительности»51), но выводы у многих не совпадают. «Изгой» происходит от слова гоить — жить. Это лицо, следовательно, лишенное прежней жизни, но кем лишенное и куда затем приставшее? По И. И. Смирнову, это выходцы из свободных общин, перешедшие к другой общине, по Б. Д. Грекову, изгои это те, которые жили в селах церковных, княжеских, боярских; состав их сложен, наиболее часто они выходили из холопов через отпуск-выкуп, А. А. Зимин также связывает их с церковью52). В Уставе [123] Ростислава, мы полагаем, это смерды, порвавшие с общиной, став изгоями, стремились попасть под власть феодала в селах его домена, где они оказывались на полусвободном положении, но где их охранял господин. В селах феодалов, нужно думать, были и другие категории населения. Устав Ростислава называет нам прощеников и бортника в селе Ясенском. Возможно, что прощеники — несвободное население усадьбы, переданное церкви (феодал «простил» им их обязательства)53).

Вотчинные поселения

Письменные источники почти не сохранили сведений о возникновении смоленской вотчины, неясно, когда она возникла. Г. Ловмяньский справедливо полагает, что «села племенной знати, по всей вероятности, гораздо древнее, чем села князей»54).
До захвата Смоленска Олегом (882 г.) им правили старейшины — выходцы местной родоплеменной знати кривичей. Знать эта, без сомнения, уже владела собственными земельными угодьями и, богатства ее все возрастали. Сплошными разведками П. Н. Третьякова вблизи Смоленска среди других многочисленных поселений было выявлено много укрепленных замков ранних феодалов, которых в других частях земли, по свидетельству того же П. Н. Третьякова, гораздо меньше. В Краснинском районе, например, на крайнем западе левобережной Смоленщины по Днепру и его левым притокам Мерее, Луппе, Свиной, Лосвине он обнаружил десять городищ, из которых девять оказались раннесредневековыми замчищами, хотя некоторые имели и более ранние напластования55). Наблюдения исследователя были мною продолжены: в этих же районах постоянно находят различные вещи, которые можно связать со смоленской домонгольской знатью. Золотой змеевик из Краснинского у. (с. Ковшичи, 1888 г.), великолепный браслет-наручник с изображениями птиц в романских арочках (Романово Горкинского у., 1897 г.), клад домонгольского серебра из русла р. Луппы Краснинского у. (1853 г.), крест-энколпион из того же уезда (1892). Напомню село со знаменательным названием Княжево (Княжее) в Краснршском у., с большим сравнительно количеством богатых инвентарей в курганах56). П. Н. Третьяков верно объяснил скученность феодальных усадеб к западу от Смоленска большей плодородностью земель. В районах восточнее Смоленска или значительно южнее — по Сожу, Остру и Десне, несмотря на сравнительную густоту крестьянского населения древности, феодальных усадеб было гораздо менее. Земли [124] там были сильно заболочены (районы работ В. В. Седова по Наготи и т. д. ), либо слишком удалены от Смоленска (территории на трех остальных реках).

Княжеский домен

Княжеский домен историки Руси часто понимают по-разному. Говорят о домене «Русская земля» и о разделе его между Киевом и Черниговом (1024)57), о «черниговско-северском домене»58) и т. д. Под княжеским доменом мы понимаем личные владения князя, которые остаются за ним вне зависимости от занимаемого им княжеского стола и являются, следовательно, наследственной собственностью. Другой вопрос, когда эти личные владения князя возникают. И. Я. Фроянов приходит к справедливому заключению, что княжеский домен в X в. еще не существовал. О развитом домениальном хозяйстве мы читаем лишь в XI в. в Правде Ярославичей. Значит, XI в. — время формирования княжеского домена в южнорусских землях. Но это не везде так. В Смоленской земле княжеский домен начал возникать, очевидно, в XI в., когда было выделено княжество. Первый смоленский князь Станислав, направленный в Смоленск еще Владимиром Святым, был, как мы говорили, чисто номинальной фигурой, у него, вероятно, были свои владения, но о них и нет никаких данных. Этот князь не вмешивался капитально в местные дела и, можно полагать, лишь вживался в местную боярскую среду, хотя и прокняжил в Смоленске несколько десятилетий.
Положение изменилось в корне после организации для младших Ярославичей Смоленского княжества. Перед Вячеславом Ярославичем, несомненно, сразу же возник вопрос о его материальном обеспечении, о данях, видимо, и о личных земельных владениях, необходимых для прокормления княжеской семьи и т. д. В том же 1054 г. дань у варягов была отнята, что было, очевидно, первым условием существования нового самостоятельного59) княжества в то время. Дань тогда взималась только с 12 пунктов60) и доходы этого рода были, следовательно, намного скромнее, чем в XII в. Не был простым и вопрос о княжеских личных землях, поскольку земли вокруг Смоленска захвачены смоленской родовой знатью, «старейшинами»61) и князю удалось втиснуться в их владения, как мы показывали, лишь чересполосно (почему в XII в. смоленская епископия и получила земли вокруг Смоленска не компактным куском, а в разных местах)62). Чересполосные владения долго князя удовлетворять не могли, особенно при Ростиславе, семья которого была непомерно большой и в его [125] долгое княжение все разрасталась. Нужны были новые владения и не разбросанные, но компактные, пусть и в отдалении от столицы. Такие отдельно лежащие земли в XII в. были в Ростово-Суздальской земле, в Турово-Пинской, в Черниговской и, вероятно, в др.63) По мнению В. В. Седова, районы междуречья Двины — Днепра — Ловати — Волги были землями, освоенными смоленскими кривичами в IX—X вв. «Все (эти) наиболее платежеспособные волости расположены в той части,— добавлял он,— где известны длинные курганы и где, следовательно, славянизация края началась еще в середине I тыс. н. э.». Однако причины платежеспособности северо-западных земель Смоленской земли оппоненты В. В. Седова справедливо видели не в этом и не в особом плодородии их (доказана их меньшая плодородность в сравнении с землями южной Смоленщины), но в расположении на волоках великого водного пути64). Южные, сильно заселенные земли северных радимичей, по предположению Е. А. Шмидта, платили князю не непосредственно, как на севере, а через феодалов, их поселения нам неизвестны, так как в источник (Устав Ростислава) не включены. Н. Н. Воронин предположил, что разница в поступлениях с «Севера» и «Юга» — в меньшей христианизации населения юга65). Ближе всего к истине был, по-видимому, Е. А. Шмидт. Южные земли, присоединенные к Смоленску лишь между 1116 и 1136 г.66), платили смоленскому князю, но не посредственно через феодалов (как он предположил), а прямо самому князю. В раскладку же даней они не шли, так как земли, на которых жило это податное население, были личным княжеским доменом.
Не расчленяя княжеских доходов и полагая, что все это была княжеская дань, А. Н. Насонов показал, что «в первой половине XII в. явилась потребность у смолян укрепить свои права на территории радимичей, где смоленская дань дошла до Пропойска на Соже и до Зароя (Заруба. — Л. А.) на Ипути (Десне. — Л. А.) и образовались смоленско-черниговские рубежи». Оплот этого наступления исследователь справедливо видел в по-граничных с радимичами городах Мстиславле и Ростиславле, которые, «судя по их названиям, были построены только в первой половине XII в.»67). Эти наблюдения можно уточнить и развить. «Дань» проникла к северным радимичам лишь по их водным магистралям — Десне (Пацынь, Заруб) и Сожу (Кречут, Прупой). Она не была большой, и с большей реки — Десны — ее поступало больше (по 30 гривен), с меньшей же — Сожа — меньше (по 10 гривен). Мы видели, что северные земли радимичей были сильно заселены, а это означает, что дань с основной части сел в названных пунктах не собиралась. Они вносили только «свою» дань [126] как центры на путях сообщения. Прочие же села были захвачены князем себе немедленно после того, как все северные радимичи были присоединены к Смоленску. Центром этих земель стали княжеские города Мстиславль и Ростиславль, возникшие почти одновременно (возможно, Ростиславль немного ранее). О связи с князем свидетельствуют находки в том и другом городе — костяное навершие с княжеским знаком, близким Ростиславу Смоленскому, найденное в слое пожарища первоначального поселения (обгоревшим); также части деревянной чаши с рисунками воинов, «распревшихся» с князем68). В Мстиславле таких прямых находок, связанных с князем, не встречено, но есть предметы, возможно, имеющие отношение к князю: костяные пластины колчана с тонким резным орнаментом (XIII в.), подражающие кочевническим пластинам, но и с влиянием романского искусства69). Кажется неслучайным возникновение именно в этих княжеских городах (помимо Смоленска) не менее трех церквей, выстроенных из плинфы в конце XII — начале XIII в. — в период грандиозного каменного строительства в самом Смоленске. В крупном городе младших Ростиславичей — Торопце таких построек не возводилось. Мы уже отмечали, что предположение о компактной части княжеского домена подтверждается летописью: в 1154 г., узнав о смерти киевского князя Изяслава, Долгорукий немедленно двинулся в Киев, где сел его брат Вячеслав с Ростиславом Смоленским. У Смоленска его застает новая весть: «...брат ти умерл Вячеслав, а Ростислав побежен, а Изяслав Давыдович седить Киеве». Узнав это, «Гюрги поиде к волости Ростиславли. Ростислав же, слыша то ж тако, скупя вои своя многое множьство, исполця полкы своя и поиде противу ему к Зарою...»70). Новая весть заставила Юрия Долгорукого спешить. Он переменил маршрут и пошел «к волости Ростиславли»71), т. е. не к Смоленскому княжеству, в котором он уже находился, а к домениальным владениям Ростислава на юге страны, к Зарою (т. е. к Зарубу — Зароя в Смоленской земле нет, «Разрытый» же, принятый П. В. Голубовским, неверен по антитезе смысла). Показательно, что Ростислав пошел не вдогонку Юрию, как было бы, если бы он был в Смоленске, а против, навстречу. Значит, бежав через Любеч из-под Чернигова, [127] где он едва не погиб, Ростислав бросился в свои домениальные земли на юге Смоленской земли: это и была та «волость Ростиставля», о которой упоминает летописец. Здесь он собирал расстроенные войска и, узнав о движении Долгорукого через его домен, ринулся ему навстречу. Ясно, что суздальский князь, узнавший о событиях в Киеве, от Смоленска пошел кратчайшим путем, по которому через 16 лет везли самого умирающего Ростислава72).
Итак, в районе Десны были земли княжеского домена и земли эти соседили с территориями по Десне, платившими в Смоленск дань, а может быть, даже частично на них находили. Село Рогнедино, где умер Ростислав (1167 г.), было в даннической волости Заруб73), но принадлежало сестре Ростислава — Рогнеде. Соседний топоним Княгинино (именуемый ранее и Малым Рогнединым)74) также принадлежал, очевидно, ей. На поле у Рогнедина есть остатки каких-то построек из плитнякового кирпича («плитняк своеобразной формы»75)). Как я указывал, плитняком в Рославльском у. называли, судя по А. Ракочевскому, плинфы76). Крестьяне, видимо, распахивали землю, где стояла церковь из плинф, принадлежащая Рогнеде или ее потомкам.
Рост княжеского домена не ограничивался лишь южными территориями — росла и центральная его часть. В Уставе 1136 г. названа волость Мирятичи с малой данью в 10 гривен. Она прилегала с запада к землям центрального домена Ростислава и получила свое наименование от р. Мерея. В 1165 г. Ростислав (уже киевский) передал Василев и Красн «Романови Вячеславлю внуку»77). По упоминанию далее Витебска, ясно, что речь идет именно о смоленских городах, а не о киевских (как иногда думают, не углубляясь в источник)78). Современный смоленский город Красный — на р. Мерее, летописный Красн — в 12 км от него на притоке Мереи — Луппе79) (рис. 14). Неподалеку и Василев (усадьба декабриста [128]

 
Рис. 14 Городище Зверовичи — древнерусский «город» Красн (Краснинский район Смоленской области)
М. Пестеля). Близкое расположение этих двух пунктов и также «парой», как расположены одноименные города в Южной Руси (Василев на левом берегу Стугны, а Красн — на правом), наводит на мысль, что смоленские два города возникли не стихийно, были выстроены почти одновременно и по каким-то причинам получили наименования двух близко расположенных в Южной Руси городов. Как это могло быть? Замечено, что наименования некоторых городов Ростово-Суздальской земли повторяют названия городов Переяславской земли и земли далекого Галича и что связано это с Юрием Долгоруким, опиравшимся на поддержку войск Переяславского княжества, где обычно сидел один из его сыновей, и на тесный политический союз с галицкими князьями80). Так возникли наименования суздальских городов: Переяславля-Залесского, Галича, Звенигорода, Перемышля, Ярополча и Микулина. Подобное явление мы видим и в Смоленской земле, но наименования заимствуются здесь и в других местах. Если более ранний Заруб повторяет Заруб на устье Трубежа, то города середины XII в. повторяют наименования городов на Стугне и только Дорогобуж — Дорогобуж на Волыни. Какие же события середины XII в. в Южной Руси произвели столь сильное впечатление? Несомненно блестящий поход Изяслава и Ростислава Смоленского (и их дяди Вячеслава) на Юрия Долгорукого 1151 г.,. кончившийся позорным бегством Долгорукого и его сыновей на р. Руть.81) Краcн, правда, не назван в летописях, [129] но он был рядом с Василевым, и с ним наверняка были связаны также какие-то действия победителей (и может быть, именно смоленского князя). Дорогобуж волынский был связан с той же борьбой Ростиславичей с Юрием Долгоруким, причем дорогобужцы были всегда на их стороне82). Когда в очередной раз Дорогобуж был отнят у Изяслава Долгоруким, тот вызвал из Смоленска помощь, в борьбе участвовали Роман Ростиславич и Ростислав. Оба они на Волынь не ходили, но помогали Изяславу в черниговско-киевских землях. Возвратившись из Южной Руси с победой над грозным Долгоруким, Ростислав, видимо, и решил назвать новые крепости в память этой борьбы: в «окняженных» теперь Мирятичах и далее на восток от Смоленска.
По Уставу 1136 г., «уезды княжи» (рис. 4) были вблизи оз. Немыкарский и с. Свирковые Луки. Это были, видимо, княжеские угодья, которыми кончался княжеский домен в то время (самые удаленные части центрального домена). Судя по курганам, через небольшой безлюдный (лесной?) промежуток начинались новые скопления поселений, тогда еще князем не освоенные. Они действительно были многолюдны (на р. Каменка, притоке Днепра, в XIX—XX вв. было свыше 100 курганов — д. Харлапово, и много было у соседних деревень)83). Население, мы говорили, притягивал здесь волок на Угру. Другое скопление жителей X— XII вв. было и севернее на р. Вязьме. Смоленский Дорогобуж упоминается впервые в грамоте «О погородье» (1211—1218 гг.), когда он был уже развитым и платил крупную сумму епископии, но возник он в середине XII в.84) По И. М. Хозерову, в Дорогобуже имеются остатки домонгольской церкви из плинф85). Все это позволяет заключить, что наступление княжеского домена на скопления свободных общинников в местах, где позднее построили Дорогобуж, началось вскоре после создания епископии (1136 г.), но до 1151 г. (постройка Дорогобужа). Владения Ростислава, очевидно, распространялись на всю волость вокруг, и прежде всего на волок Днепр — Угра. Не исключено, что некоторые современные топонимы отражают это явление86). К 1211 г., став «самостоятельным» княжеским центром, Дорогобуж c его каменным храмом из плинф оказался, видимо, и крупнейшим среди периферийных смоленских городов религиозным центром. [130] Расширение княжеского домена предположительно может быть намечено и далее. Краен и Василев, мы знаем, в 1165 г. были отданы Ростиславом Роману, Вячеславлю внуку. Немного западнее Красна (Зверовичи) мы видели действительно топоним Романово (ныне Ленино) с городищем средневекового времени87). Еще западнее в верховьях р. Прони, указывал В. Н. Татищев со слов «знатного дворянина», «запустелое городище и неколико здания каменного видно, имени же никто не знает»88). Не остатки ли это церкви домонгольского времени в домениальных владениях смоленских князей? Все остатки древних храмов домонгольского времени в Смоленской земле вне Смоленска находятся на домениальных землях смоленских князей (Мстиславль, Ростиславль, Дорогобуж, возможно Вязьма). Не приходится сомневаться, что рост домена в центральной части Смоленской земли шел в направлении юго-запада.
Домен Ростислава продолжал развиваться и при его потомках. Если все церкви из плинфы вне Смоленска действительно отражают домениальные княжеские города, то и Вязьма, где также найдены плинфы89) и вещи «курганных типов»90), и есть остатки средневекового городища91), в конце XII в., или скорее в первой половине XIII в. вошла в княжеский домен. Вязьмы нет в грамоте «О погородьи», видимо, центром, контролирующим все течение Вязьмы, она стала между 1218 г. и серединой XIII в. (когда постройки из плинф прекратились). В 1239 г. Вязьма была якобы у Андрея Владимировича Долгорукого92). Раскопки, вероятно, прольют свет на время возникновения этого города.
Итак, смоленский княжеский домен состоял из двух частей — той, которую князь получил при создании смоленского княжения (1054 г.), и той, которую он захватил в соседних землях. Домен неуклонно разрастался за счет «окняжения» свободных общинников — мирятичей, и западнее их территории (Басея?), жителей вокруг волока Днепр — Угра, на р. Вязьме. Рост княжеской семьи приводил к дележу домениальных владений и передаче части из них другим княжеским родственникам. Так, в 1180 г. Мстислав Романович получил Мстиславль и т. д.93)
Княж двор. Центром княжеского домена был, как обычно, «княж двор» — термин, под которым понимали и двор самого князя и его хозяйство94). На княж двор сходились все нити княжеского хозяйства и управления как доменом, так и всей землей. Здесь концентрировались главные чиновники князя, охраняемые, судя по Правде Ярославичей, двойной вирой. Подобно тому как у Юрия Долгорукого был Красный двор в городе Киеве и «другой за Днепром», у смоленского князя был двор в самом Смоленске [131] (позднее перенесенный на Смядынь) и двор за Днепром у ц. Петра и Павла. В каждом дворе была своя церковь, которая сообщалась обычно с дворцом (ц. Петра и Павла соединялась хорами со вторым этажом дворца). На княжих дворах (Красном и остальных), судя по описанию дворов Святослава Ольговича в Путивле и Игоря в сельце95), был хлев, амбар (бретьяница), имелся «товар», который «не мочно двигнути» (в сельце это слитки меди, железа и т. д.). В погребах — съестные припасы и вина. В путивльском дворе было 700 человек челяди, в смоленском, вероятно, и больше. В сельце еще упомянуто хранение на дворе 900 стогов сена. В смоленский княж двор поступали «все дани смоленские» в «истых кунах», «продажи», «виры», «полюдье» и все натуральные доходы: рыба, измеряемая санями, воск, хранящийся в «головах» и т. д.96) В 1136 г. двор был еще на детинце, а после передачи его епископии (1150 г.) он переехал на Смядынь, либо (и, возможно, это вернее, ибо только там был найден домонгольский слой) к ц. Петра и Павла за Днепр. Переданный по Уставу «тетеревник» в действительности — княжеский егерь и отношения к заднепровской церкви не имел97). Вопрос о княжеском дворе в Смоленске может быть решен только археологически.

источник

Автор: varent на 18:25
Ярлыки: ,