Темы

C Cеквенирование E E1b1b G I I1 I2 J J1 J2 N N1c Q R1a R1b Y-ДНК Австролоиды Альпийский тип Америнды Англия Антропологическая реконструкция Антропоэстетика Арабы Арменоиды Армия Руси Археология Аудио Аутосомы Африканцы Бактерии Балканы Венгрия Вера Видео Вирусы Вьетнам Гаплогруппы Генетика человека Генетические классификации Геногеография Германцы Гормоны Графики Греция Группы крови ДНК Деградация Демография в России Дерматоглифика Динарская раса Дравиды Древние цивилизации Европа Европейская антропология Европейский генофонд ЖЗЛ Живопись Животные Звёзды кино Здоровье Знаменитости Зодчество Иберия Индия Индоарийцы Интеръер Иран Ирландия Испания Исскуство История Италия Кавказ Канада Карты Кельты Китай Корея Криминал Культура Руси Латинская Америка Летописание Лингвистика Миграция Мимикрия Мифология Модели Монголоидная раса Монголы Мт-ДНК Музыка для души Мутация Народные обычаи и традиции Народонаселение Народы России Наши Города Негроидная раса Немцы Нордиды Одежда на Руси Ориентальная раса Основы Антропологии Основы ДНК-генеалогии и популяционной генетики Остбалты Переднеазиатская раса Пигментация Политика Польша Понтиды Прибалтика Природа Происхождение человека Психология РАСОЛОГИЯ РНК Разное Русская Антропология Русская антропоэстетика Русская генетика Русские поэты и писатели Русский генофонд Русь США Семиты Скандинавы Скифы и Сарматы Славяне Славянская генетика Среднеазиаты Средниземноморская раса Схемы Тохары Тураниды Туризм Тюрки Тюрская антропогенетика Укрология Уралоидный тип Филиппины Фильм Финляндия Фото Франция Храмы Хромосомы Художники России Цыгане Чехия Чухонцы Шотландия Эстетика Этнография Этнопсихология Юмор Япония генетика интеллект научные открытия неандерталeц

Поиск по этому блогу

среда, 17 августа 2016 г.

Смоленская земля в IХ-XIII вв. Часть 2.

Усадьбы прочих феодалов

В Смоленской земле обнаружены не только поселения соседских общин — миров, вервей с их погостами и святилищами, но и укрепленные замки феодалов. Особенно много их, мы указывали, на запад и юго-запад от Смоленска, где земли были более плодородными. По раскопкам городища Ковшары выяснилось, что население этой усадьбы было занято различными производствами — кузнечным, гончарным, бондарным, косторезным, ювелирным, литейным, обработкой дерева, кожи и, вероятно, кости
98). Ремесло там стояло выше деревенского и отличалось от городского99).
На городище в устье р. Россажи было выявлено 19 остатков древних деревень (древнейшие, как полагает В. В. Седов, X—XI вв.), вблизи были (ныне распаханные) курганные могильники. В начале XII в. у самого большого селища в устье Россажи, на правом берегу Сож возник феодальный замок — Ковшаровское городище, владелец которого, очевидно, подчинил себе ближайшее сельское население. Верховья Россажи, где остатков феодальной усадьбы нет, но есть остатки, как считает В. В. Седов, святилища, ковшарскому феодалу уже не принадлежали и, по мысли названного исследователя, были заняты свободными общинниками 100). [132] Такое сочетание офеодализированных и свободных деревень (если предположение В. В. Седова верно) крайне интересно и важно для наших дальнейших заключений.
Сходная картина — в бассейне р. Наготи. Здесь есть феодальное поселение Воищина, известная из летописи, а также сохранились остатки не менее восьми деревень домонгольского времени, самое раннее из которых относится к IX—X вв. В стороне был (ныне распаханный) курганный могильник, который к тому же (как считает автор исследования) был «при святилище наготьской общины, удаленной от поселений языческой поры»101). Появление в этих местах крепости феодала и здесь подчинило общинников, а под давлением христианизации святилище перестало функционировать.
Несколько иначе было в наиболее близком к Смоленску бассейне р. Десна. Крупных болотистых местностей (в отличие от предыдущих местностей на Наготи и выше) здесь не было, и не удивительно, что с. Дросненское принадлежало, как мы видели, князю. В этих местах археологически выявлен центр местной общины IX—XI вв. — Богородицкое селище, названное по располагавшемуся здесь некогда монастырю Богородицы. В нем, в «пяти поприщах» от Смоленска, спасался в конце XII в. Авраамий Смоленский, и место это, так сказано в его житии, «Селища нарицают»102). Монастырь, возникший, видимо, в XII в., именовался «Богородицким на Селище», и В. В. Седов предполагает, что он был первым «феодалом» окрестных земель, который уже в XII в. выполнял административно-судебные функции и собирал поборы с общинников103).
Исследования названного ученого позволили наметить следующие археологические признаки, характерные для городищ — феодальных замков, которыми они отличаются от сельских поселений: 1) наличие укреплений; 2) находки предметов вооружения (в частности, оружия, характерного, как он считает, для феодалов, и предметов вооружения всадников); 3) находки стеклянных браслетов (сельское население их не носило); 4) следы имущественного неравенства (различие жилищ, наличие богатых вещей и т. д.)104).
Городища Воищина и Бородинское. В качестве примера феодальных усадеб служат раскопанные В. В. Седовым городища Воищина и Бородинское. Воищина, упоминаемая летописью под 1258 г., находится на останце среди болот р. Наготь. Почти треугольная площадка (30/45 м) была окружена валом с деревянными стенами и имела шестиугольный донжон. На площадке находилось 9 бревенчатых построек без полов (пол был настлан лишь в одной). Жилища отапливались глинобитными печами. Судя по находкам, основным занятием жителей было земледелие и скотоводство (где на первом месте был рогатый скот). Охота имела меньшее [133] значение. Ремесло не было особенно развито, местным было только производство стеклянных браслетов105). Жители Воищины пользовались оружием — луком, стрелами, копьями, кинжалами. Из орудий труда найдены топоры, долота, токарный резец. Во всех домах обнаружены шиферные пряслица. Украшений мало: стеклянные браслеты, три бусины, три перстня, две булавки (одна с красной эмалью), из предметов культа — два крестика. Много и бытовых предметов — замки, ключи, гребни и т. д. Не занимавшаяся ремеслом Воищина, заключает В. В. Седов (исключение — стеклянные браслеты), вывозила в Смоленск меха и продукты сельского хозяйства из подвластных феодалу деревень. В обмен ввозилось все необходимое в хозяйстве феодала.
Нарисованная картина повторяется и на Бородинском городище, но есть и отличия: много сельскохозяйственных орудий (серпов, кос, жерновов). Для потребностей феодала были развиты, как думает В. В. Седов, некоторые виды ремесла. Однако топоры, тесла, скобель, долото, перовидное сверло — вряд ли говорят об этом — это предметы хозяйственного быта городища, которые не непременно свидетельствуют о ремесле. На Бородинском городище занимались домашним ювелирным делом (ювелирная наковальня), волочением проволоки (волочило). Оружия здесь больше, чем на Воищине, и найдена великолепная бронзовая булава, упомянем кольчугу, стремена, удила и т. д. Украшений также больше и многие из них вятические — билоновые семилопастные кольца, например хрустальные шарообразные бусы, двурешетчатые двузигзаговые перстни. Эти вещи вятического ареала в Смоленщине редки, но есть: с. Княжее Краснинского у. (раскопки В. И. Сизова: 7 хрустальных бусин с кривичскими височными кольцами и одним ромбощитковым — новгородских словен, ГИМ), под Дорогобужем (такая же бусина, раскопки А. А. Спицына и Эйбоженко, ГИМ), решетчатые перстни, Климово (раскопки В. И. Сизова — двузигзаговый перстень). Таким образом, мысль В. В. Седова о возможной колонизации волости вятичами106) вероятна, но наверняка это утверждать нельзя. Здесь есть характерная прибалтийская пряжка107), перстни с изображением грифона и др. Самая ранняя вещь на памятнике — серебряная лунница скано-зерненая, известная, как указывает автор раскопок, из кладов X—XI вв. [134]


1) Седов В. В. Сельские поселения центральных районов Смоленской земли. — МИА, 1960, вып. 92.
2) Третьяков П. Н. Средневековые замчища Смоленщины. — В кн.: Историко-археологический сборник. М., 1962.
3) Седов В. В. Сельские поселения.., с. 24.
4) Витов М. В. Историко-географические очерки Заонежья XVII—XVIII. М., 1962, с. 148.
5) НПЛ, 1950, с. 73.
6) Подробнее: Алексеев Л. В. Устав Ростислава...
7) Воронин Н. Н. К истории сельского поселения феодальной Руси. — Известия ГАИМК, Л., 1935, вып. 138, с. 24. Критику см.: Романов В. А. Изыскание о русском сельском поселении. — В кн.: Вопросы экономики и классовых отношений в Русском государстве XII—XVII вв. М.; Л., 1960.
8) ДКУ. М., 1976, с. 143.
+) в книге «м». OCR.
9) Седов В. В. Сельские поселения..., с. 17-19; 31-33. Белорученское селище, расположенное на притоке р. Лосни — Солодовой, возможно, является Солодовничами Устава Ростислава? В соответствии с указанием И. Красноперова мы его видим на Верхней Волге, где есть городище. Вопрос должна решить археология.
10) Седов В. В. Сельские поселения..., с. 35.
11) Сказание Адольфа Лизека о поездке в Россию в 1675 г. — ЖМНП, 1837, XI, с. 340, 341.
12) Кочин Г. Е. Сельское хозяйство на Руси. М.; Л., 1965, с. 78.
13) Петров В. П. Подсечное земледелие. Киев, 1968.
14) Лявданский А. Некоторые данные..., с. 250.
15) Ляуданскi А. Н. Археологiчныя дасьледы у вадасборах рр. Сажа, Дняпра и Каспли Смаленскае губернii. — Працы II, с. 296, 317.
16) Седов В. В. Сельские поселения...
17) Краснов Ю. А. Локальные особенности животноводства в лесной полосе Восточной Европы в эпоху железного века. — КСИА, 1967, вып. 112, с. 33.
18) Бобр в Смоленской земле. — Смоленская старина, Смоленск, 1916, вып. III, с. 59 (Присмара — в южной части Ельнинского у.).
19) Пичета В. И. Аграрная реформа Сигизмунда-Августа в Литовско-Русском государстве. М., 1958.
20) Кеппен Ф. П. О прежнем и нынешнем распространении бобра в пределах России. — ЖМНП, 1902, т. VI, с. 333; Добровольский В. Бобр в Смоленской земле по летописным и археологическим данным. — Смоленская старина, 1916, т. III, вып. 2. л. 57-62; ср.: ИАК, СПб., 1915, вып. 58 (прибавление), с. 33.
21) ДКУ, с. 146. Акты Западной России. СПб., 1848, т. II, № 132.
22) Историко-юридические материалы, извлеченные из актовых книг губерний Витебской и Могилевской. № 35, хранящихся в Центральном архиве в Витебске и изданных под редакцией [...] Сазонова. Витебск, 1871.
23) См.: Охота на медведя в Копысском уезде. — МГВ, 1861, № 25; Анучин Д. Н. Истоки Днепра. — Северный вестник, 1891, август; перепечатка: Смоленский вестник, 1891, № 95.
24) Андреева Е. Г. Кости животных из курганов в окрестностях Вышнего Волочка. — Экспедиции ГИМ. М., 1969.
25) Сказание Адольфа Лизека, с. 337.
26) Добровольский В. Бобр в Смоленской земле, с. 59.
27) Топоров В. Н. Некоторые задачи изучения балтийской топонимии русских территорий.— Вестник географии. М., 1962, вып. 58, с. 46.
28) Шестаков П. География Смоленской губернии. — ПКСГ 1857, Смоленск, 1858, с. 70.
29) ПКСГ, 1857, с. 128.
30) ПРП, 1953, т. I, с. 79, 116.
31) Хорошкевич А. Л. Торговля Великого Новгорода в XIV—XV вв. М., 1963, с. 126.
32) Семенов П. П. Географо-статистический словарь Российской империи. СПб., 1865, т. II с. 95.
33) ПКСГ, на l857 г. Смоленск, 1857, с. 78.
34) Историк-марксист, 1935, № 1, с. 63-81 (раздел «Документы»).
35) Гадзяцкий С. С. Водская и Ижорская земли Новгородского государства. — ИЗ, М., 1940, кн. 6, с. 120, 145.
36) Рыбаков Б. А. Ремесло..., с. 545; Железная руда в Сенненском уезде Могилевской губернии. — МГВ, 1869, № 40.
37) Щекатов Л. Географический словарь Российского государства. М., 1805, с. 1146.
38) Рокачевский С. Опыт собирания исторических записей о г. Рославле. — ИРАО, 1880, т. IX, с. 509.
39) Сизов В. И. Гончарное дело в Гнездовских курганах Смоленской губернии. — Труды XII АС, М., 1905, т. III, с. 312, 313; Пушкина Т. А. Лепная керамика Гнездовского селища. — Вестник МГУ. Сер. история, 1973, № 3.
40) Седов В. В. Сельские поселения..., с. 120-122.
41) Арциховский А. В. Митяевские литейные формы. — В кн.: Техника обработки камня и металла. М., 1930; Рыбаков Б. А. Ремесло..., с. 147.
42) Успенская А. В. Нагрудные поясные привески. — Труды ГИМ, М., 1967, вып. 43, карты на с. 97, 101, 109.
43) Черепнин Л. В. Русь: Спорные вопросы истории феодальной земельной собственности IX—XV вв. — В кн.: Пути развития феодализма. М., 1972, с. 169.
44) ДКУ, с. 141.
45) ПРП, 1953, т. I, с. 46; Смоленские грамоты XIII—XIV вв. М., 1963, с. 106.
46) Черепнин Л. В. Русь..., с. 182.
47) Там же, с. 178.
48) Алексеев Л. В. Домен Ростислава Смоленского. — В кн.: Средневековая Русь. М., 1976.
49) Смирнов И. И. К вопросу об изгоях: Академику Б. Д. Грекову ко дню семидесятилетия. М., 1952, с. 105-107; Зимин А. А. Холопы на Руси. М., 1973, с. 268; Алексеев Л. В. Устав Ростислава..., с. 106-107; Он же. Домен Ростислава Смоленского...
50) Зимин А. А. Холопы на Руси.
51) Смирнов И. И. К вопросу об изгоях, с. 106.
52) Зимин А. А. Холопы на Руси, с. 268.
53) Алексеев Л. В. Устав Ростислава Смоленского..., с. 88.
54) Ловмяньский Г. О происхождении русского боярства. — В кн.: Восточная Европа в древности и в средневековье. М., 1978, с. 95.
55) Толстой И. И. О русских амулетах, именуемых змеевиками. — ЗРАО, нов. сер. СПб., 4888, т. III, вып. 3/4; Толстой И. И., Кондаков Н. П. Русские древности в памятниках искусства. СПб., 1897, т. V, с. 158, рис. 219; Смоленский вестник, 1853., № 21; Писарев С. От исторического музея. — Смоленский вестник, 1892, № 111.
56) Хранится в ГИМе.
57) Пашуто В. Т. Внешняя политика древней Руси. М., 1968, с. 27.
58) Рыбаков В. А. «Слово о полку Игореве» и его современники. М., 1971, с. 156.
59) Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки социально-экономической истории. Л., 1974. с. 51. См. также: Черепнин Л. В. Еще раз о феодализме в Киевской Руси: Из истории экономической и общественной жизни России. К 90-летию Н. М. Дружинина. М., 1976.
60) Алексеев Л. В. Устав Ростислава Смоленского...,с. 91.
61) Там же, с. 96; Алексеев Л. В. Домен Ростислава Смоленского.
62) Алексеев Л. В. Домен Ростислава Смоленского..., с. 56.
63) Алексеев Л. В. Домен Ростислава Смоленского..., с. 56.
64) Седов В. В. Некоторые вопросы географии Смоленской земли. Приложение. Обсуждение доклада. — КСИА, 1962, вып. 90, с. 22, 23.
65) Там же, с. 24.
66) Алексеев Л. В. Устав Ростислава Смоленского...
67) Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории древнерусского государства. М., 1951, с. 159, 171.
68) Алексеев Л. В. Древний Ростиславль. — КСИА, 1974, вып. 139.
69) Алексеев Л. В. Художественные изделия косторезов из древних городов Белоруссии. — СА, 1962, № 4.
70) ПСРЛ, 1962, т. II, стб. 476, 477.
71) Указание на эту волость смущает исследователей со времен В. Н. Татищева. Он переводил его, изменив текст и события: Юрий «пошел к Смоленску. И пришед к области Смоленской, уведал.. (.) пошел в пределы Смоленские» (Татищев В. Н. История Российская. М.; Л., 1964, т. III, с. 51). Н. М. Карамзин и С. М. Соловьев это место обошли. С. А. Андриянов считал, что Ростислав достиг Смоленска и оттуда начал переговоры с Долгоруким (Указатель к осьми томам ПСРЛ, отд. II. Географический. СПб., 1907, с. 430). Сейчас неверно истолковал это место Ю. А. Лимонов, вновь приблизившись к В. Н. Татищеву: «Когда Юрий подходил к Смоленску, навстречу ему вышел Ростислав» (Лимонов Ю. А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л., 1967, с. 59). Неточен в его понимании и Б. А. Рыбаков: «...все князья встречали его (Долгорукого) у своих владений: Ростислав у Заруба...» (Рыбаков Б. А. «Слово о полку Игорево» и его современники, с. 114).
72) ПСРЛ, т. II, стб. 530-531; Алексеев Л. В. Домен Ростислава, с. 57. Наше определение термина «волость Ростиславля», как название его домениальных владений подкрепляется «Похвалой князю Ростиславу», написанной вскоре после смерти этого князя (1167 г.), где сказано, что он «уял часть области своея» для епископии, а часть эта, мы видели, и выделена из княжеского домена (Щапов Я. Н. Похвала князю Ростиславу Мстиславичу как памятник литературы Смоленска XII в. — ТОДЛ, Л, 1974, том XXVIII, с. 59).
73) Раппопорт П. А. О местоположении смоленского города Заруба. — КСИА, вып. 129, с. 172.
74) Областные известия. — Смоленский вестник, 1891, № 87, с. 3.
75) Щ(ук)ин Ал(ексей). Памятники рославльской старины. — Там же, 1894, № 81. Это же сообщал И. И. Орловскому в 1894 г. и любитель местной старины рогнединский дьякон Алексей Садовский (СОГА, ф. 391, оп. 4, д. 139); есть и более точные сведения: «...камни и обломки плитняка» разбросаны «среди крестьянских полей между деревнями Вормино и Княгинино» [Щ(укин?). Село Рогнедино. — Смоленский вестник, 1891, № 55, с. 2].
76) Алексеев Л. В. Древний Ростиславль, с. 83.
77) ПСРЛ, т. II, стб. 525.
78) Толочко П.П. Киевская земля. — В кн.: Древнерусские княжества X—XIII вв., 1975, с. 33.
79) Седов В. В. Некоторые вопросы географии Смоленской земли XII в. — КСИА, вып. 90, 1962.
80) Раппопорт П. А. Круглые и полукруглые городища. — СА, 1959, с. 119.
81) ПСРЛ, т. II, стб. 434-438.
82) ПСРЛ, т. II, стб. 395 и сл., 410 (встреча Изяслава дорогобужцами с крестами), 423-441 (участие Романа и Ростислава в делах 1151 г.).
83) Чебышева В. М. Раскопки курганов Смоленской губернии Дорогобужского у. летом 1879 г. — ИОЛЕАЭ, 1886, т. XIIX {так. OCR}, вып. 1/2; Шмидт Е. А. Курганы XI—XIII вв. у д. Харлапово в смоленском Поднепровье. — МИСО, Смоленск, 1957, вып. 2, с. 184-280.
84) Алексеев Л. В. Исследования в древней Смоленщине. — АО 1972 г. М., 1973.
85) Хозеров И. М. Рукопись в ГТГ, с. 41. (Воронин Н. Н., Раппопорт П. А. Зодчество Смоленска XII—XIII вв. Л., 1979, с. 347).
86) Например: с. Рославль и р. Рославка под Дорогобужем у волока; оз. Свядицы-Акатово, оно же Ростиславово в Духовщинском у. (Орловский И. И. Краткая география Смоленской земли. Смоленск, 1907, с. 165); также д. Рославичи на верхнем Соже (Россия, СПб., 1905, т. IX, с. 321).
87) Штыхов Г. В. Археологическая карта Белоруссии. Минск, 1971, с. 218.
88) Татищев В. Н. История Российская. М.; Л., 1963, с. II, с. 240.
89) Воронин Н. Н., Раппопорт П. А. Зодчество Смоленска..., с. 347.
90) В городском саду Вязьмы в 1897 г. найдена сердоликовая бусина и пряслице (Архив ЛОИА, ф. 1, д. 1897 г., № 119; Спицын А. А. Обозрение, с. 185).
91) Россия, т. IX, с. 353.
92) Россия, т. IX, с. 349.
93) Краснянский В. Г. Город Мстиславль. Вильна, 1812, с. 42.
94) Львов А. С. Лексика Повести временных лет. М., 1976, с. 109.
95) ПСРЛ, т. II, стб. 333-334.
96) ДКУ, с. 141-145.
97) Воронин Н. Н., Раппопорт П. А. Раскопки в Смоленске в 1966 г. — СА, 1969, № 2, с. 210.
98) Лявданский А. Н. Некоторые данные о городищах Смоленской губернии. — Научные известия Смоленского государственного университета, Смоленск, 1926, т. 3, вып. 3, с. 225 и сл.
99) Рыбаков В. А. Ремесло..., с. 496, 497.
100) Седов В. В. Некоторые вопросы...; Он же. Сельские поселения...
101) Седов В. В. Сельские поселения...
102) Розанов С. П. Житие преподобного Авраамия Смоленского и службы ему. СПб., 1912, с. 24.
103) Седов В. В. Сельские поселения..., с. 48.
104) Там же.
105) Щапова Ю. Л. Стекло Киевской Руси. М., 1972, с. 132-135.
106) Сергеева З. М. О подковообразных фибулах с утолщенными концами на территории древней Руси. — КСИА, 1977, вып. 150.
107) Седов В. В. Сельские поселения..., с. 80, табл. II, с. 117, табл. 116.

ГОРОДА


Древний Смоленск

В малоразработанной еще теме о древнерусских городах домонгольского времени городам Смоленской земли принадлежит особенно важное место. Здесь был расположен кривичский племенной центр Смоленск1) контролировавший важнейшую водную коммуникацию древности — Путь из варяг в греки. В IX—X вв. город был известен византийцам и скандинавам (а последние не только здесь торговали, но также и жили). Изучению древнейшей истории Смоленска способствует прекрасный комплекс археологических памятников в Гнездове. История других смоленских центров также в особо благоприятных условиях: помимо кратких летописных сообщений и данных археологии здесь сохранился комплекс смоленских епископских грамот XII—XIII вв., который позволяет проследить развитие почти 50 местных центров от середины XI в. до второго десятилетия XIII в. и выяснить, какие и когда из них безусловно стали городами, а какие этого уровня еще не достигли.
Наши древнейшие летописи свидетельствуют, что Смоленск известен уже в IX в. В недатированной части Повести временных лет о нем говорится как о городе, существующем исстари. Под 862 г. в сравнительно поздней, Устюжской (Архангелогородской) летописи2), сохранившей следы смоленского летописания3), сообщается, что Смоленск «велик и мног людми» и управлялся старейшинами4). Плывшие мимо Аскольд и Дир не решались его взять и довольствовались, видимо, захватом Полоцка и маленького градка Киева. Олег завоевал Смоленск и посадил там «муж свои», но для такой операции потребовалось войско из варягов, словен, мери, веси и кривичей (вероятно, псковских). С независимостью Смоленска было покончено, и летопись умолкает о нем на 1133 г. Только из труда Константина Багрянородного мы знаем о Смоленске X в.: отсюда сплавляют по Днепру однодревки, продают в Киеве для оснащения ладей и плавания по морю 5). [135]

Рис. 15. Гнездовский комплекс памятников (древний Смоленск IX — начало XI в.). План (по А. Я. Лявданскому, Е. А. Шмидту) 1 — курганы, 2 — селище, 3 — городище, 4 — современная д. Гнездово (цифры — количество курганов)
Итак, в воспоминаниях о древнейшем Смоленске, которыми пользовались летописцы XII в., Смоленск отложился как крупный племенной центр кривичей — многолюдный город, управлявшийся старейшинами, имевший, можно думать, свое племенное святилище, обширный курганный некрополь и т. д. Однако 25-летние раскопки Смоленска Д. А. Авдусиным не обнаружили следов пребывания там человека в IX — начале XI в. Значит, в то время город находился где-то в другом месте поблизости: перенос городов — частое явление средневековья6).

Рис. 16. Вещи из раскопок гнездовских курганов (некрополя древнего Смоленска IX — начала XI вв.). [137]
«Гнездовский» Смоленск. Западнее современного города, по Днепру, расположен знаменитый громадный комплекс памятников у с. Гнездово, датируемый IX — началом XI в. Он состоит из небольшого городища, селища вокруг него (площадью в 16 га) и подковообразно окаймляющего их крупнейшего в мире курганного могильника (37,525 га)7) состоящего здесь сейчас из 2539 насыпей, делящихся на группы: центральную (769), [136] лесную (1661) и левобережную (109) (рис. 15, 16). Курганы тянутся также и дальше вдоль Днепра. Сохранилось всего 3 тыс. насыпей, в 1923 г. удалось проследить уничтоженные курганы, составляющие 1/5 существующих. Всего, следовательно, в районе Гнездова было не менее 5 тыс. курганов8). Из Гнездова происходят и восемь (9?) кладов арабских монет, найденных только за последние сто с лишним лет (!), датирующихся X в., т. е. тем же временем, что и весь комплекс9).
Изучение гнездовских памятников началось с раскопок курганов М. Ф. Кусцинским в 1874 г. и затем продолжалось В. И. Сизовым, В. Д. Соколовым, С. И. Сергеевым, Е. Н. Клетновой, Г. Бугославским и др.
Первые исследователи интерпретировали памятник по-разному. В. И. Сизов, раскопавший 500 курганов, в 1902 г. характеризовал его как чисто славянский, «где возможный варяжский элемент не играл господствующей роли». Среди прочего населения он выделил купцов-воинов — зажиточных людей (захоронение в центральной группе курганов). К этой группе населения он отнес и похороненных в Гнездове варягов. При этом ученый недоумевал: «каким образом такая населенная и промышленная (ремесленная — Л. А.), местность могла остаться незамеченной для древних летописцев?», — и твердо находя, что Гнездово связано со Смоленском, предположил, что Гнездово «было погостом Смоленска и что здесь в Гнездове с древнейших времен развивалась торгово-промышленная жизнь, в то время как Смоленск был только острожком, или крепостью, где сидел правитель («муж княжой»), ездивший на полюдье, или принимавший дань, или товар, с окрестных мест. Население Смоленска, писал В. И. Сизов, было в то время незначительное и только административно-военное, и потому оно не оставило после себя ясных следов. «Основываясь на находках в Смоленске С. П. Писарева, ученый отметил отсутствие с них аналогий с курганными древностями Гнездова10). В. И. Сизов полагал, что оба гнездовских городища (Центральное — у самой деревни, при ручье Свинец (Свинка), и другое, расположенное западнее, у р. Ольши) служили укреплениями древних поселков, которые тянулись, судя по курганам, «длинной полосой» у правого берега Днепра11). После смерти В. И. Сизова (1904) эту мысль развивал А. А. Спицын: Гнездово — древний Смоленск, который располагался на Ольшанском городище, откуда Олег перенес его на Центральное городище, а при Ярославе Мудром город был перенесен на новое место12). Мысль ученых в основном, мы увидим, [138] была верной (но к этому мы возвращаемся лишь теперь). В 1909 г. местным историком Г. К. Бугославским было выдвинуто утверждение, что у Гнездова «не было никакого поселения», ибо это некрополь Смоленска, находящегося на современном месте13). Тщательное обследование окрестностей Гнездова А. Н. Лявданским ранней весной 1924 г. позволило установить, что в Гнездове есть обширное селище, где «хорошо виден культурный слой» с посудой, которая «ничем не отличается (..) от большинства керамики Гнездовского могильника». «С открытием селища, — писал А. Н. Лявданский, — становятся более понятными и те случайные находки отдельных вещей и кладов, которые имели место в Гнездове»14). Помимо селища ученый определил, что от его керамики не отличается и посуда Центрального и Ольшанского городищ. Таким образом, А. Н. Лявданский был первым, кто установил, что Гнездово — сложный комплекс единовременных памятников, и тем самым поставил всю проблему Гнездова на подлинно научные рельсы. Однако сделав свои поразительные открытия и отвергнув «неосновательное заявление Бугославского»15), вопрос о взаимоотношениях Гнездова и Смоленска ученый предоставил решать другим. В 40–50-х годах наука была возвращена к Бугославскому (Д. А. Авдусин), и только после кратковременных раскопок селища И. И. Ляпушкиным (1967—1968 гг. рис. 17) взгляды А. Н. Лявданского наконец получили права гражданства (см. раздел «Историография»). Гнездовское селище изучается Д. А. Авдусиным специально, и на его материалах его ученики пишут диссертации16).

 
Рис. 17. Серебряное семилучевое височное кольцо из раскопок И. И. Ляпушкина 1967 г. на Гнездовском селище, IX в.
Что же собой представляет древнее население Гнездова? Прежде всего оно было в значительной мере полиэтничным. Помимо пяти десятков курганов с захоронениями норманнов (их было намного более, чем полагает Д. А. Авдусин, так как огромное количество погребений — особенно мужских — этнически [139] неопределимы)17) и одного — финки с Верхнего Поволжья, в курганах найден ряд погребений с обрядом, напоминающим восточных балтов (типа Акатовского могильника V—VII вв.). От последних, как полагает Е. А. Шмидт, этот обряд воспринят населением, оставившим длинные курганы. Есть и другие захоронения, которые, по мысли того же исследователя, деталями инвентаря напоминают погребения восточных балтов и перенесены сюда как «субстратный» пережиток «ассимилированного местного населения»18). Та же картина наблюдается при исследовании гнездовского поселения: «орудия труда, приемы домостроительства, формы керамики имеют широкие аналогии в первую очередь среди древностей балтских и славянских (вероятно, точнее, славянских и балтских. — Л. А.) племен Восточной Европы»19). Норманнские древности обнаружены также на гнездовском селище. Исследовавшая его Т. А. Пушкина отмечает, что первоначальный гнездовский поселок был смешанным из славян и скандинавов и лишь к концу X в. «местные балты и пришлые скандинавы были ассимилированы мощным потоком славян»20).
Занятия населения Гнездова с отчетливостью прослеживаются на материалах как из раскопанных курганов, так и из селища и городища. Остатки земледельческих орудий крайне редки, больше свидетельств о ремесле и торговле. На селище еще И. И. Ляпушкиным было найдено много остатков шлаков, тиглей, литейных форм и незаконченных вещей. Документированы специальности: кузнечное и слесарное дело, ювелирное, стеклоделательное, керамическое производства и др. Ювелиры Гнездова создавали свои изделия, по-видимому, в расчете на местный рынок: спектральный анализ их продукции выявил ряд местных особенностей сплавов, которые частично напоминают сплавы Скандинавии и Прибалтики, Это, возможно, свидетельствует о едином источнике сырья, попадавшего в Гнездово путем торговли21). В разноэтничной среде мастеров появлялись изделия «смешанных типов». Клейма гончарной посуды, по предположению Т. А. Пушкиной, указывают на несколько гончарных мастерских22) . Среди домашних промыслов материалы селища свидетельствуют об охоте, рыболовстве. Есть данные о ткачестве, обработке кости, домостроительстве, изготовлении ладей.
Торговля играла в гнездовском поселении едва ли не первую роль: памятник расположен в начале пути из Днепра на Двину. Здесь, как мы говорили, найдено самое большое количество кладов (и отдельных находок) [140] арабских монет на территории Смоленской земли, и их численность ежегодно возрастает, как и количества импортных вещей. В Гнездове, мы видели, особенно сильна была связь со Скандинавскими странами, а весь характер памятника, как недавно доказано, близок многим поселениям Скандинавии23).
Социальный состав населения Гнездова выявлен довольно определенно. Как уже показал Д. А. Авдусин, и с ним согласился Т. Арне, гнездовское население делится на три ярко выраженные группы: дружинный, подчинявший себе остальное население и состоявший из двух групп — военных вождей «пока еще племенной дружины» и рядовых дружинников и третьей группы— «воев»-ополченцев24). Первая представлена «Большими курганами» с богатым инвентарем вместе с женскими погребениями (по Д. А. Авдусину, рабынями), вторая — курганами с предметами вооружения, поясными наборами, гирьками от весов и весами, третья — самые многочисленные — безынвентарными погребениями в курганах.
Серьезнейший вопрос датировки гнездовского комплекса памятников все еще решается исследователями неоднозначно. В. И. Сизов и А. А. Спицын верно датировали его IX — началом XI в. В работах раннего периода Д. А. Авдусин нижней датой Гнездова считал IX в. и видел этому основания, например, в древностях раскопанного им кургана № 38 (две монеты династии Аббасидов, из которых на одной читается дата 842—843 гг., сердоликовые и хрустальные 14-гранные бусины IX в.25)). Сейчас исследователь пересмотрел датировки гнездовских курганов и значительно их «омолодил» (подробному рассмотрению, правда, подвергнуты всего три кургана26)). Основываясь на датировках М. В. Фехнер скандинавских гривен с молоточками Тора (X — начало XI в.), он считает, что IX в. «в Гнездове нет вовсе», курганов первой половины X в. немного, а основная масса насыпей, поддающихся датировке, относится ко второй половине X в., где якобы более всего и скандинавских захоронений27). Подобная передатировка гнездовских древностей значительно «облегчает» решение гнездовской проблемы, ибо все скандинавские вещи оказываются несвязанными с варягами IX в., о которых говорит летопись, но на самом деле затемняет его, так как вводит новые неясности и главное, как увидим, не соответствует истине. На IX в. в Гнездове настаивают И. И. Ляпушкин, [141] В. А. Булкин, В. А. Назаренко, Е. А. Шмидт28) и др. Как указывают исследователи, определяя датировки железных гривен, М. В. Фехнер рассматривала их суммарно. На самом же деле было необходимо дифференцировать на группы: железные гривны без подвесок, амулеты-подвески в виде молоточков Тора без гривен, гривны с амулетами-подвесками в виде молоточков Тора — и разбирать датировку каждой группы в отдельности.29). И. В. Дубов отмечает, что в Бирке найдена 51 гривна с молоточками Тора, но город прекратил существование к концу X в., и гривны эти найдены далеко не в поздних комплексах30). Он указывает находки этих предметов в довикингских погребениях Швеции (комплекс Вальсгерда 6), датируемый Г. Арвидссоном около 750 г.31), и приводит ряд указаний на то, что гривны с молоточками Тора в Скандинавии датируются широко — с VIII по начало XI в., заключает, что так они должны датироваться и у нас, и исправляет Д. А. Авдусина в датировке кургана №15 (10) из раскопок М. Ф. Кусцинского в Гнездове, который датируется не серединой X в., а около 900 г. (как его датировал А. Н. Кирпичников по типу найденного меча)32). Как мы видим, по приведенным данным, IX в. в Гнездове присутствует несомненно, что не отрицается также и учениками Д. А. Авдусина33).
Рядовые жители Гнездова, по-видимому, более всего занимались торговлей, но также и ремеслом. Отмечалось, что поселение это значительно отличалось от древнерусских городов X — начала XI в. как по планировке, так и «по времени существования, а в известной мере и по формам социальной организации». «Появление такого рода поселений обусловлено в первую очередь своеобразием торговли IX—XI вв., охватывающей широкие слои населения». Такие центры возникали на «бойких перекрестках [142] торговых путей» и именовались в Северной Европе «виками»34). Идея о сходстве Гнездова с такими «виками», в частности с Биркой в Швеции, Скирингссалем в Норвегии и Хедебю в Дании мне представляется исключительно плодотворной35). Это объясняет многое в истории Смоленской земли IX—X вв., всей Руси (и ждет своего исследователя).
Правомерно ли вслед за последними построениями Д. А. Авдусина36) считать, что в IX—XI вв., на верхнем Днепре всего в десяти километрах друг от друга располагались два огромных древнерусских центра, один из которых — кривичское торгово-ремесленное поселение, где в течение одного столетия (судя лишь по захоронениям!) жило не менее 4-5 тыс. человек, в основном торговцев-воинов, которое было окружено крупнейшим в мире курганным могильником, имело городище (может быть святилище), а другой (только по современному названию!) должен быть летописным Смоленском, который «велик и мног людми» и управлялся старейшинами37). Как представляет себе Д. А. Авдусин реальные взаимоотношения предполагаемых им «политического» и «торгового» центров38), расположенных бок о бок? Знает ли он этому исторические примеры? Не приходится сомневаться, что подобный уникальный симбиоз двух крупнейших центров древней Руси («удвоенный Смоленск») должен был бы играть выдающуюся роль в экономической и политической жизни Восточной Европы и может быть, даже соседних стран X в. Возможно ли, чтобы летописцы не нашли бы случая о нем упомянуть хоть раз? М. Н. Тихомиров первый указал на «малую вероятность» такого соседства (Д. А. Авдусин это место из его труда всегда опускает!) и, не зная об отсутствии в Смоленске слоев IX—X вв., присоединился к тогдашней точке зрения Д. А. Авдусина, что Гнездово — удаленный от Смоленска городской некрополь39). [143]
«Летописи не знают Гнездова, вероятно, по той причине, — пишет Д. А. Авдусин, почему им мало знакома и вся Смоленская земля со Смоленском» и видит этому основания в том, что Смоленск не упоминается в летописи с 882 по 1015 г.40) Но летописцу не мог быть мало известен главный город у волоков крупнейшей коммуникации Руси, и причины здесь, очевидно, в ином. Автор также забывает, что Смоленск все-таки неоднократно фигурирует в летописях, Гнездово же — ни разу! «Летописи не знают Гнездова» потому, что именуют его Смоленском! Существование «Гнездовского» Смоленска подтверждается и археологией. Ряд летописей сообщает, что Владимир Святой посадил в Смоленске своего десятого сына Станислава41). Этот факт, мы говорили, бесспорен, так как о нем сообщает византийская хроника Георгия Кедрина, в этой своей части восходящая к Иоанну Скилице (XI в.)42), и известие это, как показал А. А. Шахматов, «заслуживает всяческого внимания» (вероятно, Станислав и умер там в 1036 г.)43). Где же был город, которым управлял Станислав? Остается предположить — в Гнездове. И действительно, именно там найдена его тамга!44)
Смоленск «предстает теперь как центр смоленских кривичей, обнесенный, вероятно, какими-то укреплениями (деревянными и небольшими), и не удивительно, что, узнав о его величине и многолюдстве, Константин Багрянородный принял его за большую крепость. Дань в этом городе делилась с варягами и со Станиславом (и через него с Киевом), — город был достаточно богат. Князь же его был слаб, с варяжской данью не боролся, а проезжие купцы по тогдашнему времени вынуждены были блокироваться друг с другом и быть воинами. Не исключено, что соседние Полоцк и Витебск имели то же происхождение, что и Смоленск, правда, пока это лишь предположение.
Все больше раздается голосов в пользу того, что Гнездовский комплекс — остатки первоначального Смоленска IX—X вв., но оснований этому почти еще не приводится45). [144]
Не обойдем и наименования «Гнездово». Здесь оно встречается в документах сравнительно поздно, но вряд ли случайно, а в нашем толковании приобретает и особый смысл. «Название «Гнездово», — писал М. Н. Тихомиров, — связывается с понятием «гнезда», по-древнерусски, рода. Вероятно, такого происхождения и название одного из древнейших польских городов — Гнезно»46). Гнезно — столица древнепольского государства IX в. На денарии Болеслава Храброго (около 1000 г.) есть надпись civitas Gnezdun (город Гнездун), что может быть, подкрепляет эту гипотезу Тихомирова47). Гнездовский Смоленск — родоплеменной центр днепровских кривичей с громадным некрополем и может быть святилищем — был в представлении современных ему жителей тоже «гнездом» с названием Смоленск. После переноса Смоленска на современное место весь старый комплекс города стал именоваться Гнездом, и отсюда наименование деревни, которая ныне стоит на месте заброшенного древнего центра48). Эту же мысль мы находим у Т. Арне, который не согласился с Д. А. Авдусиным в его требовании возвратиться к Г. К. Бугославскому и придерживался точки зрения А. А. Спицына: «Я предполагаю, что наименование Гнездово возникло после основания теперешнего Смоленска, чтобы обозначить гнездо, из которого развился город»49). Впрочем известны случаи, когда старые части городов, когда они не забрасывались, получали и особое наименование [145] другого рода50).
Княжеский Смоленск. Не приходится сомневаться, что в таком историческом городе, как современный Смоленск, древности находят постоянно: остатки древних церковных здании и деревянных построек, «россыпи» плинфы и цемянки (по И. Д. Белогорцеву, таких мест в городе 46), деревянные мостовые, саркофаги, гробы в виде «дубовых колод», «каменные трубы» (?), древние вещи и монеты51). Классификация всего этого еще ждет исследователя.
Древний Смоленск располагался на обеих сторонах Днепра. На левом возвышенном берегу среди холмов Соборный, Вознесенский, Казанский и Георгиевский протекают ручьи (соответственно): Пятницкий, Воскресенский и Егорьевский. На правобережье возвышается в отдалении от берега Покровская гора и текут ручьи: Городянка, Ильиновский и Курпошевский. Мысль, что древнейшая часть современного Смоленска была на Соборной горе, высказывалась уже давно. И. И. Орловский отметил между Троицким монастырем и этой горой «сухой ров», через который некогда был перекинут якобы подъемный мост52). На этой же горе еще в 1902 г. виднелись еще следы вала — ныне лишь небольшое повышение уровня южной части53).
Культурные отложения на детинце датируются не ранее второй половины XI в. В монгольское время здесь высилось не менее трех каменных построек (из плинф): Успенский собор Мономаха (1101 г.), кирпичное здание со сходом с угла вблизи края детинца и бесстолпная капелла54). [146]
Дальнейший рост города начался с примыкавших территорий ко рвам детинца. При Мономахе если и был окольный город, то непосредственно за Сухим рвом, и его рельеф всего яснее читается на рисунке Гондиуса 1634 г.55) В 1135 г. этот «город» был уже, видимо, мал: Ростислав «устрой град великии Смоленъскъ»56). На изображении Смоленска 1627 г. (рис. 18, 19) С. П. Писарев заметил вал, отсутствующий на позднейших рисунках начиная с 1637 г. (видимо, за десятилетие вал был срыт). «Начинаясь на востоке у Зеленого ручья, — писал историк, — вал шел к западу приблизительно по теперешней улице Козловой Горе (ул. Ленина), в Козловом Овраге он пропадал, а с другой стороны снова появлялся. Далее, пересекая улицы, он имел переправы для переезда (видимо, места проездных башен, — Л. А.). Дойдя до Почтовой площади (К. Маркса), он круто повернул к северо-западу (...) и направился по окраине оврага за теперешнею Воскресенской церковью (ул. Большая Воскресенская, ныне — Войковская), наконец, спустился к Днепру, к Пятницким воротам». Справедливость предположения, что это был вал окольного города, подтверждается еще: 1) Авраамиев монастырь, как и Блонье, оказывается за пределами города (что в первом случае соответствует житию Авраамия, а во втором — смыслу наименования57)); 2) в этой реконструкции укрепления пересекают лишь один овраг; 3) по многолетним наблюдениям Е. А. Шмидта, домонгольские вещи встречаются в городе на территории от Днепра и не далее ул. Ленина (т. е. упомянутой Козловой Горы).
В северной части окольного города его укрепления проходили по кромке верхнего плато Соборной горы, за северной стороной ул. Нижне-Митропольской. Судя по наименованиям расположенных ниже Армянской улицы (Соболева) и севернее, за стеной кремля — Армянской набережной, вся низинная часть до постройки годуновского кремля воспринималась единой территорией с единым, сравнительно правда, поздним названием («Армянская слобода» (?)). Другой единой территорией, относящейся к «митрополичьей» Соборной горе, были два плато: ее северного склона с улицами Верхне- и Нижне-Митропольскими. Вал, следовательно, проходил между этими едиными территориями. Наличие склона и дальше — Днепра, можно думать, позволяли возвести невысокий и неширокий вал.
Низинная церковь Пятницы на Малом Торгу (видимо, некогда не он был основным) располагалась вне пределов окольного города, на Подоле [147] (Подол упоминается в Житии Меркурия Смоленского — местном, хотя и позднем источнике). Рельеф местности показывает, что от упомянутой кромки Нижне-Митропольской улицы вал шел вдоль Воскресенского переулка к Воскресенскому холму (с церковью Воскресения первой половины XIII в., открытой Н. Н. Ворониным). Холм, таким образом, входил в окольный город. Слабые следы этой первой обороны города вне детинца видны еще на рисунке 1627 г. (рис. 18), однако оборонное значение ее было, видимо, утрачено, и впоследствии на гравюры Смоленска она не попадала.

 
Рис. 18. Изображение Смоленска на гравюре 1627 г.
Здесь уместно поставить вопрос о втором вале Смоленска, описанном Н. Н. Мурзакевичем и частично сохранившемся до наших дней. По всем гравюрам XVI—XVII вв. вал этот шел внутри годуновского кремля, у самых его стен. Для Н. Н. Воронина (а затем и П. А. Раппопорта) несомненно, что «к XIII в. левобережный город имел уже два оборонительных пояса, прикрывавших его с напольной стороны; они сохранялись еще в [148]

 
Рис. 19. Топография «княжеского» Смоленска (реконструкция автора)
Церкви: 1 — Михаил Архангел, 2 — Безымянная на Б. Краснофлотской улице, 3 — Кирилловская, 4 — Петра и Павла, 5— «Латинская Божница» (ротонда), 6 — Иоанна Богослова, 7 — Пятницы на Малом Торгу, 8 — на Воскресенской горе, 9 — бесстолпная капелла, 10 — собор Мономаха (1101 г.), 11— «Терем», 12 — на Большой Рачевке, 13 — Авраамиев монастырь (9-11 — на детинце); а — домонгольские церкви сохранившиеся, б — домонгольские церкви, известные по раскопкам, в — линия стен и башен крепости Бориса Годунова (зодчий Федор Конь), XVII в. (А — Пятницкая башня, Б — Крылошанская башня), г — валы окольного города Ростислава Смоленского (1135 г.) — внутренний, эпохи развитого средневековья (внешний), д — предполагаемая линия улицы Великой, е — Пятницкий конец, ж — Крылошанский конец
XVII в.» 58), т. е. вал у стен Годунова возведен в 1135 г., а внутренний вал, по-видимому, Мономахом в начале XII в. Однако это означало бы, что стены Федора Коня (Годунова) прошли по «живому» городу, так как с XIII по XVI в. он не мог не развиваться вширь. Вместе с тем все рисунки Смоленска за пределами крепости никаких строений не изображают. Их могли не нарисовать, но отсутствие города за крепостью подтверждает опись его 1609 г. Из 38 башен лишь 12, расположенных вдоль Днепра, т. е. как раз [149] на местности исстари заселенной, имеют название, остальные 26 в описи названы только в восьми случаях либо когда они были проездными (Копытинская, Молоховская, Еленовская, Авраамовская), либо находились у какого-то известного здания (церкви, монастыря), урочища, возможно, местности (Стефановская, Городецкая, Заалтарная — Авраамовская, Лучинская). Между ними было 18 башен, которые в начальный период существования крепости названий не имели, очевидно, стены были проведены Годуновым по пустырю, и башни были наименованы лишь позднее59). Видимо, валы, включающие Блонье (вряд ли это название дошло до нас, если бы эту часть города поглотил бы окольный город еще в XIII в.), были возведены в XV—XVI вв., а кремлем Ростислава следует признать лишь первую систему укреплений, ближайшую к детинцу, укрепленному, возможно, Мономахом. Это был «Старый деревянный город», сохранивший это наименование до Годунова, когда было объявлено: «...ездити в Смоленске в старом городе от Крылошовских ворот на Пятницкие и от Днепра на Духовские ворота»60).
Кончанское деление было характерно для многих городов Руси. Сохранилось два наименования смоленских концов, которые значатся в письменных источниках: Пятницкий и Крылошанский. Есть глухие данные и о третьем конце — Ильинском61). Пятницкая и Крылошанская башни кремля (рис. 19) [150] указывают, что первый конец лежал к западу от него, а Крылошанский — к востоку. Ильинский ручей — за Днепром, видимо, там только и мог существовать Ильинский конец. Пятницкий конец, очевидно, примыкал к окольному городу Ростислава и включал торг. Он, следовательно, был главным и самым заселенным.
Судя по топографии местности он, по-видимому, охватывал все низинное пространство на правом и левом берегах Пятницкого ручья и доходил до востока до основания Соборной горы. Крылошанский конец занимал всю низину над Днепром на левом берегу Рачевки и, возможно, заходил и на правую сторону, где есть церкви домонгольского времени на Большой и Малой Рачевках, в Окопном переулке и т. д.62) Имевший, возможно, свою пристань, но удаленный от торга, Крылошанский конец был заселен менее интенсивно, чем Пятницкий, и в XV в. там еще были пустопорожние места. В документе 1492 г. сказано: «...сверх этого позволено церкви и епископу иметь в городе 8 дворов с людми (..) и дано место в Крылошовском конце на пристане Днепра»63). Сравнительно поздняя застройка конца домонгольскими церквями (не ранее рубежа XII—XIII вв.), видимо, тоже не случайно: в интенсивности жизни он отставал от Пятницкого. Это, конечно, возможно, но требует дополнительных доказательств.
Как датируются поселения, примыкавшие к детинцу? Дата окольного города неизвестна, так как целенаправленных раскопок не было. Лишь небольшая часть его была затронута работами Д. А. Авдусина на верхней террасе склона соборного холма (Верхне-Митропольская, ныне — Школьная улица), но полученные здесь результаты нельзя, кажется, распространять на весь окольный город. Пятиметровый культурный слой здесь оказался старше XIII в.64), и это не удивительно, так как, по грамотам епископии 1136 и 1150 гг., в XII в. какая-то часть холма (всего вероятнее, его террасы и склоны) была занята огородами. Важнее нижняя дата 75-метрового культурного слоя — ниже, на Армянской улице (Соболева): слой здесь начал образовываться одновременно с детинцем — во второй половине [151] XII в. Он был оставлен, следовательно, теми жителями, которые перешли под стены нового мощного укрепления из Гнездова.
Вдоль левого берега Днепра через городские концы к смядынской пристани и монастырю тянулась длинная дорога-улица. В ряде других городов (Новгород, Полоцк, Витебск, Брячиславль и др.65)) улица, расположенная так же, именовалась Великой. Наименования этого в Смоленске не сохранилось, но можно думать, что здесь оно также было. В самом деле: в документе 1495 г.: «Дали есмо к церкви Божои Пречистои Соборнои (..) (место) от реки Большое Рачевы обапол дороги Великое, что идет перевозу...»66) Если так именовалась восточная часть улицы (и у перевоза она не кончалась), то так она могла именоваться и западнее (ее поздние наименования: Богословская, Свирская, ныне обе они составляют Большую Краснофлотскую).
Помимо двух небольших по площади концов, подобно псковским небольшим, тесно прижавшимся к реке67), в Смоленске была, по-видимому, еще одна густо заселенная территория, примыкавшая с запада к Пятницкому концу, и тянувшаяся, как увидим, до церкви Архангела Михаила. Западная часть этой территории позднее именовалась Свирской слободой, однако при П. Свиньине еще помнили, что раньше слобода эта именовалась Чуриловкой68). Речка Чуриловка впадает в Днепр, почти сразу же за церковью Иоанна Богослова (XII в.), у ее устья возвышалась некогда домонгольская церковь, остатки которой, известные и ранее, были раскопаны П. А. Раппопортом и датированы временем XII — начала XIII в.69) Упоминая этот памятник, М. К. Каргер отмечал, что никаких данных для установления его наименования нет. Н. Н. Воронин вслед за местными историками-краеведами называл его церковью св. Марии; но это церковь св. Кирилла: других церквей домонгольского времени на Чуриловке нет. Чурило — по-древнерусски Кирилл. После разрушения в XVI—XVII вв. церкви св. Кирилла приходским храмом этих мест стала, по-видимому, церковь Архангела Михаила и древнее наименование слободы отошло на второй план. Для понимания назначения этой части города необходим небольшой экскурс в смоленские события XII в.
В 1136 г. Ростиславу удалось, наконец, учредить в Смоленске епископию. Приняв это решение в 1134 г., после смерти переяславского епископа [152] Маркелла, который противился этому, в 1135 г. Ростислав укрепляет «град великий Смоленск»70), т. е. окольный город, и отстраивает церковь Спаса «верх Смядыни»71). Новый епископ грек Мануил получает на детинце среди других княжеских пожалований «огород с капустником»72), т. е. рядом с княжеской резиденцией. Почему? Не здесь ли на одной горе с князем было первое епископское местообиталище? Проследим дальнейшее строительство Ростислава в городе. Оно теперь идет в двух направлениях. В 1145 г. он отстраивает в Смядынском монастыре каменный храм73), в эти же годы на детинце строится бесстолпная капелла, а также какое-то здание (терем или башня). В 1150 г. 15 августа по какой-то причине на детинце происходит освящение собора Мономаха74), а 30 сентября весь детинец передается уже официально епископу75).
Если учесть, что в домениальных владениях в южной части земли Ростислав отстроил две крепости — одну назвав своим именем — Ростиславль, а другую именем отца — киевского князя, которого он необычайно чтил, — Мстиславль, то можно признать, что этот князь, может быть понимавший, что его княжение в Смоленске будет длительным, имел крупные планы преобразования и укрепления Смоленской земли. Неизвестно, понимал ли он, укрепляя столицу, грядущую опасность княжеской власти — ее борьбу с растущими силами горожан, но мы видим, что постепенно передавая церкви старую крепость — городской детинец (в 1136 г. огороды и, возможно некоторые строения у Успенского собора, а в 1150 г. уже весь холм детинца), Ростислав усиленно возводил здания (и, вероятно, стены) смоленской святыни — «второго Вышгорода» — Борисоглебского монастыря на Смядыни и рядом еще один монастырь. Заложив в 1145 г. основу — храм Бориса и Глеба, через 5 лет, в 1150 г., т. е. тогда, когда храм был готов, Ростислав смог, видимо, наконец окончательно оставить детинец и переехать в новую удаленную от горожан резиденцию (ее филиалом, полагает Н. Н. Воронин, была еще и загородная, возможно, летняя резиденция в местах княжеской охоты76) и сохранившаяся до сих пор церковь Петра и Павла, построенная этим князем), находящуюся за Днепром. «Загадочное» освящение епископского собора, следовательно, объясняется просто: храм ремонтировался при окончательной передаче старой крепости епископии.
Итак, к 50-м годам XII в. смоленский князь покинул первоначальную [153] резиденцию в городе и, подобно полоцкому князю (в Бельчицах), обосновался либо в самом Борисоглебском монастыре, либо вблизи от него: наступала пора конфликтов князей с горожанами и вне городских стен князь чувствовал себя свободнее... Теперь надлежит вернуться к слободе Чуриловке, для интерпретации которой потребовался весь этот экскурс.
Ростислав правил в Смоленске 35 лет (1125—1159 гг.), за это время у него родилось пять сыновей и, можно полагать, существовали уже и внуки. Семьи сыновей выделялись, многие из них получали, несомненно, земельные наделы в городе в княжестве (в Торопце, мы знаем, позднее сидели князья младшей линии Ростиславичей), но не приходится сомневаться, что каждый Ростиславич, подобно уже упомянутому Давыду, имел свой двор в княжеской столице. Чуриловка была, по-видимому, той территорией вне пределов детинца и окольного города (они были, несомненно, давно застроены, да и селиться князьям, мы видели, там было неразумно), где селились князья. Лучшее место занял, как мы видели, первенец Ростислава Роман. Его двор был у самого Торга. При выделении этого княжича городские конфликты еще так князьям не угрожали. Двор Давыда с церковью Михаила Архангела был уже значительно дальше и ближе к Борисоглебскому монастырю. Ростиславичей было пять, и можно ожидать, что на Богословской и Свирской улицах (в древности Великой?) было еще три двора остальных княжичей и, вероятно, с особыми церквями, которые могли носить названия по их христианским именам. Есть ли какие-либо данные об этих именах? Могли ли так именоваться смоленские княжеские церкви?
Данные, которыми мы располагаем, позволяют говорить уверенно лишь о трех крестильных именах Ростиславичей: судя по летописи, второго сына Ростислава звали Рюрик-Василий, первого же Романа звали в крещении Борис, а третьего — Глеб, крестильные имена остальных Ростиславичей неизвестны, может быть их прояснят новые находки сфрагистических материалов. В Смядынском монастыре при Романе уже стоял Борисоглебский собор, что и объясняет, почему он назвал свою церковь по имени патронального святого его отца — Михаил Архангел. На интересующем нас участке в Чуриловской слободе было еще два храма — св. Кирилла и неизвестного святого на Свирской улице (Большой Краснофлотской). В Борисоглебском монастыре была еще церковь св. Василия, выстроенная в 80-х годах XII в., чуриловские же церкви — в конце XII — начале XIII в.77) В Киеве в 1197 г. Рюрик Ростиславич на Новом дворе построил церковь своего патрона Василия. Можно полагать, что и в Борисоглебском монастыре им же была построена церковь св. Василия. Остаются две церкви в Чуриловке, которые было бы очень соблазнительно связать со строительством последних сыновей Ростислава (их имена в крещении неизвестны). Церкви могли быть сначала деревянными, но данных для этого, правда, нет. [154]

Периферийные центры смоленской земли

Источники называют свыше десятка крупных центров Смоленской земли, которые, всего вероятнее, были городами. Летописи говорят о Торопце (XI в.), Мстиславле (1156 г.), упоминаются и другие пункты: Василев, Красн (1165 г.) и др. Однако наиболее ценным является комплекс грамот смоленской епископии, где Устав Ростислава 1136 г. среди трех десятков наименований центров городом называет, мы увидим, только Вержавск78). Последний документ комплекса — так называемая грамота «О погородьи и почестьи», написанная во втором десятилетии XIII в., приводит наименования 12 «городов», из которых шесть оказываются новыми по сравнению с Уставом. Однако какие же из названных центров были всего вероятнее городами? Усматривая в епископских грамотах Смоленска эту неясность, М. Н. Тихомиров призывал пользоваться ими с максимальной осторожностью. Впрочем, он отмечал, что в Уставе «проводится ясное различие между городом и погостом. Так, у Вержавлян Великих показано 9 погостов, а далее говорится о городе Вержавске, как центре значительной сельской округи, состоящей из девяти погостов»79). Однако дальнейших источниковедческих выводов из этого наблюдения (см. Введение к этой книге) М. Н. Тихомиров не сделал. Что же дают письменные источники?
Мы видели, что список доходов князя, по Уставу Ростислава, составлен был в 1054 г. при выделении смоленского княжения80). Он начинался Вержавлянами Великими — волостью наиболее богатой и платежеспособной. В XI в. Вержавск не платил еще специальной дани: возможно его еще вообще не было, а может быть, он рассматривался тогда лишь как центр почти рядового погоста Вержавлян. Между 1116 и 1136 гг. он попал в число даньщиков князя как отдельный центр, независимый от своей волости, вносивший ему отдельно 30 гривен серебра. Если один из подвластных князю пунктов в 1136 г. уже мог выплачивать самостоятельную дань, то можно полагать, что позднее через несколько десятков лет в Смоленской земле будет уже несколько пунктов, «доросших» до такой же самостоятельности. Княжеских документов не сохранилось, но есть епископский, где действительно упоминается целый ряд, правда, не княжеских, но епископских доходов с самых крупных, по-видимому, центров земли. Это — последний документ комплекса смоленских епископских грамот, до сих пор должным образом не изученный. К нему мы и перейдем.
«Города» уставной грамоты «О погородьи». Уставная грамота «О погородьи» относится только к епископии и датируется 1211—1218 гг. В ней фиксируется получение двух видов поступлений: погородья и почестья. [155]
Как видно уже из термина, «погородье» — доход, поступающий со смоленских городов. Он состоял главным образом из денежных взносов — урока, но включал и натуральные поступления лисицами81). Погородье уплачивалось всеми пунктами, внесенными в грамоту. Уже П. В. Голубовский отмечал, что в «летописи уроку всегда придается значение определенной дани, или определенного периодического денежного взноса»82). Погородье, следовательно, епископская дань с городов, аналогичная дани князя с Вержавска в 1136 г. (а позднее, вероятно, и с других городов).
Почестье — нечто иное. Прежде всего, оно не входило в состав погородья, как это казалось П. В. Голубовскому, а за ним А. А. Зимину83), так как его вносили далеко не все города и исчислялся он в грамоте не пропорционально величине погородья, т. е. явно отдельно от него. П. В. Голубовский неуверенно склонялся к мысли, что почестье — «годовой взнос, соответствовавший полюдью с волостей», но данных в пользу такого предположения нет никаких. А. А. Зимин видел в почестье «натуральные дары, входившие в состав погородья»84). Но и это не так: Копысь, по грамоте, вносила епископии «6 гривен урока и две лисицы, а почестье 35 кун»85). Лисицы с уроком здесь составляют дань (погородье) и не входят в почестье.
В новгородской берестяной грамоте № 215 (ярус 1268 г.) встречается фраза: «У Марка у половника 3 гривне по 10 резано и полоте дару и поцте». Подобный же текст читается и в грамоте № 218 (которая, возможно, составляла с ней одно целое)86), «у Осп... гривне на туске по 10 цело и полость почты и четверть пшенице (...) у Мануиле у кума полоцетве... кюпанка перешло по семцине наме, кроме поцте»87). Считая, что перед нами список должников, А. В. Арциховский отметил, что слово «поцте» ему непонятно, а Л. П. Жуковская пыталась связать его со словом «почтуха» — почетное угощение88). Но документы (в обоих случаях) составлены от нескольких лиц («намо»), и Л. В. Черепнин определил, что, следовательно, это список повинностей, по которому Марк вносил «дар» и «почестье» (поцте), так же, как и Осип («туска» — дар), и Воило, и Мануил89). Точно так же «дар» и «почестье» сопутствуют один другому в ханских ярлыках русским митрополитам («А пошлина ему не надобе..., [156] никаков дар, ни почестье» — 1351 г., «никоторая пошлина, ни корм..., ни дары, ни почестья не воздают никакова» — 1379 г.)90).
Итак, при определенных ситуациях, государственные (берестяные грамоты, Л. В. Черепнин) либо церковные чиновники (наш случай) на Руси взыскивали повинности двух видов: дар — туска — погородъе (также дань) и почестье. Первое принадлежало государству либо церкви, второе вносилось кому-то лично (за честь), в нашем случае — епископу, по-видимому, за честь архиерейского служения в главном храме города в престольные праздники и т. д.
Вернемся к документу. Все поступления церкви, отраженные в нем, мы сводим в таблицу условно, где принято, гривна кун — 50 кун91), а 1 лисица — 11 кун.92) Таблица составлена в зависимости от величины погородья в нисходящем порядке. Одновременно даются и другие данные:

Таблица 3
Наименование пункта Доходы епископии в конце XII — начале XIII в.
(гривны кун)		 Дань князя в 1136 г.
(гривны серебра)		 Данные археологии Дата по письменным источникам
погородье почестье всего с округой без округи Начальная дата Тип городища Древняя
Торопец 2187,5
307,5 400
XI в. Округлое С XI в.
Копыс 326 35 360 12* — XI в. ? 1059 г.
Мстиславль 300 87,5 387,5 — — Сер. XII в. Округлое 1156 г.
Жижец 250 62,5 312,5 130 — XI в. Мысовое 1136 г.
Лучин 175 — 179 ? — ? ? 1136 г.
Елна 161 — 161 — — Сер. XII в. Округлое К. XII — н. XIII в.
Ростиславль 150 100 250 — — Сер. XII в. Округлое К. XII — н. XIII в.
Вержавск 137,5 — 137,5 1000 30 Х-Х1 в. Мысовое 1136 г.
Пацынь 97 — 97 30 — ? ?  1136 г.
Дорогобуж 75 112,5 187,5 — — Сер. XII в. Округлое К. XII — н. XIII в.
Крупль 62,5 — 62,5 — — — ? К. XII — н. XIII в.
Изяславль 50 — 60
? ? ? К.XII — н. XIII в.
* Сумма условна, так как слово «дань» здесь отсутствует. [157]
Из таблицы следует, что из всех административно-податных центров Устава 1136 г. лишь пять выплачивали кафедре погородье и три почестье (Копыс, Мстиславль, Жижец). Всего же в Смоленской земле во время составления грамоты о погородье, помимо Вержавска, было еще 11 самостоятельных центров, причем прежний Вержавск обогнали другие города и на первое место среди периферийных центров вышел Торопец (что согласуется и с летописью).
Как видим, почестье получалось с крупнейших поселений. Действительно, самое большое почестье вносит три смоленских центра — Дорогобуж, Ростиславль, Мстиславль. Все они Уставу 1136 г. неизвестны, так как возникли около середины XII в. (см. с. 167). Все образовались в середине XII в. в землях, не плативших смоленскому князю так называемых государственных доходов (дани Устава 1136 г.), все имеют округлые городища, на всех зафиксированы следы домонгольских церквей из плинфы, причем в Ростиславле было, видимо, две церкви (на детинце — конец XII — начало XIII в., на посаде — конец XII — начало XIII в.), в Мстиславле одна (на детинце — конец XII — начало XIII в.), в Дорогобуже не менее одной (на детинце, дата неизвестна)93). Все это заставляет думать, что все три города были возведены, очевидно, Ростиславом в княжеских домениальных владениях94). Епископ, следовательно, наиболее часто посещал земли княжеского домена. Помимо них, он служил в Жижеце и многолюдном и торговом Копысе. Обойден архиерейской службой был лишь один княжеский центр богатый и, как увидим, наиболее самостоятельный Торопец.
Между Уставом 1136 г. и последней грамотой епископского комплекса прошло 75 лет. Нам удается проследить рост городов страны за это время. Если в 1136 г., кроме Смоленска, в земле был лишь один самостоятельный центр, который мог платить князю отдельную городскую дань, в 1211 г. таких пунктов, которые могли выплачивать такую дань, судя по тому, что получала епископия, было не менее 12. Эти центры, имевшие свой бюджет, по-видимому, и можно считать городами.
Вержавск. Итак, в 30-х годах XII в. это был единственный самостоятельный центр — город, выросший на базе самой платежеспособной волости земли — Вержавлян Великих. Он приносил князю доход в 30 гривен, равный 3% от суммы Вержавлян, и был дополнением к ней. Когда Вержавск достиг такого положения? Список даней называет Вержавск на 34 месте, т. е. не только после Копыси (1116 г.), но и после записи о «суздале-залесской дани» (1134—1135 гг.) (см. табл. 1). Значит, Вержавск стал восприниматься как отдельная городская единица в 1134—1136 гг., т. е. в самый момент учреждения смоленской епископии.
До недавнего времени место Вержавска вызывало споры. Его видели в современном Ржеве на Волге, в Вережуе Торопецкого у., на р. Вержа [158] в Смоленской губернии95). И. И. Орловский предположил, что город следует видеть в Поречском у. Смоленской губернии, где на оз. Ржавец, входящем в систему рек Гобзы и Каспли, есть д. Городище и рядом остатки укрепленного пункта96). Обследованием памятника В. В. Седовым, а затем мной установлено, что городище относится к домонгольскому времени97). Уже И. И. Орловский указал на важные документы XVII в., в которых место Вержавска определяется именно здесь. В документе 1609 г., посланном боярами из Вержавска в Смоленск, сказано: «И апреля, государь, в 11 день приехали к нам у Вержавск к Илье Пророку два литвина — Кузька Федоров, да Иванко Офромеев с листом, а лист запечатан, а в расспросе сказали: «едем де мы в Смоленск от Велижского пана от Олександры Гашевского с добрыми делами и мы, государь, тот лист тех панов послали к вам в Смоленск...»98) Вержавск, таким образом, находился вблизи литовской границы начала XVII в., по дороге между Велижем и Смоленском, т. е. на оз. Ржавец. Не противоречат этому документы другие, и в частности более ранние, в которых упоминается Вержанский путь. Так, в «Описании князей и бояров смоленских» 1492 г. указаны «за Днепром бояре у Вержинском пути: Лукьян Лаптев, Васько Гортович»99). Путь этот, следовательно, начинался непосредственно за Днепром у Смоленска (о чем мы уже говорили). Отстаивая утверждение, что Вержавск находился именно здесь у оз. Ржавец, В. В. Седов обратил внимание и на то, что Вержавск упоминается в «Списке городов дальних и ближних» XIV в. под наименованием «Ржавескъ»100).
Городище расположено между озерами Ржавец и Поганое на высоком холме, на мысу (рис. 20). Овальная площадка (100*50 м) возвышается на 31 м над уровнем воды. Вал шел некогда по ее периметру, но теперь почти не виден и обнаружен мною археологически. Большая часть памятника [159] занята кладбищем, что лишает возможности каких-либо серьезных археологических работ на нем. Культурный слой достигает 1 м толщины. В двух шурфах были обнаружены домонгольские вещи (пряслица из розового шифера, керамика форм, типичных для XII—XIII вв.). На самом высоком месте в середине площадки не оказалось ни культурного слоя, ни могил. По документу 1609 г., 11 апреля «у Вержавск, к Илье Пророку на городище, из Велижа (приехали) два литвина», которые направлялись в Смоленск. По-видимому, церковь пророка Ильи стояла именно здесь. Самый мощный культурный слой, пригодный для будущих небольших исследований, оказался в северной части площадки, где он не испорчен могилами, имеет мощность до 140 см и также датируется по керамике и некоторым вещам XII — началом XIII в.101) Вал, исследовавшийся нами в южной части памятника, имел высоту не менее 2,2 м и был сооружен на природной горе. На нем были возведены какие-то сооружения, ямы от нижних частей которых удалось также проследить. Верхняя часть вала была подсыпана землей, взятой из культурного слоя, и вал, следовательно, [160] однажды реконструировался. Вещей послемонгольского времени на памятнике не встречено — он просуществовал недолго, что, как увидим, подтверждает и последняя грамота смоленской епископии XIII в.

 
Рис. 20. Древний Вержавск. Вид с востока
Большой интерес представляет некогда, по-видимому, обширный курганный могильник, расположенный за валом городища, в лесу (В. В. Седовым насчитано в 1960 г. 40 насыпей), а также остатки селища возле городища, датирующегося, по-видимому, тем же временем. Однако это именно неукрепленное селище — городской посад, так и не успевший развиться в окольный город.
Торопец. Торопец — один из древнейших городов Смоленской земли, основанный, судя по Киево-Печерскому Патерику, не позднее XI в. (оттуда родом был печерский монах по имени Чернь — некогда богатый купец-торопчанин102)). В 1136 г. с Торопецкой волости Ростислав собирал, мы видели, 400 гривен серебра. Вскоре город стал княжеским уделом младших Ростиславичей, а его князья именовались торопецкими даже тогда, когда княжили в других местах (1228 г.)103). Во второй половине XII — первой половине XIII в. его князья трижды возводились на новгородский стол. Здесь в 1239 г. венчался с дочерью полоцкого Брячеслава (из Витебска) Александр Невский и хранилась византийская чудотворная икона, привезенная полоцкой княжной (ныне в Эрмитаже, см. гл. «Искусство»). Интерес к торопецким древностям возник рано104).
Археологические памятники Торопца описывались начиная с XVII в.105) В районе города несколько археологических объектов средневекового времени: два городища, два селища и три могильника. Древнейшее городище «Кривит» «занимает береговой холм оз. Соломено при истоке из него Торопы, возвышающийся на 25 м над водой озера. Площадка — овальная в плане размером 90*75 м, окружена по краю гребнем кольцевого вала»106). «Селище или посад примыкает к основанию городища с противоположной озеру северной и западной сторон и находится у самой подошвы памятника: в 0,75 км от Кривит — второе селище — Привалье. Оно занимает центральную [161] возвышенную часть длинной мореной гряды. Если первое селище датируется, по-видимому, домонгольским временем, то селище Привалье — XIII—XIV вв.107) Второе городище «Красный вал» (центр более позднего города) расположено на острове, образуемом двумя рукавами Торопы в том месте, где она выходит из озера»108). Памятник занимает площадь 300 м. В поперечнике он также оконтурен валом. Древнейший могильник — на том берегу Торопы в одном километре к западу от поселения Привалье и в полутора километрах в том же направлении от городища Кривит. Могильник109)состоит из курганов, раскопки одного из которых показали, что он связан с кривичским населением этих мест IX в., которое было в близких контактах со скандинавами этих мест110). Два других — более поздние: один курганный — в одном километре к западу от поселения Привалье — X — первая половина XI в., второй — бескурганный, к северо-западу от городища Кривит — XI—XII вв.111) Раскопки Торопца 1938—1939 гг. (Н. М. Милонов) следа не оставили112). После рекогносцировки П.А.Раппопорта систематические работы были предприняты Я. В. Станкевич (1957—1958 гг.), но оборвались из-за ее внезапной смерти. Их продолжили Г. Ф. Корзухина и М. А. Малевская, последняя их и завершила в 1965 г.113) Все исследования велись в западной части городища Кривит, там, где начали П. А. Раппопорт и Я. В. Станкевич. В указанных работах раскопки древнего Торопца даны в том порядке, как их открывала археологическая лопата, т. е. обратно, естественно, историческому процессу. Нам, следовательно, надлежит восстановить историю древнего города в ее исторической последовательности.
Первые поселенцы вблизи о. Соломено появились в IX в. Судя по оставленному ими могильнику 2, это было, всего вероятнее, кривичское население, близкое тому, которое оставило длинные и удлиненные курганы и которое было в каких-то тесных контактах со скандинавами114). Где именно на территории современного Торопца жило это население, пока неизвестно. Возможно, что и на той части городища Кривит, которая не была раскопана. [162]
Городище древнего Торопца заселилось в конце XI в.115) Сохранившиеся немногочисленные постройки были ориентированы по странам света, мало и находок (ключ типа А — X—XI вв., горшок, типичный для XI — начала XII в. и др.). В первой половине XII в. планировка не изменилась: на месте прежней срубной постройки возвели постройку больших размеров и чуть иначе ориентированную. В 20-х годах XII в. ее сменила новая постройка, ориентированная несколько иначе. В 30–40-е годы XII в. построек на этом участке было выстроено больше и появились замощения дворов. В первой половине XII в. Торопец укрепили валами. По-видимому, это было сделано после решения Ростислава Смоленского дать его младшей линии сыновей, и произошло это между 1136 г., когда в Земле был лишь один периферийный Вержавск, и серединой XII в., чему не противоречат раскопки. В третьей четверти XII в. планировка Торопецкого городища была строго подчинена валу. Домов стало больше, построенные в 1161—1166 гг., они имели размеры 3*3; 2,85*2,9 м и были снабжены примитивными печами в углах, топившимися по-черному. Вокруг — много хозяйственных построек, мощенных деревом дворов и т. д. Среди многочисленных вещей обихода — предметы производственного и сельскохозяйственного инвентаря. В конце XII — начале XIII в. интенсивность застройки еще повысилась и было возведено вместо пяти — восемь построек, между которыми появилась улица двухметровой ширины. Ее ограждали либо срубные строения, либо частоколы усадеб. В 1191 г. был построен дом (3,5*3,6 м), к которому примыкал вплотную хлев (с севера), а с юга — кладовая-сарай, на полу которой были найдены два кормовых весла, лука седла, оселок, кожаный кошелек, остатки кожаной обуви, шиферное пряслице и др. Севернее этого тройного комплекса была расчищена связанная с ним мостками жилая постройка малых размеров (2,2*2,6 м) с печью на столбовом опечке. Помимо деревянных предметов, здесь найдены: костяной запор колчана, пластинчатый бронзовый браслет, подсвечник хороса, крест-тельник, свинцовая лунница. Тройная постройка 1191 г. простояла 38 лет, в 1230 г. ее сменила такая же новая. За это время улица трижды перемащивалась. Появились новые виды печей — каменки, расположенные также в углу строения, как и предыдущие глинобитные116).
Выше этих построек залегает пожарище, в котором погиб весь город. Основываясь на находках (печать брата Александра Невского Ярослава Ярославича — ум. 1271 г.), исследователи датировали весь горизонт 40–60-и годами XIII в., а пожарище, следовательно, второй его половиной. Авторы не учли громадного пожара в Торопце 1337 г., известного по Новгородской первой летописи младшего извода. О пожаре и потопе в Москве там говорится: «того же лЪта и Торопець погорЪ и потопЪ»117). Пожар 1337 г. слишком близок ко «второй половине XIII в.», чтобы считать его другим пожаром, в культурном слое города не отразившемся. В слое пожарища [163] Я. В. Станкевич обнаружила 7 жилых и 3 хозяйственные постройки. Некоторые из них имели «черный» пол (бревна), а некоторые — сверху и «белый» (доски); дома возводились на водоизоляционной глиняной подушке (характерно, видимо, для западнорусских земель). Обилие находок в пожарище 1337 г. позволяет судить о жизни Торопца. Найдены шлаки118), очевидно, кузнечные; следы ювелирно-литейного дела (тигель), существовало производство и обработка тканей, несомненно гончарство и другие ремесла. Помимо многочисленного бытового инвентаря, в пожарище интересны три бронзовых энколпиона, один из которых с надписью «Пресвятая Богородица помогай» (30-е годы XIII в.), свидетельствующий о бегстве жителей из Поднепровья в северные города в 1240 г.119)
Послепожарный горизонт в Торопце намного беднее. После 1337 г. жизнь потеряла интенсивность: мало построек, немного находок. Весь горизонт следует датировать второй половиной XIV в., когда город был захвачен Литвой (в XV в. его уже у нее отвоевывают москвичи)120).
Копысь. Копысь упоминается впервые под 1059 г. По Уставу 1136 г., она платит полюдье 4 гривны, столько же перевоза и «торгового», «накорчмити неведомо, — добавляет источник, — но что ся соидеть, из того десятина святыя Богородицы». Грамота «О погородьи» указывает, что с Копыси епископия получает «6 гривен урока и 2 лисицы, а почестья 35 кун»121). В XI в. город, видимо, принадлежал Полоцкой земле, а в 1116 г. перешел к Смоленску122) и возвышением к концу XII в. был обязан расположению на торговых путях и броду-переправе через Днепр к Друцку (рис. 2).
Остатки Копыси — неправильной формы с валами по периметру площадки — возвышаются при впадении р. Сморковка в Днепр в современном городском поселке Копысь. По плану 1778 г. его городище было окружено водой из-за дельты Сморковки123). Пятиметровый вал ограничивает площадку (60*80 м), придавая ей форму неправильного сегмента124). Заметны следы бастионов: памятник переоборудовался в Северную войну125), и относить его к типу «круглых раннесредневековых городищ»126) неправомерно. Памятник раскапывался несколькими исследователями без единого плана, раскопы вряд ли можно связать воедино. В 1950 г. там заложил шурф Л. А. Михайловский, в 1962 г. он же заложил там ромбический раскоп (100 кв. м), в 1968—1969 гг. там копал Г. В. Штыхов (240 кв.м.), [164] а в 1972 г. — Э. М. Загорульский (316 кв. м.)127). Можно понять, что культурный слой городища (мощность 0,8-2 м) остатков деревянных сооружений не содержит. Первый поселок (XI в.) был неукрепленным. Оборонительные сооружения возникли во второй половине XI — начале XII в., к XII в. и в основном к XIII в. (стеклянные браслеты — в самых нижних отложениях) относится расцвет города. Уже в слое XII в. есть следы ремесла (костерезного). Прочие бытовые предметы могли быть местного производства, но доказательств нет. Привозные предметы — свинец, шиферные пряслица, корчаги. Из предметов культуры интересны резная иконка из бронзы (Борис и Глеб), писало и пр. Ажурные иконки — редкая находка: Борис и Глеб на конях известны (Русский музей), из Пропошеска Славгорода Георгий Победоносец128). Интересны шахматные фигурки из Копыси (одна сделана своеобразно)129).
Рядом с детинцем Г. В. Штыхов открыл следы, как он полагает, посада, в нижней части культурного слоя которого (к северо-востоку от Петровского вала — детинца) он обнаружил керамику XII—XIII вв. Древняя торговая Копысь — интереснейший археологический объект.
Жижец, Лучин. Древний город Жижец находился в непосредственной близости от Торопца, но был центром отдельной волости, с которой собирал в 1136 г. 130 гривен, а также, находясь у озерных угодий, поставлял на княж двор дань рыбой. По епископской грамоте «О погородьи», Жижец выплачивал в 1211—1218 гг. епископии 5 гривен кун погородья и одну — почестья130). Летописи упоминают город впервые под 1245 г., когда остатки литовского войска были разбиты Александром Невским «под Жижичем»131). В Списке городов XIV в. он назван в числе литовских132), а в XVI в. его волость входила уже в состав Торопецкой133). Город Жижец упоминается в Духовной Ивана Третьего (1504 г.)134).
Местоположение Жижеца было указано И. Побойниным — «на северозападном берегу оз. Жижца (Жижицкого) на узком полуострове, вдающемся в озеро»135). Теперь это вблизи д. Залучья Куньинского района. Я. В. Станкевич установила, что городище «Попова гора» расположено на возвышенности полуострова, вдающегося в озеро в 500 м от деревни и на 8 м. Площадка (70*50) с легкой западиной в центре, некогда, по-видимому, была окружена валом (распахан). Склоны памятника искусственно [165] подправлены, наиболее крутой — с напольной стороны136). Городище представляет переходный тип «от мысового типа укреплений к чисто островному»137). Узкий перешеек, соединяющий его с сушей, не позволял делать мощных укреплений, а окружающий посад их не имел. Я. В. Станкевич заложила на памятнике всего два шурфа, в одном из которых был обнаружен культурный слой мощностью в 1,1 м, где преобладали вещи XI—XIV вв. — шиферные пряслица, стеклянные браслеты, также трапециевидный гребень. Крепость была возведена на городище дьякова типа.
Локализация Лучина не бесспорна. В Уставе Ростислава этот центр вносит смоленскому князю полюдье (цифра не сохранилась), мыто, доход с корчмы, а, по грамоте «О погородьи», еще и епископу «три гривны урока, 2 лисицы и осетр». Ипатьевская летопись под 1173 г. сообщает о Лучине: «РюриковЪже, идущю из Новагорода и Смоленьска, а и бысть на Лучинъ верьбноъ недълъ въ пятокъ, слнцю въсходящю, родися оу него сынъ и нарекоша и въ с(вя) т(е)мь крщ(е)ньи дъдне имя Михаило, а княже Ростиславъ (..) и дасть ему о(те)ць его Лучинъ городъ — въ нъмже родися и поставиша на томь мъстъ ц(е)рк(о)вь с(вя)т(о)го Михаила, кде ся Родилъ»138). В. В. Седов локализовал Лучин на Днепре, южнее Рогачева, где есть сложное городище и курганы у д. Лучин, что невероятно; более северный Рогачев никогда не был смоленским и свободно передавался киевскими князьями из рук в руки139). Не мог быть Лучин и на месте Лучина-Городка на Угре, неподалеку от Дорогобужа, так как это в стороне от пути Новгород — Киев (по которому шел Рюрик). Нас удивляет указание летописи на два исходных пункта «из Новагорода и Смоленска»: зачем было их указывать, вместо того чтобы отметить исходный, промежуточный и конечный, как говорят летописцы во всех остальных случаях? Оказывается, приведенный текст в вариантах Ипатьевской летописи дан иначе: «Рюриковъ же, идущю из Новагорода к Смоленску»140). Значит, этот город был между Новгородом и Смоленском. Считая невозможным, чтобы Рюрик отстроил сыну город на границе своей земли (д. Лучаны на Лучанском озере), П. В. Голубовский, а следом и А. Н. Насонов, локализовали Лучин у одноименной деревни на р. Ельше141), но на ней нет ни скопления древних поселений, судя по курганам, ни остатков феодального центра142). Видимо, был прав Н. П. Барсов, поместивший Лучин на Лучанском озере вблизи волока из Двины в Полу143). Следы феодального центра здесь не разыскивались, но обилие вокруг озера курганов указывает на возможность существования здесь и феодального центра. [166] Подтверждает это и еще одно соображение; поставка этим городом епископу осетра. Осетр — «царь рыб»144) — рыба редкая и дорогая. В летописях она не упоминается вообще, в берестяных грамотах, где фиксируется масса поставок и долгов рыбой, названа лишь однажды145). При нересте осетр заходит в реки очень далеко, пока путь ему не преграждают пороги: на Днепре, на Западной Двине, на Волхове. Лишь на Волге не было препятствий, и в начале XVIII в. осетров ловили в Москве у Каменного моста146). Эта река далеко от Смоленска, ближе были верховья Волги, чем и объясняется поставка этой рыбы в епископию из Лучина (другие города вблизи самой Волги, по-видимому, поставляли осетров издавна князю). Разыскание остатков Лучина — задача ближайших лет.
Минуя Пацынь, где городище, принимаемое обычно за остатки города, в действительности оказалось городищем раннего железного века147) , перейдем к центрам, которые в грамоте «О погородьи» упоминаются впервые.
Мстиславль: Мстиславль — ныне центр района Могилевской области БССР, расположен в левобережье Днепра, на высоком берегу притока р. Сож — Вехры. Впервые упоминается летописью под 1156 г., где сказано, что под стенами города стояли войска Изяслава Давыдовича. Подавив с помощью половцев бесчинствующего на Десне Святослава Всеволодовича, Изяслав Давыдович Киевский вторгся в пределы его союзника Ростислава Смоленского и вызвал на помощь дядю Святослава Ольговича Новгород-северского. У Мстиславля был заключен мир148). К этим же годам, середине XII в., относится свидетельство уже упоминавшегося сборника XVI в. киевского Михайловского монастыря: «ЛЪта 6642(1135) Ростислав Мстиславич устрои град великии Смоленескъ и церковь с(в)ятаго Сп(а)са Верху Смыдыни и град Мстиславъль на Верхе онъ же созда»149). Текст считался поздним, недостоверным и использовался (с неверной датой — 1142 г.) редко. Лишь недавно он был реабилитирован150). О Мстиславле из него можно сделать лишь то заключение, что его окольный город был возведен (или укреплен) Ростиславом, т. е. между 1127 и 1159 гг. Далее о домонгольском Мстиславле нет сведений и известно лишь, что в XIII в. он оказался на границе Руси и Литвы, что приводило к бесконечным столкновениям. [167]

 
Рис. 21. Мстиславль. Детинец древнего города, вид с северо-запада (фото автора). [168-169]
В XIII—XVI вв. это был крупный центр Литовского государства, жизнь в котором прекратилась 22 июля 1654 г, когда Мстиславль был взят штурмом войсками А. Н. Трубецкого. Его цитадель была полностью выжжена, население перебито.
При постройке Мстиславля основную роль играло его выгодное в стратиграфическом отношении положение: его детинец оказывался между больших оврагов на правом, высоком, берегу р. Вехра и был почти неприступен. Вокруг детинца позднее возник окольный город, окруженный валом с деревянным на нем «парканом». От замка через «брамы» (ворота): Троицкую, Афанасьевскую, Спасскую и Поповскую — радиально отходили улицы по всему «острогу»151) (окольному городу. — Л. А.). В Литовское время в городе было восемь церквей152). В городе в XIX в. еще виднелись курганы.
Древности Мстиславля привлекли к себе внимание уже в XVIII в., когда Екатерина II предпринимала путешествие на юг153). В Мстиславле — два археологических памятника: городище раннего железного века (I в. до н. э. — I в. н. э., «Девичья гора»)154) и детинец средневекового города (Замковая гора). Последний располагается на удаленном от реки правом возвышенном ее берегу и окружен естественными оврагами (рис. 21). Площадка возвышается над дном оврагов на 20 м, была обнесена по периметру валами и сейчас занимает площадь 145 ар. Окольный город примыкал к южному и западному оврагу-рву, окружающему детинец и ныне. В городе, вероятно, с южной его стороны от детинца не так давно были курганы, ныне не сохранившиеся155).
Раскопки детинца были начаты нами в 1959 г. и продолжаются с перерывами и поныне156) (вскрыто свыше 800 м2). Культурный слой мощностью [170] до 3,3 м состоит из огородного слоя, слоя разрушения города 22 июля 1654 г.157) и слоя, насыщенного древесными остатками более раннего времени. Погребенная почва лежит на материке — светло-серой глине геологического происхождения. Анаэробные слои начинаются с глубины 1-1,2 м, в них прекрасно сохраняется дерево и многие органические предметы — кость, кожа, ткани и т. д.

 
Рис. 22. Мстиславль, детинец. Настил 1223 г. (М 50) и перерезавший его погреб 1291 г., сохранившийся на 10 венцов (№ 40)
Первые строения города относятся к середине XII в., но улавливаются слабо. Древнейшие находки в Мстиславле — ключ типа А второго вида (в Новгороде — X—XI вв, немного —XII в.), крупный бубенчик редкой формы (подобный в захоронениях бассейна р. Луга и в конских погребениях Подболотьевского могильника158). Древнейшие из определимых по дендрохронологии построек пока относятся к 1204 г. Выше залегают остатки построек 1223 г» (настил 50), сруб хозяйственной постройки 1221 г. (рис. 22) и т.д. Обнаружены остатки мостовых двух перекрещивающихся улиц (№ 6 и № 10 рис. 23). Первая перемащивалась 7 раз начиная с 40-х [171]

 
Рис. 23. Мстиславлъ, детинец. Расчистка улицы № В (ярус 3 г. 1261 г.) в раскопках 1—2, рабочий момент, вид с северо-запада)
годов XIII в. Как и в Новгороде159), первоначальные мостовые при ремонте почти полностью освобождались от плах, но позднее, очевидно, поняли, что в интересах прочности последующих мостовых плахи снимать не следует. Шестой ярус мостовой улицы № 3 перемащивался в 1261 г. Следующий затем 5 ярус попал в пожар и превратился в уголь. Первые три яруса по дендрохронологии не датируются и относятся, по-видимому, к концу XIII и первой половине XIV в. Слои второго большого пожара, уничтожившего город, прослеживаются в Мстиславле в конце XV — начале XVI в. Выше слоя пожарища 1654 г., у Западного вала, найден развал погибшего в этом бедствии дома с великолепной изразцовой печью XVII в.160) [172]
Места, где велись раскопки, были заняты в основном усадьбами небольших домохозяев. Преобладали хозяйственные постройки: амбары, хлевы, клети, погреба, дворы, мощенные бревнами и огражденные частоколами. Жилые постройки редки. Один небольшой дом XIII—XIV вв. был зафиксирован в западной части северных раскопов (на раскопе III). Это был сруб 4*2*4,2 м на глиняной подушке, в углу — основание глинобитной печи. Дом был центром усадьбы с двором, хозяйственными постройками. Въезд в усадьбу был с востока (с улицы № 3). Здесь, видимо, стояли ворота. Улица № 3 была стержнем планировки данного участка в северной части детинца. Ближе к центру она сильно отклонялась к западу — юго-западу, так как здесь в конце XV — XVI в. был выстроен большой восьмиугольный донжон, опирающийся на огромную глиняную подушку. Это сооружение стояло на самом высоком месте детинца. Подобная постройка из дерева встречена в Белоруссии впервые. Ее исследование будет осуществлено в ближайшие годы.
Вопрос о домонгольском храме в Мстиславле окончательно еще не решен. Документы под «Мстиславским замком», полагает В. Г. Краснянский, имеют в виду две горы: Замковую и Троицкую, причем Замковая (детинец) в актах именуется «парканом» (забор, ограждение — польск.). В «замке» был княж двор, Троицкая и Никольская церкви161). Если Троицкий собор — на Троицкой горе, то церковь св. Николая, следовательно, на Замковой. Но это могло быть скорее в эпоху позднего средневековья церкви Николая Чудотворца, широко распространенные позднее, в домонгольское время были довольно редки. Самая древняя — церковь Николы в Киеве, поставленная боярином Олмой, очевидно, в конце XI — начале XII в.162) Из многочисленных церквей Никол Новгорода к домонгольскому времени, по-видимому, относятся лишь три: церковь Николы из Торговище, заложенная в 1113 г. князем Мстиславом Владимировичем, другая — Николы — на Яковлеве улице — 1135 г., третья упоминается на Городище под 1165 г.163) На мстиславском детинце найдено несколько кусков плинф, любезно датированных П. А. Раппопортом концом XII — началом XIII в.
Из наиболее интересных находок в Мстиславле можно упомянуть костяные пластины с тонкой резьбой (рис. 24), орнаменты которых показывают, что мастер, резавший их, был знаком как с косторезным искусством половецких степей, так и с орнаментами Западной Европы164). Помимо пластин, интересны остатки стеклянного бокала с арабской надписью (рис. 12), многочисленные кресты-энколпионы — один в шелковом мешочке (рис. 25, 2, 5, 6), другой — с обратной надписью «Бобородица помогаи» (30-е годы XIII в.) и др. (рис. 25, 1); писало, шахматные фигурки из дерева и кости (пешка, ладья, «крестовключенные» подвески курганного типа (одна из наиболее западных находок этого типа; рис. 26), фибула с расширяющимися [173]

 
Рис. 24. Мстиславль, детинец. Костяные орнаментированные пластины колчана, XIII в. [174]

 
Рис. 25. Кресты-энколпионы и тельные крестики из раскопок на мстиславском детинце 1 — крест, найденный на восточном склоне (дар В. В. Зюзкевича), 2, 6 — энколпиоп из центральной части городища, найденный в шелковом мешочке, 3-4 — кресты тельники [175]

Рис. 26. Бронзовые и серебряные украшения с Мстиславского детинца 1 — перстень, 2 — пряжка, 3 — бубенчик, 4-5 — подвески, 6 — перстень, 7-11 —подвески, 12-13 — тигли, 14 — литейная форма [176]
концами (одна из наиболее восточных находок их, идущих из Прибалтики)165). Помимо этих предметов, много и обычных для древнерусского города; есть вещи, указывающие на занятие ремеслом и т.д.
Возникновение Мстиславля в середине XII в. и уточнение документов, что он был укреплен Ростиславом, позволяют думать, что город и возник при этом князе, в его домене, был им отстроен (а позднее, видимо, им же и укреплен)166). Ростислав, как известно, относился к отцу с величайшим почтением, именуя его даже святым; видимо, в честь Мстислава Великого и был назван один из центральных пунктов владений смоленских князей.
Ельна. Современный районный центр Смоленской области г. Ельна впервые упоминается в Дополнительной грамоте «О погородьи и почестьи», из которой становится ясным, что Ельна — феодальный центр, выросший во второй половине XII в. на земле Дешнян Устава Ростислава. Летопись сообщает под 1447 г., что через Ельню шли бояре на помощь Василию Темному, князьям Ряполовским, — Стрига, Оболенские и др.167). Под 1548 г. узнаем, что, двигаясь на Сафа-Гирея на праздник Сретения (2 февраля), в Ельне заночевал Иван IV168). В списке городов XIV в. Ельна названа смоленским городом, причем сказано, что город стоит «на ИмЪ»169).
До наших работ городище в Ельне почти не обследовалось. Было известно лишь по актам 1634 г., что город имел «Острожек», следы которого «видны и доселе»170). Нашими обследованиями 1970—1971 гг. установлено, что детинец Ельны («городок», «острожек» — современное название) представляет возвышенность на левом берегу Десны при впадении в нее ручья и имеет высоту 8-9 м над уровнем воды. Площадка округлая, несколько напоминающая в плане треугольную форму (105*65 м), в древности была окружена по периметру валом, следы которого видны еще повсеместно и который с напольной стороны сохранился на высоту до 4 м. Въезд на городище был с напольной стороны (рис. 30, 31, 1). Пробные шурфы, заложенные на памятнике в нескольких местах (1*1 м), обнаружили культурный слой домонгольского времени небольшой мощности (до 1-1,4 м), который был насыщен стеклянными браслетами-пряслицами розового шифера, керамикой171).
Ростиславлъ (Рославлъ). Древний Ростиславль (ныне — Рославль Смоленской области) расположен на древней дороге из Смоленска в Чернигов. Первое упоминание о нем читаем лишь в грамоте «О погородье» 1211—1218 гг., и, судя по погородью, можно думать, что город ровнялся примерно Ельне и был безусловно меньше Мстиславля172). В древнерусских летописях [177] и актах он фигурирует лишь с конца XV — начала XVI в.173) Археологическая карта курганов в окрестностях Рославля позволяет заключить, что он возник в довольно заселенной округе, как мы говорили, княжеского домена.
Историей Ростиславля занимались мало. В первой работе о нем были лишь самые поверхностные сведения174). Обстоятельная работа С. С. Ракочевского, вышедшая 22 года спустя, содержала большое количество важнейших сведений, тонких и верных наблюдений, справедливость которых подтверждается лишь в наши дни, и очень жаль, что несправедливая суровая рецензия Л. И. Савельева отпугнула начинающего историка города от дальнейших изыскании175) .
Ростиславль сложился исторически, и в XVIII в. Рославль состоял из нескольких частей, разделенных речкой Становкой: «собственно город», «Юрьевская гора и Заречье». Центром «собственно города» было древнее городище «Бурцева гора», возле которой за рвом дугообразно располагались кварталы, перерезанные радиусами-улицами от центра к периферии176). Основные улицы города носили названия тех городов, к которым они выводили: Смоленская, Мглинская, Краснинская и Брянская177). На правой возвышенной части Становки, за рвом располагался посад с торговой площадью и четырьмя церквями: Благовещенская, Никольская, Успенская и Пятницкая178). Все эти храмы упомянуты уже в документе 1634 г. и некоторые с дополнительными наименованиями: «Благовещенская на посаде», «Николы в Незнанове», «Успенья в Жолницу»; «Пятницы на месте»179). Возможно, что некоторые из них (утверждать можно только о Благовещенской) возникли в глубокой древности. Мнение А. А. Щукина о том, что «в XIII в. в Рославле было три церкви: монастырь, церковь Константина и Елены и Благовещенская»180), к сожалению, не подтверждено фактами, а пробные шурфы П. А. Раппопорта, заложенные на месте церкви Благовещения и Спасского монастыря, подтвердили это лишь в первом случае181) .
Подобно соседним Мстиславлю и Кричеву, в Ростиславле было, по-видимому, и городище раннего железного века: «по другую сторону земляного [178] вала (Бурцевой горы), в расстоянии 300 сажен от него по течению Становки на левом берегу», — пишет С. Ракочевский, был «круглый курган, возвышающийся над уровнем речки на 17 аршин (свыше 12 м) с верхней площадью 2880 кв. аршин и при основании 8019 кв. аршин». В народе памятник именовался «городом», а в официальных документах XVIII в. — Сотниковым городищем182). Памятник имел, по С. Ракочевскому, культурный слой («насыпной грунт... в верхней его части»), а на две трети высоты состоял из песка. «От самого берега Становки, начинаясь под прямыми углами, два широких лога по обе стороны основания кургана, параллельно тянулись к северу, постепенно суживаясь и исчезая в песчаной возвышенности. Их-то соединение широким перекопом и отделило от прибрежной возвышенности основание кургана, дав и материал для возвышения его». Таково драгоценное описание городища С. Ракочевским, видевшим памятник в натуре. «Сотниково городище за городом, — писал И. И. Орловский, — недавно продано Управой на срытие»183). Поэтому следов городища теперь нет.
Находки древних вещей в Рославле постоянны и более всего на Бурцевой горе — детинце древнего Ростиславля (рис. 27)184) Площадка памятника имеет в плане форму боба и возвышается с юга на 10-12 м над уровнем реки, с севера — на 15 м. Вал, оконтуривавший некогда площадку, сохранился не везде и имеет высоту 110-120 и 160 м. Окольный город и посад домонгольского времени пока не найден, но известно, что в Рославле был курганный некрополь: «Из памятников древности кроме курганов в городе и около ничего не осталось», — сообщалось в 1864 г.185) По свидетельству рославльского историка-краеведа С. С. Иванова, в километре на восток от детинца на р. Становка есть кладбище «Курганье», а рядом улица Турецкая. Пленные турки, с которыми ее связывает легенда, в Рославле мало вероятны, скорее улица названа по соседним курганам, которые часто связывают с убитыми французами, шведами, турками.
Наши раскопки рославльского детинца (1969—1970 гг.)186) обнаружили максимальную мощность напластования в северо-восточной части (4,3 м). [179] Древнейшие отложения над материком незначительны и без находок. Первое поселение было уничтожено пожаром, в слое которого найдены самые ранние находки: навершие посоха (?), обгоревшее в пожаре, на поверхности которого прочерчена семиугольная фигура, напоминающая корону древнерусских миниатюр187) (рис. 28, 2), на противоположной стороне изделия — четырехугольный крест и княжеский трезубец, близкий к тамге отца Мономаха Всеволода188) и трезубцу Ростислава Смоленского — строителя вероятного города189), Помимо этого «навершия», в пожарище найдены ключ от замка XI — начала XIII в., кожаный мешочек, шарнирные ножницы.

Рис. 27. Ростиславль (Рославль). Общий вид детинца («Бурцевой горы») с северо-запада
После пожара, в середине XII в., в городе началось интенсивное строительство деревянных сооружений и затем церкви из плинф (найдены их обломки, датированные П. А. Раппопортом концом XII — началом XIII в.). [180]

 
Рис. 28. Ростиславль (Рославль). Находки из культурного слоя детинца 1 — часть деревянной чаши с резным изображением воинов с князем, 2 — навершие (?) посоха (?) с княжеским знаком близким к тамге
Ростислава Смоленского и короной (нижний слой пожарища). [181]
Весь послепожарный слой датируется керамикой (определение Г. П. Смирновой) и другими находками (килевидная стрела, железное стремя и др.) от середины XII до начала XIII в. Здесь интересна хозяйственная постройка — сруб малых размеров (2,75*2,75 м) с дощатым полом и дверным проемом в северо-западной стене, аккуратно прорубленным в третьем венце и остатками притолоки. К этому срубу подходил бревенчатый настил, а на его полу найдена самая интересная находка: фрагменты деревянной чаши с изображением воинов перед сидящим на «столе» князем. Шлемы с шишаками и бармицами, миндалевидные щиты и меч убеждают в датировке: XII — первая половина XIII в. (рис. 28, 1)190). Дружинники изображены с большой экспрессией: первый из них явно спорит с князем и что-то доказывает. Сюзерен разводит руками. Случаи споров князя с его дружиной не редки: «и рекоша ему (князю. — Л. А.) дружина его: а собе еси, княже, замыслилъ, а не Ъдем по тобЪ мы того не вЪдали!» (1169 г.). Дружина требовала себе богатств: «мало мне, княже, 200 гривен!» (1097 г.). Бывали случаи, когда после такого совещания с князем, дружина его покидала, либо просто «подуче, не идяху»191). Рославльская чаша служила, вероятно, для воинских дружинных пиров и не исключено, что на ней был изображен какой-то конкретный случай споров с князем, кончившийся, видимо, победой дружины, в ознаменование чего и было сделано изображение. Не забудем, что Рославль — исконный домениальный центр смоленских князей, где поблизости несомненно жила и княжеская дружина и решались многие совместные с дружинниками княжеские дела. Конец XII — начало XIII в. — время, когда княжеская дружина, владевшая уже большими земельными богатствами, чувствовала себя с князьями, особенно с малыми, достаточно независимо. Не случайно, рославльская уникальная чаша все же неодинока: в ту же эпоху были сделаны изображения дружинников на чаше из Новгорода (которая до нашей находки считалась единственной). Воины прочерчены там более искусно, но нет сюжета, хотя детали одежд и оружия такие же192) .
В том месте, где велись в Рославле раскопки, во второй половине XIII в. и в первой половине XIV в. особых построек возведено не было, что отражает, видимо, упадок жизни древнерусских городов этого времени, связанный с татаро-монгольским нашествием большой части страны. Лишь в середине XIV в. началось более интенсивное строительство. Одна из построек — срубный дом (?) (5,4*5,1 м) — имела нижний венец из дуба, что в этих местах встречается редко. На месте этой постройки возвели позднее (очевидно, в XV в.), новый дом меньших размеров, который был положен на глиняную подушку. В этом доме сохранилась печь, выложенная из глины, почти квадратная в плане. В поде печи использованы куски домонгольской плинфы: прежняя церковь, видимо, уже не существовала. [182]
Раскопанная часть детинца показала, что в домонгольское время и позднее эта часть памятника была заселена трудовым населением, жившим небольшими усадьбами, огражденными частоколами. На усадьбах стояли дом и хозяйственные постройки, дворы мостились деревом. Владельцы усадеб занимались торговлей, видимо ремеслом и частично, может быть, земледелием. Всего вероятнее, это было население детинца, обслуживавшее как-то князя и его «княж двор». Скорее всего, это были постройки княжеской челяди.
Исходя из раскопок можно утверждать, что в Ростиславле в XII—XIII вв. было не менее двух каменных церквей. Плинфы конца XII — начала XIII в., найденные на детинце, показывают, что вместе с основанием города Ростислав выстроил, вероятно, деревянную церковь. Ее наименование неизвестно. А. Л. Щукин считал, что она именовалась церковью Константина и Елены и видел этому основания в крестном ходе, который исстари осуществлялся 21 мая (по старому стилю день Константина и Елены) на Бурцеву гору193). Константиноеленские церкви в домонгольской Руси очень редки (укажем возведение такого храма в Новгороде на Яневе улице в Поле в 1151 г.)194), и глубокая древность такого наименования церкви в Ростиславле более чем сомнительна, а часовня с этим наименованием на детинце была связана, по-видимому, с позднейшей легендой, которую, кстати, Л. А. Щукин также приводит195).
Дорогобуж — ныне районный центр Смоленской области. В Уставе 1136 г. его еще нет, и он возник как крупный самостоятельный город только в конце XII — начале XIII в. Судя по дополнительной грамоте «О погородьи» в 1211—1228 гг. он вносил епископии «три гривны короткии, а почестья гривна и пять лисиць»196). Здесь непонятно, что такое «гоны короткие»? Вероятнее, это ошибка переписчика. В. А. Кучкин предложил читать это, как «три куны короткие», имея в виду распространение в это время полугривны197). Но это сомнительно: подобный термин неизвестен, да и вряд ли полугривны именовались «короткими», так как они были меньше гривен не только в длину, но и в ширину, и скорее назывались бы «малыми». Величина почестья Дорогобужа несколько неожиданна: гривна и 5 лисиц составляют 112,5 гривны кун; Дорогобуж, следовательно, платил самое крупное почестье. Почему? Земли вокруг Дорогобужа, судя по курганам, были заселены еще в XI в. С запада они граничили со Свирковыми Луками и «уездом княжим» — княжескими домениальными землями198). Видимо, в 1136 г. с земель, где позднее возник Дорогобуж, не взималась дань потому, что они также не были включены в княжеский домен. На [183] детинце Дорогобужа находили плинфы199), значит, и там в домонгольское время существовала, как и в других домениальных городах — Мстиславле и Ростиславле, каменная церковь. Остается заключить, что в 1211—218 гг. город Дорогобуж также был домениальным центром с большим храмом и мог платить епископу самое крупное почестье.
 Дорогобуж «раскинут по отлогости горы на левом берегу Днепра и имеет крепость, защищаемую окопом из кольев и брусьев», писал в 1661 г. Л. Мейерберг. «Дорогобуж — город деревянной, в нем 3 замка: один на горе, а два под горою, и около среднего замка по обе стороны еще два малых замка, а около всего того города ров земляной и палисады», — уточнял в первой половине XVIII в. И. К. Кирилов. В начале XIX в. деревянных сооружений на детинце уже не было. Словарь Щекатова знает лишь «крепость городскую, земляную»200).
Детинец города201) (есть сведения, что он именовался Верхним Замком)202), расположен на левом берегу Днепра, вблизи правого берега его притока Ардашевки (Ордашны). Долина, покрытая всхолмлениями, на которой стоит крепость, с востока омывалась еще вторым притоком Днепра — р. Дебрей203). По приказу Екатерины II в 1879 г. на детинце была выстроена церковь и дворец со службами. В 60–80-х годах XIX в. там были возведены еще присутственные места и «два магазина провиантского ведомства»204), что не могло не нарушить культурного слоя памятника (хотя в войну 1941—1945 гг. все это и было сметено). Площадка детинца (130*130 м) имеет ярко выраженную круглую форму, она возвышается на высоте 21 м и сохранила еще остатки вала по ее краю с напольной стороны. Въезд — с юга, где ныне имеется высокая дамба. В целом памятник напоминает городища в Торопце, Мстиславле и Ростиславле.
О «малых замках» И. К. Кирилова сведений нет. К детинцу примыкал некогда, по-видимому, посад (неизвестно, когда возникший) с церквями Параскевы Пятницы, Троицы, Бориса и Глеба и Покрова. Все эти наименования встречаются в домонгольское время, не исключено, что и посад возник в XIII в.
Культурный слой детинца залегает до глубины 3,2 м. С глубины 2,6 м появляются стеклянные браслеты, сигнализирующие о верхней границе слоя XIII — начала XIV в. Самая ранняя керамика найдена нами на глубине [184] 30-40 м выше материка и датируется она второй половиной XII в. (любезное определение Г. П. Смирновой)205)
А. Н. Насонов связывал возникновение крепости Дорогобуж с походом Святослава Ольговича в верховья Угры в 1147 г., когда местность, принадлежавшая Смоленску, была опустошена. «С этой стороны, вероятно, и ранее грозила опасность, — писал он, — чем и объясняется построение восточнее Смоленска на Днепре крепости Дорогобуж и Ельны»206). Это заключение, основанное лишь на логических данных, подтверждается археологией: шурф на дорогобужском детинце выявил несколько выше материка керамику второй половины XII в., крепость же возникла, скорее всего, немного ранее, и слой, в котором в этом шурфе материалов не найдено (он очень небольшой), следует датировать серединой XII в. Как уже говорилось (см. раздел о домене князя), и эта датировка может быть уточнена: название Дорогобуж указывает, что эта смоленская крепость построена между 1151 и 1159 гг.
Ржев. Особняком стоит еще один «город» домонгольской Руси — Ржев (Ржевка), сведения о котором для домонгольского времени крайне скудны. Первое упоминание о памятнике относится к 1216 г. — в летописи сообщается, что пункт этот принадлежал князю Мстиславу Торопецкому207). Остатки города расположены в центре современного города Ржева на левом берегу р. Волги при слиянии с ней р. Хвалынки, на высокой горе. «Однако укрепленная площадка занимает здесь не весь мыс, а лишь его наиболее узкую часть у обратной петли реки Хвалынки. Таким образом, укрепление занимало как бы перешеек в основной части полуострова и было защищено с напольной стороны широким рвом» 208). Валы в Ржеве не сохранились, но остатки укреплений были обнаружены при постройке колокольни на краю городища (1832 г.). Площадка поднята над уровнем воды на 23 м и имеет размеры 100*110 м. Городище обследовалось мною в 1972 г.209) На нем ныне располагается городской парк. Не получив разрешения местных властей заложить шурф, пришлось ограничиться сбором подъемного материала в обрезах, среди которого есть венчики сосудов XII—XIII вв. (определение Г. П. Смирновой).
Кричев и Пропошеск. Города эти упоминаются в Уставе Ростислава 1136 г. как Кречют и Прупои. Оба города обследовались недавно белорусскими археологами. Остатки древнего Кричева расположены на небольшой возвышенности на правом берегу Днепра. Площадка детинца немногим менее 0,5 га была окружена по периметру валом. В шурфах, заложенных Г. В. Штыховым, был обнаружен культурный слой мощностью до 2 м и керамика XII—XIII вв.210) При раскопках памятника М. А. Ткачевым [185] установлено, что жизнь на детинце возникла в XI в. В культурном слое (до 3,5 м), найдены характерные домонгольские вещи: стеклянные бусы, браслеты из стекла, обломок креста-энколпиона и т. д. К юго-востоку от детинца расположен посад (на так называемой Спасской горе), жизнь на котором начиналась в XII в.211)
Городище Пропошеска расположено в современном городе Славгороде (Пропойске) на правом крутом берегу р. Сож, неподалеку от устья р. Прони. Памятник вытянут с севера на юг и хорошо укреплен природой. При шурфовке Г. В. Штыхова было установлено, что жизнь на памятнике возникла в начале XI в.212) Раскопки М. А. Ткачева выявили культурный слой мощностью до 2 м, в основании которого были немногочисленные вещи X—XI вв. и укрепления этого же времени в виде частокола. Не ранее XII в. возник вал с рублеными деревянными стенами. К этому же времени исследователь относит и возникновение посада213) .

Смоленские города и их население

Этапы развития смоленских центров. Изложенное приводит к выводу, что городские центры Смоленской земли в своем развитии прошли три этапа.
Первый этап (IX — начало XI в.) приходится на период сложения древнерусского государства, когда население восточнославянских земель еще членится на племенные объединения, группирующиеся вокруг племенных центров. На примере древлянского Искоростеня мы знаем, что население таких центров занималось в первую очередь земледелием, скотоводством, бортничеством и охотой. Сам центр имел укрепления (вероятно, деревоземляные), в которых в случае опасности все окрестное население могло «затвориться». В это же время на Руси стали возникать, по-видимому, и «открытые торгово-ремесленные поселения», сосредоточивающие полиэтничное население, занимающееся торговлей, военными походами, ремеслом214). Среди пришлого населения здесь было более всего неутомимых торговцев-воинов этого времени — норманнов. Сравнение этих центров с северо-скандинавскими виками, по-видимому, вполне правомерно.
В Смоленской земле в это время существовал лишь один город — Смоленск на его гнездовской стадии. Ученик М. А. Артамонова, В. А. Булкин, давно и творчески изучающий гнездовский комплекс памятников по всем имеющимся материалам, полагает, что первыми поселенцами в Гнездове были «немногочисленные военные отряды, в основном скандинавского происхождения», которые осели в устье Свинца около середины IX в. Судя по [186] курганам, отмечает он, особой дифференциации среди этого населения не было, это были торговцы-воины215). Традиционную точку зрения на возникновение Смоленска как центра на Пути из варяг в греки исследователь считает неубедительной: путь этот «приобретает особую значимость со второй половины X в. и активно функционирует длительное время», в то время как Смоленск «вдруг, в начале XI в., в период бурного процесса городообразования на Руси, переживает сильнейший кризис и, не «дотянув» до средневекового города, превращается в рядовой поселок»216). Отсюда он полагает, что главную роль в образовании Смоленска должен был сыграть якобы существовавший прямой путь Двина — Днепр — Ока — Волга, где обнаружены клады арабских монет IX в. Однако В. А. Булкин упускает из виду, во-первых, что Смоленск на его гнездовской стадии (которую он также признает) просуществовал до тех пор, пока Путь из варяг в греки не потерял своего международного значения в начале XI в., т. е. всецело был связан именно с ним. Во-вторых, если город, как он полагает, действительно был основан варягами, то их интересовал вовсе не путь по Оке (где почти не зафиксировано скандинавских находок IX в., предметы X — начала XI в. редки и в Суздальское Ополье попадали, вероятнее, с верхней Волги через Тимерево)217), а путь на юг, в зону Чернигова — Киева и далее в Византию (скандинавские находки в Шестовицах, в киевском некрополе и т.д.). Есть и письменные свидетельства о движении варягов — первопоселенцев о. Готланда по р. Дюна (Западная Двина) через Рюцланд (Русь), именно в Грецию, причем указывается, что путь этот знали и «паломники из Святой земли» еще до Олава Святого (т. е. до XI в.)218). Но действительно ли скандинавы основали Смоленск? Археологические материалы пока что здесь помогают мало, но у нас есть летопись. В самом достоверном нашем источнике — Повести временных лет — говорится, что кривичи, которые «сЪдят на верхъ Волги, и на верхъ Двины и на верхъ ДЪпра» имеют свой город Смоленск («их же градъ есть Смоленск — тудЪ бо сЪдять кривичи»)219). Нам ясно, что летописцу XII в. первоначальный Смоленск представлялся как племенной центр днепр-двинско-волжских кривичей, и приплывшие туда скандинавы могли лишь поселиться у существующего уже города. Впрочем, торговля со скандинавами началась в этих местах на несколько десятилетий ранее: в нескольких километрах от Гнездова к востоку, у д. Новоселки, найден курганный могильник с четырехугольными насыпями, являющимися связующим звеном между удлиненными насыпями предшествующего времени и гнездовскими курганами, и вещами, напоминающими аборигенные балтские, славянские и скандинавские, датирующиеся второй четвертью IX в.220) [187]
Гнездовский Смоленск был окружен своим племенным могильником, имел свое святилище (на центральном городище?) и объединял местных кривичей с пришлыми скандинавами. Этот город был сходен, можно думать, с подобными же Ладогой словен, с Полоцком и Витебском кривичей среднего течения Западной Двины. С X в. все эти центры стали сравнительно быстро расти. Ферментом оказался Путь из варяг в греки, который вовлек все эти центры в круговорот торговли тогдашнего мира. Встречающиеся на пути естественные остановочные пункты у племенных и просто торговых центров приводили к торговле и обмену сначала съестных припасов и местных природных богатств (мед, воск, меха и т. д.) на товары проезжих негоциантов, а позднее, с разрастанием центров и возникновением производств, в торговлю включались и ремесленные изделия, производимые в этих центрах. Любопытно, что удается проследить и мелкие центры, возникшие (или усилившиеся) благодаря торговле, но которым так и не суждено было стать городами. Такие центры намечались у Торопецких озер; их население оставило курганный могильник 2 и клад арабских диргемов 867 г., может быть, к ним можно причислить и дружинный поселок у деревни Новоселки близ Гнездова, прекративший свое существование как раз тогда, когда гнездовский Смоленск особенно стал усиливаться (к середине X в.). Во всех центрах этого периода чувствуется громадное влияние мировой торговли — с Южной Русью, со Скандинавией, с Прибалтикой и арабским востоком. Это была торговоремесленная стадия, «предгородская», так как ремесло в городах этого времени в Восточной Европе не превалировало.
Все полустихийно возникшие в этой стадии «города» имели в основном стихийно сложившуюся планировку: укрепленная цитадель (может быть, святилище было здесь же), посад с торгом и курганный некрополь. В Полоцке цитадель представлена городищем на Полоте, а между ней и курганным могильником существовал обширный посад, где, по-видимому, располагался и торг221). Подобную планировку имел и первоначальный Витебск222). В гнездовском Смоленске эти три элемента были также представлены. В некоторых центрах находят погребения не только скандинавов, что можно было бы объяснить умершими на чужбине купцами и воинами, но в центрах зоны кривичей, словен, мери, как мы видели, и скандинавских женщин. Объяснение этому уже было приведено223): эти погребения указывают на наличие возле этих центров пунктов сбора варяжской дани. У смоленских кривичей такой пункт, по-видимому, существовал в самом гнездовском Смоленске. [188]
Характер древнего Смоленска этого времени уже выяснялся А. Н. Насоновым. Судя по курганам, здесь «сложилась своя сильная феодальная знать (...), которая выросла на местном корню (...), богатство и могущество этой знати держалось на эксплуатации зависимого и полузависимого населения. Она обогащалась посредством и примитивного обмена (...). Это была знать, организованная в военном отношении (...) Поражает число этих «дружинных курганов», свидетельствующих о сосредоточенном существовании на территории селища и городища»224). Исследователь выделяет мысль В. И. Сизова о сходстве богатых курганов гнездовского Смоленска с «Гульбищем» и «Черной могилой» Чернигова. Помимо знати, эксплуатировавшей, несомненно, какое-то население и занимающейся в значительной степени и торговлей (любой торговец того времени, выезжавший в чужие земли, вынужден был прежде всего быть воином-дружинником и ехал, безусловно, окруженный большим коллективом), в Смоленске жило и ремесленное население, значение которого ежегодно усиливалось. Можно говорить о существовании в городе железоделательного ремесла, кузнечного, ювелирного, гончарного и ряда других. Неправ А. Н. Насонов, полагая, что южнорусские князья в Смоленске X в. не стремились «создать своей базы, подобно тому, как они стремились к этому в Новгороде»225). Напротив, Владимир Святой, как мы видели, даже посадил туда своего младшего сына, но многолетнее властвование Станислава в этом городе особенно не сказалось: Смоленск был еще силен, князь встречал со стороны городских верхов, очевидно, очень большое сопротивление.
В 1930 г. В. Фогель выделил тип торгового раннесредневекового северного города и пытался определить его виды. Многолетние исследования Г. Янкуна в том же направлении позволили развить эту идею далее226). Торговые города древности в источниках называются «виками», и сейчас высказана очень интересная мысль, что Гнездово, т. е. гнездовский Смоленск, и был таким же пунктом, как средневековый североевропейский вик, подобный датскому Хетебю, южнонорвежскому Скирингссалю, шведской Бирке227). С последней у Смоленска особенно много общего, связи с Биркой были прямые. Гнездовский Смоленск был основан кривичами, сходство с виками объясняется несомненно функциональными особенностями всех этих городов. Однако полностью, к сожалению, это выяснить не удастся, так как культурный слой Гнездова сильно перемешан и все [189] вещи в нем находят чаще во взвешенном состоянии. Можно предположить, что во второй половине X в. ремесло древнейшего Смоленска заняло в городе достаточно важное место в его экономике, и из торгово-ремесленного поселения предгородского типа он перерос в ремесленно-торговый и административный центр, т. е. стал городом в научном понимании этого слова.
Следующий этап становления смоленского города охватывает вторую половину XI — первую половину XII в. Начался он выделением Смоленского княжения, что не могло не сказаться кардинально на экономике страны. Возникновение новой феодальной цитадели вблизи почти неукрепленного Гнездовского Смоленска не могло не привести к затуханию последнего, и жители перебрались под стены нового надежного укрепления, где утвердилась характерная для северорусских городов кончанская структура. Смоленск теперь имел иной вид: мощная крепость овальной формы (свидетельство ее искусственного возведения), окольный город, укрепленный Ростиславом в XII в., и прежний посад у стен детинца со стороны Днепра, наконец, собор Мономаха на детинце и многочисленные каменные церкви, построенные его внуком,— все это свидетельствовало о колоссальных изменениях, которые принесла с собой феодальная эпоха. Важнейшим этапом этого периода было создание в столице епископии, что сделало Смоленск не только самостоятельным от Переяславской епархии, но и необычайно подняло авторитет смоленского князя.
Можно полагать, что Смоленск был длительно единственным городом Смоленской земли благодаря вышеназванным причинам, экономически далеко опередивший страну. Устав Ростислава Смоленского показывает, что вторым центром городского типа оказался лишь в конце 20-х годов XII в. Вержавск — город дофеодального происхождения, возглавивший, по-видимому, самые экономически развитые и платежеспособные территории Вержавлян Великих. Торопец как самостоятельный центр в Уставе не назван, и это не должно удивлять, так как, по раскопкам, этот центр, возникнув в конце XI или на рубеже XI и XII вв., получил укрепления не ранее середины или второй половины XII в., овальная форма плана укреплений Торопца показывает его сравнительно позднее и искусственное происхождение228). Вержавск, даже по внешнему виду, принадлежит к мысовым городищам старого типа, возглавляемые им Вержавляне Великие, составлявшие некогда 10 погостов, а в 1136 г. состоявшие в связи с образованием Вержавска, из девяти, представляли, видимо, некогда в среде смоленских кривичей какое-то племенное объединение, возникшее на территории издревле заселенной, еще в эпоху длинных курганов.
В 40–50-х годах XII в. развитие городов Смоленской земли вступило в свой следующий этап — Путь по Днепру давно уже имел главным образом [190] внутреннее значение, торговые пути этого времени начали приобретать иное направление — широтное, вдоль Западной Двины, что в XIII в. получило особое развитие. Однако расположение городов Смоленской земли (их теперь стало довольно много) не имело связи с торговыми путями в той степени, как это было ранее. Видимо, не торговля была основным условием для возрастания интенсивного развития в стране городов в это время. Картографируя пункты, о которых свидетельствует грамота «О погородьи и почестьи) (1211—1218 гг.), можно заметить, что большая их часть возникает на территории княжеского домена, таковы: Ростиславль, Мстиславль, Изяславль, Дорогобуж. Ельна возникает из прежних Дешнян (на их территории), и только Копыс, находившаяся у брода через Днепр, продолжает развиваться дальше. Вержавск свое былое значение явно теряет. Итак, рост большей части пунктов Смоленской земли и превращение их в самостоятельные центры-города связано, по-видимому, с княжеским доменом, т. е. явлением уже явно феодального порядка, либо с центром, отражающим феодальное властвование на новом этапе (Ельна), и только в исключительных случаях, в силу каких-то особых обстоятельств. Суммируя, можно сказать, что во второй половине XII — начале XIII в. в Смоленской земле возникает много новых городов, что объясняется внутриэкономическими причинами страны, вызреванием внутри прежних центров самостоятельных производительных сил и прежде всего несомненно ремесла, что делало горожан особой экономической силой. Имеющиеся письменные источники позволяют проследить это возрастание роли горожан только на примере самого Смоленска (многократное указание летописей на ссоры смоленских князей с горожанами), но не приходится сомневаться, что этот процесс был единым и касался всех смоленских городов указанного времени. В нашем, третьем периоде в Смоленске возникает большое количество новых церквей из камня, в это же время каменные церкви строятся, мы увидим, в домениальных центрах смоленских князей: в Ростиславле — не менее двух, в Мстиславле — не менее одной, также, по-видимому, в Дорогобуже и даже в Вязьме. П. А. Раппопорту и Н. Н. Воронину удалось выявить, что в Смоленске создалась своя школа зодчих, причем в «середине XII в. (она) еще не отличалась от киевской, а к концу XII в. в Смоленске сложилась своя, чрезвычайно яркая школа» и решающим здесь было «влияние городской культуры»229). Автору удалось даже установить, что в Смоленске одновременно работало несколько строительных артелей, из которых наиболее определенно выделяются две: одна выполняла княжеские заказы, другая, возможно, епископские, а может быть, и заказы именитых смоленских горожан230). [191]
Разгром русских княжеств татарами в третьем десятилетии XIII в. лег тяжелым бременем на все земли, и даже на те, где нога иноплеменников не ступала. В Смоленской земле прекратилось каменное строительство, расцвет городской жизни понизился. Так кончился и выделенный нами третий период.
Планировка городов Смоленской земли. Городские постройки. Выше было установлено, что древнейшие смоленские города имели «стихийную» планировку. Гнездовский Смоленск располагался у подножия небольшого городища (мы предположили — святилища), вблизи устья ручья Свинец, на берегу Днепра. Город имел пристань и торг, с трех сторон его окружал курганный некрополь. Какая-то часть жителей проживала и на левом берегу Днепра, на что указывает 109 курганов Гнездова-левобережного.
По аналогии с западноевропейскими виками, можно полагать, что Смоленск этого времени состоял из небольших улочек, пересекающихся в разных направлениях (большинство, вероятно, выводило к торгу и пристани) .
Планировка городов второго периода выявлена нами на примере Смоленска и Вержавска — единственных существовавших тогда городов. Оба памятника, несмотря на их различия в размерах, имеют черты сходства: как княжеский Смоленск, так и Вержавск были отстроены на мысу и отделены от остальной части местности искусственным рвом. К детинцу примыкал посад, очевидно, с торгом. Новоотстроенный Смоленск уже не имел курганного некрополя (если он был, имел незначительные размеры и до нас не дошел), церковь и новоотстроенная епископия с этим мириться у себя под боком не могла. Вержавск, не связанный с глубокими традициями прежней эпохи Вержавлян Великих, имел курганный могильник, от которого 40 насыпей дошло до наших дней.
Смоленские города третьей стадии характеризуются иным планом: город теперь получает явно округлую форму (Торопец, Дорогобуж, Ельна). Эта форма была более удобной для обороны большого населения города, и повсеместно перед отстройкой нового центра отыскивали возвышенности, которые позволили бы возводить обширные укрепления овальной формы.
О планировке внутри таких городов позволяют судить раскопки. Планировка застройки внутри крепости начинает подчиняться валу, а со временем это становится непременным условием (Торопец, Ростиславль, Мстиславль), улицы идут либо вдоль вала на некотором расстоянии от него, уступая место застройке усадеб под самым валом (Торопец), либо к валу под прямым углом, а пересекающие их улицы проходят от вала дальше, и их параллельность валу столь строго не соблюдается (Мстиславль). Вероятно, подобную же планировку имеет и Ростиславль, но при небольших работах улицы там не выявлены. Во всех городах (неясно, может быть, в Торопце) непосредственно к валу примыкают строения — хозяйственные постройки усадеб, жилые же дома, как кажется, располагаются ближе к улицам. Усадьбы везде отделялись частоколами, сделанными [192] из очень толстых бревен, однако встречаются и частоколы из небольших кольев.
Крайне малое количество места внутри детинца объясняет, почему все постройки были миниатюрными. В Мстиславле, Торопце, например, дома имели размеры 3*3; не более 4*4 м. Хозяйственные постройки были еще меньше. В Смоленске встречены постройки, сделанные из дуба231). Однако насколько это верно и относилось ли ко всей постройке, а не к его нижним венцам, которые находят археологи, неясно. В Мстиславле таких построек не встречено; в Рославле же в поздних слоях XIV—XV вв. обнаружено основание дома, нижний венец которого был сделан из дуба, остальные же были из другого дерева232). [193]



1) «...их же (кривичей. — Л. А.) градъ есть Смоленскъ, тудЪ бо сЪдять кривичи...» (ПВЛ. М.; Л., 1950, т. I, с. 13).
2) О ней см.: Насонов А. Н. История русского летописания XI — начала XVIII века. М, 1969, с. 346-350.
3) Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории древнерусского государства. М., 1951, с. 161; Воронин Н. Н. Следы раннего смоленского летописания. — В кн.: Новое в археологии. М., 1972; Воронин Н. Н. Два смоленских фрагмента в Устюжском летописном своде. — ВИ, 1975, № 2.
4) Устюжский летописный свод. М.; Л., 1950, с. 20.
5) Памятники истории Киевского государства IX—XII вв. Л., 1936, с. 60.
6) См.: Алексеев Л. В. О древнем Смоленске. — СА, 1977, № 1, с. 84.
7) Кислов М. Н. Приемы топографической съемки гнездовских курганов, — КСИИМК, 1952, вып. XLVII, с. 118.
8) Лявданский А. Н. Материалы для археологической карты Смоленской губернии. — Труды смоленских музеев, Смоленск, 1924, вып. I, с. 5.
9) Д. А. Авдусин полагает, что Гнездово в IX в. не существовало, но большинство исследователей с этим не согласно (Ляпушкин И. И. Славяне Восточной Европы накануне образования древнерусского государства. — МИА, 1968, № 152, с. 114, 115; Булкин В. А., Назаренко В. А. О нижней дате Гнездовского могильника. — КСИА, 1971, вып. 125).
10) Сизов В. И. Курганы Смоленской губернии. — MAP, СПб., 1902, вып. 28. с. 125 и сл.
11) Там же, с. 125, 126.
12) Спицын А. А. Гнездовские курганы в раскопках С. И. Сергеева. — ИАК, 1905, вып. 15, с. 7.
13) Бугославский Г. О результатах изысканий Гнездовского могильника. — Смоленская старина, Смоленск, 1909, т. 1, вып. 1.
14) Лявданский А. Н. Материалы..., с. 15-18.
15) Там же, с. 15, прим. 1.
16) Пушкина Т. А. Гнездовское поселение в истории смоленского поднепровья (IX—XI вв.): Автореф. канд. дис. М., 1974.
17) Оппоненты Д. А. Авдусина вполне правомерно предлагают исключить из рассмотрения все этнически неопределимые курганы и не считать их славянскими (Клейн Л. С., Лебедев Г. С., Назаренко В. А. Норманнские древности Киевской Руси на современном этапе археологического изучения. — В кн.: Исторические связи Скандинавии и России. Л., 1970, с. 247).
18) Шмидт Е. А. Об этническом составе населения Гнездова. — СА, 1970, № 3.
19) Пушкина Т. А. Гнездовское поселение..., с. 15.
20) Там же.
21) Пушкина Т. А. Гнездовское поселение..., с. 15, 16.
22) Там же.
23) Булкин В. А., Лебедев Г. С. Гнездово и Бирка. — В кн.: Культура средневековой Руси: К 70-летию М. К. Каргера. Л., 1974, с. 11-17.
24) Авдусин Д. А. Раскопки в Гнездове. — КСИИМК, 1951, вып. 38, с. 80; Arne Т. J. Ор. cit., S. 146.
25) Авдусин Д. А. Раскопки в Гнездове. — КСИА, 1951, вып. 38, с. 79.
26) Особенно сильному «омоложению» подверглись датировки курганов в популярных и научно-популярных работах Д. А. Авдусина (см. об этом Булкин В.А.,Назаренко В. А. О нижней дате Гнездовского могильника. — КСИА, 1971, вып. 125, с. 14).
27) Фехнер М. В. О происхождении и датировке железных гривен. — Труды ГИМ, 1966, вып. 40; Авдусин Д. А. К вопросу о происхождении Смоленска и его первоначальной топографии. — В кн.: Смоленск: К 1100-летию упоминания города в летописях. Смоленск, 1967, с. 74 и сл.
28) Ляпушкин И. И. Археологические памятники славян лесной зоны Восточной Европы. — В кн.: Культура древней Руси. М., 1966; Он же. Славяне Восточной Европы накануне образования древнерусского государства. — МИА, 1968, № 152, с. 114, 115; Булкин В. А., Назаренко В. А. О нижней дате Гнездовского могильника; Шмидт Е. А. К вопросу о древних поселениях в Гнездове. — МИСО, Смоленск. 1974, вып. VIII.
29) Дубов И. В. О датировке шейных железных гривен с привесками «молоточков Тора». — Исторические связи Скандинавии и России. Л., 1970, с. 262 и сл.; Булкин В. А., Назаренко В. А. О нижней дате..., с. 15.
30) Arbman H. Birka: Die Greber. Stockholm, 1943, Bd. 1, S. XVII; Дубов И. В. О датировке..., с. 264.
31) Arwldsson G. Volksgare 6. Uppsala, 1942, taf. 36 (пользуюсь указанием на это издание И. В. Дубова: Дубов И. В. О датировке...).
32) Ответ И. В. Дубову Д. А. Авдусина удивляет: «Возражение Дубова (1970) не может быть принято, ибо он учитывает датировку подобных гривен в Скандинавии, а не в СССР и не принимает во внимание, что М. В. Фехнер (1967) уже сравнивала датировки этих находок на обеих территориях» (Avdussin D. A. Gniozdowo — der Nachbar von Smolensk. — Zeitschrift fur Archaologie, 1977, N 2, S. 282). Во-первых, указанная работа И. В. Дубова посвящена именно пересмотру сравнительной датировки гривен М. В. Фехнер, а во-вторых, если автор не воскрешает некогда им оставленную идею о русском производстве гривен с молоточками Тора, то выходит, что скандинавские гривны, попав на Русь, приобретают иную датировку!
33) Пушкина Т. А. Гнездовское поселение...
34) Булкин В. А., Лебедев Г. С. Гнездово и Бирка, с. 15. О североевропейских торговых центрах типа «вик» см.: Jankuhn H. Typen und Funktionen vor- und früwikingerseitlicher Handelsplätze im Ostseegebiet. Wien, 1971.
35) Булкин В. А., Лебедев Г. С. Гнездово и Бирка.
36) Awdussin D. A. Gniozdowo — der Nachbar von Smolensk. — In: Zeitschrift für Archäologie, 1977, H. 2.
37) Устюжский летописный свод, с. 20, 21.
38) Audussin D. A. Gniozdowo — der Nachbar von Smolensk, S. 288, 289. Других примеров аналогичного соседства где-либо двух крупных городов в IX—X вв. здесь не приводится. Я получил любезную консультацию специалистов по западноевропейскому средневековью Л. А. Котельниковой и Ю. Л. Бессмертного: подобного сосуществования рядом двух городов в гораздо интенсивнее населенной Западной Европе в IX—X вв. они не знают и считают это невозможным.
39) Тихомиров М. Н. Древнерусские города. М., 1956, с. 28. У этого исследователя проскальзывает еще один «аргумент» в пользу изначального места Смоленска: по житию Бориса и Глеба, ладья Глеба, остановившаяся на Смядыни, была якобы видна из города — «подробность заимствована, видимо, из рассказов очевидцев», — писал М. Н. Тихомиров (Тихомиров М. Н. Древнерусские города, с. 30). Но он был не прав: в Житии фигурирует распространенный на Руси идиом, встречающийся и позднее и означающий близость того, о чем идет речь: «и поиде от Смоленьска, яко зрЪемо, и ста на СмядынЪ» (ПВЛ. М.; Л., 1950, т. I, с. 92; ср.: татары «сташа перед Златыми вороты яко зрЪимо» — ПСРЛ. Л., 1928, т. I, вып. 2, стб. 517). Этот идиом совершенно верно и не буквально переведен Д.С. Лихачевым («отошел от Смоленска недалеко, и стал на Смядыне» — ПВЛ, т.I, с.292). Аналогичный идиом есть и в современном русском языке, отнюдь не понимаемый буквально: «рукой подать». Что касается очевидцев, то в 1072 г., когда создавалось Житие, об убийстве знали по рассказам уже отцов и дедов. Житие, к тому же, далеко не полноценный источник для наших целей: он был испорчен вставками, подгонявшими его под шаблон, пришедший из Западной Европы (легенда об убийстве Вячеслава чешского X в. (Ильин Н.Н. Летописная статья 6523 г. и ее источник. М.,1957, с. 52), также вставками «благочестивого» характера (обоих святых убивали чуть ли не во время молитвы) и т.д.
40) Авдусин Д. А. Гнездово и Днепровский путь, с. 168.
41) ПСРЛ. М., 1965, т. XV, стб. 113 (и другие летописи).
42) Moravcsik Gy. Byzantinoturcica. Berlin, 1958, t. I, S. 273, 274.
43) Шахматов А. А. Разыскания о древнейших летописных сводах. СПб., 1908, с. 89, и прим. 2.
44) Ширинский С. С. Ременные бляшки со знаками Рюриковичей из Бирки и Гнездова. — В кн.: Славяне и Русь. М., 1966, с. 223.
45) В работах В. Л. Янина и М. X. Алешковского этот сложный вопрос лишь ставился (Янин В. Л., Алешковский М. X. Происхождение Новгорода. — История СССР, 1972, № 2, с. 61; Алешковский М. X. Социальные основы формирования территории Новгорода IX—XV вв. — СА, 1974, 3, с. 110; Он же. Повесть временных лет. М., 1971, с. 128). Осторожнее высказывался В. А. Булкин: «До настоящего дня поселение в Гнездове относится к более раннему периоду, чем жизнь в Смоленске. Это не дает, однако, основания для утверждения, что Гнездово — место происхождения Смоленска, но делает такое предположение вполне вероятным» (Bulkin V. А. On the Classification and Internation of Archaeological Material from the Gnezdovo Cemetery. — NAR, vol. 6, N 1, 1973, S. 121). Сейчас наши выводы о тождестве Гнездова и Смоленска этим исследователем полностью поддерживаются (Алексеев Л. В. О древнем Смоленске...; Булкин В. А., Дубов И. В., Лебедев Г. С. Археологические памятники древней Руси IX—XI вв., Л., 1978, с. 51). К тому же убеждению пришли независимо от нас сейчас П. А. Раппопорт и Н. Н. Воронин (Раппопорт П. А., Смирнова А. Т. Архитектурные достопримечательности Смоленска. М., 1976; Воронин Н. Н., Раппопорт П. А. Древний Смоленск. — СА, 1979, № 1).
46) Тихомиров М. Н. Древнерусские города, с. 17.
47) Hensel W. Najdawnijsze stolice Polski. Warszawa, 1960, c. 15 и cл. Автор указывает еще подобное наименование под Луцком — «Гнежджево» (Любопытно, что подобно Гнездову, Гнездо также имел, видимо, святилище, с которым связан, можно полагать, топоним Святое озеро).
48) Нужно сказать, что наименование Гнездово и близкие в Восточной Европе часты и обычны там, где есть следы древних жителей (курганы и т. д.): Горюнова Е.И. Этническая история Волго-Окского междуречья. — МИА, 1961, № 94, с. 192, прим. 10 (Гнездилово); Ляпушкин И. И. Славяне накануне образования древнерусского государства. —МИА, 1968, № 152, с. 82 (Гнездилово); Покровский Ф. В. Археологическая карта Виленской губернии. — Труды ВОМПК, Вильно, 1893, с. 5 (Курганы у д. Гнездилово). Лявданский А. Н. Некоторые..., с. 281; Соболевский А. И. Русско-скифские этюды. — Известия ОРЯС, Л., 1924, с. 259 (Гнезна); Писарев С. Л. О городках Смоленской губернии. — Смоленский вестник, 1882, № 52 (городище у д. Гнездилово).
49) Arne Т. J. Die Waragerfrage und die sowietrussische Forschung. — In: Acta Archeologica, København, 1952, vol. XXIII, S. 143.
50) Во Владимире древняя часть города именовалась Ветчаный город, что принято связывать с термином «обветшавший» (Словарь русского языка XI—XVII вв. М., 1975, т. II, с. 127, 128), правда, есть диалектное слово вЪтчанин — житель вЪтки, вЪтка — владельческий участок, вдающийся в чужое владение (см.: Диттель. Сборник рязанских областных слов. — Живая старина, СПб., 1898, вып. 2, с. 209).
51) Белогорцев И. Д. Новые исследования древнесмоленского зодчества. — МИСО. Смоленск, 1952, вып. 1, с. 88-92; Правдин В. Интересная находка. — Рабочий путь, Смоленск, 1927, № 140 (деревянные сооружения); Отклики на заметки. — Рабочий путь, Смоленск, № 166 (по определению И. М. Хозерова, это настил дороги, изображенной на плане Гондиуса 1634 г.); Мурзакевич Н. Н. Об открытии древней гробницы в окрестностях г. Смоленска. — Труды и летописи ОИДР. М., 1837, т. VIII, с. 307-309 (саркофаг из Смядынского монастыря); ИАК, СПб., 1907, прибавления к вып. 21, с. 41 (перепечатка из «Нового времени» о находке крестьян д. Чернушки, очевидно, остатков Спасского храма Спасского монастыря с двумя саркофагами белого камня и костяками); Цiкавая знаходка. — Савецкая Беларусь. Минск, 1927, № 257 (гробы из колод); «каменные трубы» найдены в 1889 г. на Кирочной ул. (Пушкинской). Ширина 1 ар. 6 вершков, высота 1 ар. 26 вершков. Исследованы на 88 сажень (дневниковая запись В. Грачева. — Архив ГИМ, ф. 350 (В. И. Грачева), д. 2, л. 45). О находках отдельных вещей см., например: Смоленский вестник, 1889, № 204/205. В 1887 г. на р. Чуриловка была найдена часть энколпиона (Писарев С. Пожертвования в Смоленский музей. — Смоленский вестник, 1887, № 153).
52) Орловский И. И. Священник Н. А. Мурзакевич, обвиняемый в измене в 1812 г. — Русская старина, СПб., 1903, вып. V, с. 338.
53) Орловский И. И. Смоленская стена. Смоленск, 1902, с. 3, 4; Воронин Н. Н., Раппопорт П. А. Смоленский детинец и его памятники. — СА, 1967, № 3, с. 287 и сл.; Они же. Древний Смоленск. — СА, 1979, № 1.
54) По Н. Н. Воронину и П. А. Раппопорту, это — терем (возражения см. в гл. «Архитектура»).
55) Покрышкин П. П. Смоленская крепостная стена. — ИАК, СПб., 1904, вып. 12.
56) Щапов Я. И. Освящение смоленской церкви Богородицы в 1150 году. — В кн.: Новое в археологии, с. 282, приложение.
57) Писарев С. П. Княжеская местность и храм князей в Смоленске. Смоленск, 1894, с. 201. Розанов С. П. Житие Преподобного Авраамия смоленского и службы ему. СПб., 1912 (епископ Игнатий возвел монастырь вне города). «Блонье» на Руси всегда было вне города: «Володимир (...) ста, исполчивъся передъ городомъ на Болоньи» ПСРЛ, 1962, т. II, стб. 315; 1144 г. «Изяслав же (...) выправися весь из города и ста на болоньи» (ПСРЛ, II, стб. 380, 1149 г.); «поиде полки к Киеву и пришедши, сташа на болоньи в лозах противу Дорогожичу» (ПСРЛ, т. II, стб. 515, 1161 г.), «Видев же Мстислав Ростиславичь пришедшю рать, израдив полки своЪ, выеха на болоньи» (ПСРЛ, т. II, стб. 575, 1174 г.).
58) Мурзакевич И. И. Достопримечательности Смоленска. — ЖМНП, 1835, № 12, с. 11, прим. 24; Воронин Н. Н. Два смоленских фрагмента... ср.: Воронин, Н. Н., Раппопорт П. А. Древний Смоленск. — СА, 1979, № 1, с. 82, 83.
59) Безымянные в 1609 г. башни получили со временем свои наименования, что и отразилось в более поздних описях: «меж Лучанской и Городецкой» стала именоваться Поздняковской и еще позднее — Роговской; «Первая от Авраамиевых ворот» (1609 г.) — Долгочевской; «Другая от Авраамиевых ворот» (1609 г.) — Зимбулка и т. д. (Покрышкин П. П. Смоленская крепостная стена, с. 16-18). Городецкая башня выходила, как предполагалось, на древнее городище (Орловский И. И. Смоленская крепостная стена). Любопытно наименование Лучинская {в книге «Лучанская». OCR}. К востоку от Смоленска, юго-восточнее Дорогобужа, на Угре, по письменным источникам, известен Лучин-Городок — ныне д. Городок, возле которого есть курганы и селище с домонгольской керамикой (Алексеев Л. В. Исследования в древней Смоленщине. — АО 1972 г. М., 1973, с. 49). Не к нему ли выводила догодуновская дорога (ликвидированная его кремлем) и сохранившаяся в названии башни? В этом случае и Городецкая башня могла бы быть в своем наименовании связана не с городищем, а именно с Лучиным-Городком (следов городища сейчас, по-видимому, нет. Оно предполагается).
60) Извлечение из Актов исторических. СПб., 1842, т. II, с. 146.
Исторические примеры показывают, что в тех случаях, когда глухие башни возводились на уже заселенной территории, они получали сразу же наименование, даже тогда, когда рядом не было объекта, по которому их можно было бы назвать. Так, в Московском Кремле есть Безымянная Первая и Безымянная Вторая башни. Несмотря на «безымянность», позднее они не были переименованы, так как это были их названия. В Смоленской крепости все неназванные сначала башни позднее были, мы видели, названы. В этом отличие названий башен Кремля, стоящего в центре города, от башен крепости, охватывавшей весь город, включая и необжитые места (как было в Смоленске). Наши соображения о позднем происхождении второго смоленского вала теперь подтвердилось раскопками (Сапожников Н. В. Раскопки городского вала в Смоленске. — АО 1978 г. М., 1979, с. 87, 88).
61) Арциховский А. В. Городские концы в древней Руси. — ИЗ, 1945, вып. 16, с. 3. В литературе уже отмечалось, что кончанское деление характерно для северных областей Руси, на юге же киевский Копырев конец является исключением. Соответствует ли понимание этого наименования «конец» северо-русскому концу, не просто ли это «окраинный конец городской территории», как предположили В. Л. Янин и М. X. Алешковский (правда, не подтвердив доказательствами)?; Янин В. Л., Алешковский М. X. Происхождение Новгорода..., с. 56). «Копырев» у тюркоязычных народов означает заносчивый, зазнавшийся (т. е. богатый). См.: Баскаков Н. А. Русские фамилии тюркского происхождения. — СЭ, 1969, № 4, с. 18. Таким же географическим концом Киева было «Жидове» («Погоре Гора») (...) и в городе «Жидове»: ПСРЛ, М., 1962, с. 228). Видимо, «концы» Киева с его происхождением не связаны, кончанское членение города — северная черта. Есть мысль о связи древнерусских концов с малыми племенами восточных славян (см.: Lowmianski H. Poczatki Polski. Warszawa, 1967, t. III, s. 386).
62) Cm.: Писарев С. П. Княжеская местность. СПб., 1846, т. I, с. 91; Авдусин Д. А. Новый памятник смоленской архитектуры (церковь в Перекопном переулке). — СА, 1957, 2; Воронин Н. Н. Памятник смоленского искусства XII в. — КСИА, 1965, вып. 104, Воронин Н. Н., Раппопорт П. А. Раскопки в Смоленске в 1966 г. — СА, 1969, № 2; Воронин Н. Н., Раппопорт П. А. Раскопки в Смоленске в 1967 г. — СА, 1971, № 2.
63) Писарев С. П. Княжеская местность...
64) Авдусин Д. А. Возникновение Смоленска. Смоленск, 1957, с. 39.
65) Колчин В. А. Топография Неревского раскопа. — МИА, 1956, № 55, с. 47; Алексеев Л. В. К истории и топографии древнейшего Витебска. — СА, 1964, № 1; Он же. Полоцкая земля, с. 139; Алексеев Л. В. Раскопки древнего Браслава. — КСИА, 1960, вып. 81, с. 95; Города, расположенные вблизи торговых путей по рекам, вытягивались вдоль реки, и улица Великая чаще шла параллельно берегу.
66) АЗР, СПб., 1846, т. 1, № 144.
67) Лабутина И. К. К топографии городских концов Пскова в XV в. — В кн.: Новое в археологии, с. 265, 267 и рис. 1.
68) Свиньин П. Взгляды на достопримечательности здания в городе Смоленске и урочищах, находящихся в Смоленской губернии. — Отечественные записки, 1826, сентябрь, с. 310-311.
69) Раппопорт П. А., Шолохова Е. В. Раскопки церкви у устья Чуриловки в Смоленске.— КСИА, 1975, вып. 144.
70) ДКУ. М., 1976; Щапов Я. Н. Смоленский устав князя Ростислава Мстиславича. — АЕ–1962. М., 1963; Поппэ А. В. Учредительная грамота смоленской епископии. — АЕ–1965. М., 1966; Алексеев Л. В. Устав Ростислава Смоленского 1136 г. и процесс феодализации в Смоленской земле. — In: Słowianie w dziejach Europy. Poznan, 1974.
71) Щапов Я. Н. Освящение..., с. 282.
72) ДКУ, с. 144.
73) НПЛ. М., 1950, с. 213.
74) Щапов Я. Н. Освящение...
75) Дата 6659 и 14 индикт указывает на ультрамартовское исчисление, следовательно, дата не 1151, а 1150 год.
76) Воронин Н. Н., Раппопорт П. А. Раскопки в Смоленске в 1966 г. — СА, 1969, № 2, с. 200-211.
77) Раппопорт П. А. Русская архитектура на рубеже XII и XIII вв. — В кн.: Древнерусское искусство. М., 1977.
78) Алексеев Л. В. Периферийные центры домонгольской Смоленщины. — СА, 1979, № 4.
79) Тихомиров М. Н. Древнерусские города, с. 39, 40.
80) См. также: Алексеев Л. В. Устав Ростислава Смоленского 1136 г. и процесс феодализации Смоленской земли...; Он же. Периферийные центры...
81) ДКУ, с. 146.
82) Голубовский П. В. История Смоленской земли..., с. 229, 230 пр. 5.
83) Там же, с. 230; ПРП. М., 1953, т. II, с. 51.
84) Голубовский П. В. История..., с. 230; ПРП, т. II, с. 51.
85) ДКУ, с. 146.
86) Янин В. Л. Я послал тебе бересту. М., 1965, с. 164.
87) Арциховский А. В., Борковский В. И. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1956—1957 гг.). М., 1963, с. 36-39.
88) Жуковская Л. П. Новгородские берестяные грамоты. М., 1959, с. 75.
89) Черепнин Л. В. Новгородские берестяные грамоты как исторический источник. М., 1969, с. 254-256. О почестье идет речь и в берестяной грамоте № 147, как недавно доказали А. В. Куза и А. А. Медынцева (А. В. Куза, А. А. Медынцева. Заметки о берестяных грамотах. — НЭ, вып. XI. М., 1974, с. 224), где оно употреблено также в форме «поцта».
90) Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. СПб., 1895, т. II, стб. 1331.
91) Янин В. Л. Денежно-весовые системы русского средневековья. М., 1956.
92) Цены на лисиц колебались: в Пацыни она стоила не 5, а 4,4 ногаты (см. комментарий А. А. Зимина; ПРП, т. II, с. 52).
93) Подробнее см. о городской культуре.
94) Алексеев Л. В. Домен Ростислава Смоленского. — В кн.: Средневековая Русь. М., 1976 (здесь речь шла еще только о двух центрах домена).
95) Ржев (Беляев И. Д. О географических сведениях в древней Руси. —ЗРГО, СПб., 1852, кн. 6; Борзаковский В. С. История Тверского княжества. СПб., 1876; Красноперов И. М. Некоторые данные по географии Смоленского и Тверского края. — ЖМНП, 1901, ч. 355; Вертинский В. В. Города Калининской области. Калинин, 1939; Рикман Э. А. Обследование городов Тверского княжества. —КСИИМК, 1951, вып. XIII, Вережуй (Барсов Н: П. Географический словарь русской земли (IX—XIV вв.). Вильна, 1865), р. Вержа (Любавский М. К. Областное деление и местное управление литовско-русского государства ко времени первого литовского статута. М., 1892; Голубовский П. В. История Смоленской земли...; Насонов А. Н. Русская земля..., с. 163-164.
96) Орловский И. И. Краткая география Смоленской губернии. Смоленск, 1907.
97) Седов В. В. К исторической... Седов В. В. Некоторые вопросы...; Алексеев Л. В. Исследования в Смоленской земле. — АО 1971. М., 1972.
98) Акты исторические. СПб., 1841, т. II, с. 218; Орловский И. И. Краткая география Смоленской губернии.
99) Востоков А. X. Описание славяно-русских рукописей Румянцевского музеума. СПб, 1842, с. 129.
100) НПЛ, с. 476. Вержавск у границы с Литовской землей упоминается и в других документах. Так, в Делах литовской метрики, в Записях Великого княжества Литовского (кн. IV, л. 75 об.) упомянут Ивашко Онъбросович, который получает в держание «волостку Вержавск» (Побойнин И. Торопецкая старина. — ЧОИДР. М., 1897, т. I, с. 10).
101) Все датировки керамики смоленских городищ проведены при консультации Г. П. Смирновой, которой автор крайне признателен.
102) Патерик киевского Печерского монастыря. СПб., 19 11, с. 128.
103) ПСРЛ. М.; Л., 1949, XXV, с. 122.
104) В Торопецком соборе Пресвятой Богородицы некогда была рукопись XVII в., посвященная истории города и его древностям. М. И. Семевский видел уже сильно потрепанную ее копию (Семевский М. И. Торопец — уездный город Псковской губернии. 1016—1864. СПб., 1864, с. 36). Там же были еще две рукописи на ту же тему, одна — 1760 г. (Побойнин И. Торопецкая старина. — ЧОИДР. М., 1897, кн. I, с. 18), другая — 30-х годов XIX в. (Семевский М. И. Торопец — уездный город, с. 38). Последняя была написана неким купецким сыном П. П. Находкиным. Оба труда до нас не дошли. Первое печатное «исследование» истории города появилось в 1778 г. (Иродионов Петр, протоиерей. Историческое и географическое известия до города Торопца касающиеся (и т. д.). СПб., 1778) и содержало много полезных сведений о Торопце. М. И. Семевский уделял внимание и топографии города. Однако важнейшей книгой по истории Торопца является указанная работа И. Побойнина, где много архивных материалов и есть ценные наблюдения и выводы.
105) Опись городов: Дополнение к Актам историческим. СПб., 1875, т. IX, с. 310.
106) Станкевич Я. В. К истории населения верхнего Подвинья в I и начале II тыс. н. э. — МИА, 1960, № 76, с. 139, 140; 312, 313.
107) Станкевич Я. В. К истории..., с. 313.
108) Раппопорт П. А. Оборонительные сооружения Торопца. — КСИА, 1961, вып. 86, с. 13.
109) Раскопки производила Г. Ф. Корзухина (см.: Корзухина Г. Ф. Новые находки скандинавских вещей близ Торопца. — СС. Таллин, 1964, т. VIII, с. 297-314).
110) Корзухина Г. Ф. Новые находки.
111) Станкевич Я. В. К истории населения...
112) Отчеты Н. М. Милонова. — Архив ЛОИА, ф. 35, д. № 45 за 1938 г. и д. № 39 за 1939 г.
113) Раппопорт П. А. Оборонительные сооружения Торопца; Станкевич Я. В. Западно-двинский отряд Верхнеднепровской экспедиции. — КСИА, 1960, вып. 79; Она же. К истории населения верхнего Подвинья в I и нач. II тыс. н. э. — МИА, 1960,. № 76. Малевская М. В. Раскопки на Малом Торопецком городище. — КСИА, 1963, вып. 96; Она же. Раскопки на Малом Торопецком городище. — КСИА, 1967, вып. 110; Она же. Раскопки древнего Торопца. — АО 1965 г. 1966; Корзухина. Г. Ф. О некоторых находках в древнем Торопце. — КСИА, 1962, вып. 87.
114) Корзухина Г. Ф. Новые находки...
115) См.: Малевская М. В. Раскопки... (1961); Черных Н. В, Дендрохронология памятников Восточной Европы. — ПАДА, М., 1972, с. 102—105.
116) Раппопорт П. А. Древнерусское жилище. — САИ, Л., 1975, вып. Е1-32, с. 111.
117) НПЛ, с.348; ПСРЛ, т. IV, с.53.
118) Я. В. Станкевич и М. В. Малевская куски шлаков считали крицами, но это мало вероятно: железо делали за пределами городов. Анализов не было, но они необходимы.
119) Корзухина Г. Ф. О некоторых находках..., с. 101. Севернее эти кресты неизвестны. Ближайшие подобные находки из Витебской губернии (Сементовский А. М. Белорусские древности. СПб., 1890, с. 129).
120) ПСРЛ. СПб., 1843, т. II, с. 362 (1499 г.).
121) ПСРЛ, т. 1841, т. III, с. 179; ДКУ, с. 143; 146.
122) ПВЛ. М.; Л., 1950, т. I, с. 200; Алексеев Л. В. Устав..., с. 101.
123) ПСЗРИ: Книга чертежей и рисунков. СПб., 1839, л. 178.
124) Штыхов Г. В. Города Полоцкой земли. Минск, 1978, с. 94, рис. 39.
125) Трубницкие А., М. Хроника белорусского города Могилева. М., 1887.
126) Седов В. В. Некоторые вопросы..., с. 18, 19.
127) Михайловский Л. А. Петровский вал. — Беларусь, Минск, 1951, № 7; Штыхов Г. В. Города..., с. 93-95; Загорулъский Э. М. Раскопки в Копыси. — АО 1972 г. М., 1973; Он же. Открытия в Копыси. — Неман, 1973, № 1.
128) Лесючевский Б. И. Культ Бориса и Глеба в памятниках искусства. — СА, 1946, т. VIII, Алексеев Л. В. Мелкое художественное литье из некоторых западно-русских земель. — СА, 1974, № 3, рис. 2/12.
129) Линдер И. М. Шахматы на Руси. М., 1975, с. 74, 77, 78.
130) Древнерусские княжеские уставы XI—XV вв. М., 1976, с. 142, 146.
131) ПСРЛ, 1856 т VII, с 152.
132) НПЛ, с. 476 («Зижеч»); ПСРЛ, т. VII, с. 241 («Жижец»).
133) РИСб., СПб., 1882, т. XXXV, с. 395.
134) Духовные грамоты великих и удельных князей XIV—XVI вв. М.; Л., 1950, с. 357.
135) Побойнин И. Торопецкая старина, с. 12.
136) Станкевич Я. В. К истории..., с. 135, 145, 146, 316, 317, 319.
137) Раппопорт П. А. Очерки по истории военного зодчества северо-восточной и северо-западной Руси X—XV вв.— МИА, 1961, № 105, с. 38.
138) ПСРЛ, т. II, стб. 567.
139) Седов В. В. Смоленская земля. — В кн.: Древнерусские княжества. Х—XIII вв. М., 1975, с. 253; Ср.: ПСРЛ, т. II, стб. 312, ср.: стб. 651.
140) ПСРЛ, т. II, стб. 567, прим. 2.
141) Голубовский П. В. История Смоленской земли..., с. 63 и сл.
142) Седов В. В. Смоленская земля. Там же.
143) Барсов Н. П. Очерки русской исторической географии. Варшава, 1885, с. 190.
144) Слово Даниила Заточника по редакциям XII—XIII вв. и их переделкам. Л., 1932.
145) Куза А. В. Рыболовство в древнем Новгороде по берестяным грамотам. — АС МГУ, 1961, с. 61.
146) Рулъе К. О животных Московской губернии. М., 1845, с. 89.
147) Алексеев Л. В. Исследования в Смоленской земле. — АО 1971 г., М., 1972.
148) ПСРЛ, т. II, стб. 485. Недостаточно вникнув в это сообщение, цитируя без важного для него начала (о Святославе), с ошибками (сыновьями, вместо сыновцами) и описками (створища вместо створиша), Г. В. Штыхов пришел к поспешным выводам: Мстиславль якобы осаждался Изяславом Давидовичем и город, следовательно, имел укрепления, что этот князь отказался якобы от осады, примирившись с «сыновьями» и т. д. (Очерки по археологии Белоруссии, т. II, с. 127).
149) Щапов Я. Н. Освящение смоленской церкви Богородицы в 1150 г. — В кн.: Новое в археологии, с. 282.
150) Щапов Я. Н. Освящение... (о неверной дате, с. 276).
151) Краснянский В. Г. Город Мстиславль. Вильно, 1912, с. 81, 82.
152) «Св. Микола в замку стоячая», «св. Миколы на рынке», Пятницкая, Ильинская, Успенская, Воскресенская, Афанасьевская, Тупичевский монастырь (ссылки см. у Б. Г. Краснянского).
153) Топографические примечания на знатнейшие места путешествия ее императорского величества в Белорусские наместничества. СПб., 1780, с. 99; Путешествие ее императорского величества в Полуденный край. СПб., 1787, с. 18.
154) Алексеев Л. В. Городище «Девичья Гора» в Мстиславле. — КСИА, 1963, вып. 94.
155) Краснянский. В. Г. Город Мстиславль, с. 80-82.
156) Алексеев Л. В. Древний Мстиславль. — КСИА, 1976, вып. 146.
157) Колчин Б. А. Железообрабатывающее ремесло Новгорода Великого. — МИА, 1959, № 65, с. 78-80, рис. 66, 2.
158) Мальм В. А., Фехнер М. В. Привески-бубенчики. — Труды ГИМ, 1967, 43, с. 137.
159) Колчин Б. А. Железообрабатывающее ремесло Новгорода. — МИА, 1969, № 65, с. 78-80, рис. 66, 2 и др.
160) Розенфельдт Р. Л. Белорусские изразцы. — В кн.: Древности Восточной Европы. М., 1969, рис. 1, 3 (датировка изразцов 1154 г. осталась автору неизвестной).
161) Краснянский В. Г. Город Мстиславль..., с. 7.
162) ПВЛ. М.; Л., 1950, т. I; с. 20; НПЛ, с. 107.
163) НПЛ, с. 20; НПЛ, с. 23; НПЛ, с. 32.
164) Алексеев Л. В. Художественные изделия костерезов из древних городов Белоруссии. — С А, 1962, № 4.
165) Сергеева З. М. О подковообразных фибулах с утолщенными концами в Древней Руси. — КСИА, 1977, вып. 150.
166) Алексеев Л. В. Домен Ростислава Смоленского..., с. 58.
167) ПСРЛ, 1965, т. ХII, с. 72; ПСРЛ, 1949, т. XXV, с. 268.
168) ПСРЛ, 1965, т. XIII, с. 155.
169) НПЛ, с. 476.
170) Россия. СПб., 1905, т. IX, с. 382.
171) Алексеев Л. В. Исследования в древней Смоленщине. — АО 1972 г. М., 1973, с. 49.
172) ДКУ, с. 146.
173) См.: например: ПСРЛ, 1965, т. XIII, вып. 2, с. 397 (1565 г.).
174) Никитин Ф., Неверович В. Историко-статистическое описание города Рославля и уезда его. — ПКСГ на 1858 г. Смоленск, 1858.
175) Ракочевский С. Исторические сведения о Рославле. — СВ 1878, № 30; Ракочевский С. Опыт собирания исторических записок о г. Рославле. — ИРАО, СПб., 1880, т. IX; Савельев А. И. (рецензия): ИРАО, СПб., 1884, т. X, вып. 2, с. 219.
176) Ракочевский С. Опыт..., с. 494.
177) Рябков Г. Т. Города Смоленской губернии в последней четверти XVIII — начале XIX столетий. — МИСО, Смоленск, 1957, вып. 2, с. 416.
178) Историко-статистическое описание церквей и приходов Смоленской епархии. СПб., 1864, с. 329.
179) Акты, изданные Виленской археологической комиссией. Вильна, 1865, т. I, с. 69 и сл.
180) Щукин Л. Из Рославльской старины. — Смоленские епархиальные ведомости, Смоленск, 1894, № 8, с. 384.
181) Раппопорт П. А., Шолохова Е. В. Раскопки в Рославле. — АО 1975 г. М., 1976.
182) Ракочевский С. Исторические сведения...
183) Орловский И. И. Краткая география Смоленской губернии, с. 170.
184) По С. Ракочевскому, на Бурцевой горе в 1855 г. при постройке часовни были найдены следы кладбища (у более ранней церкви?), а на посаде под иконостасом Благовещенской церкви в 1875 г. обнаружили кирпичи «плитообразной формы» размерами 16,25 см (ширина), 38-50 мм толщины несомненно плинфа (Ракочевский С. Исторические сведения..., с. 495, 496, 516). В земле у упомянутой часовни в 1890-х годах был найден перстень с благословляющей человеческой рукой (очевидно, перстень XIII—XIV вв. (Щукин А. А. Из Рославльской старины, с. 383). В 1927 г. «при переоборудовании Бурцевой горы», в ее центре, нашли кладку из кирпичей и под ней «нечто вроде свода» (Г. Памятники старины. — Рабочий путь, Смоленск, 1927, № 130). И. М. Хозеров установил, что это остатки здания XVI в. При нем же на глубине 1,7 м были найдены остатки «башни и стены деревянного укрепления Бурцевой горы» (Отклики на заметки. — Там же, 1927, № 188).
185) Историко-статистическое описание..., с. 327.
186) Алексеев Л. В., Сергеева З. М. Раскопки древнего Ростиславля и разведки в Смоленской земле. — АО 1970. М., 1971; Алексеев Л. В. Древний Ростиславль. — КСИА, 1974, вып. 139.
187) Радзивилловская или Кенигсбергская летопись. СПб., 1902, лист. 5 об., 193 об. 203 — верхняя миниатюра.
188) История культуры древней Руси. М.; Л., 1948, т. I, с. 168, рис. 110, 6.
189) Янин В. Л. Вислые печати из новгородских раскопок. — МИА, 1956, № 55, с. 150, рис. IV, 30.
190) Подробные обоснования датировки см.: Алексеев Л. В. Древний Ростиславль...
191) ПСРЛ, т. II, стб. 536-537 (1169 г.); ПВЛ, 1950, т. II, с. 25, 34; ПСРЛ, 1927, т. I, вып. 2, стб. 364 (1172 г.).
192) Колчин В. А. Новгородские древности. — САИ, 1971, вып. Е1-55, с.60, табл. 47, 1.
193) Щукин А. Исторические сведения, с. 384.
194) НПЛ, с. 29.
195) Щукин А. Исторические сведения.
196) ДКУ, с. 146.
197) Выступление В. А. Кучкина на докладе автора в Институте археологии АН СССР 22 января 1973 г.
198) Алексеев Л. В. Домен Ростислава смоленского. — В кн.: Средневековая Русь. М., 1976.
199) Воронин Н. Н., Раппопорт П. А. Зодчество Смоленска XII—XIII вв. Л., 1979, с. 347.
200) Мейерберг А. Путешествие в Московию. М., 1874, с. 197; Кирилов И. К. Цветущее состояние Всероссийского государства. М., 1977, с. 157; Щекатов А. Словарь географический Российского государства. М., 1804, т. I, с. 281.
201) Историко-статистические сведения г. Дорогобужа и уезда его — ПКСГ на 1860 год. Смоленск, 1860, с. 93, 94. Что это за «окапывание» — неизвестно. Возможно, это были работы городского головы Д. И. Свешникова, который занялся было посадкой деревьев на валу и устроил цветники (...) Потом все это было запущено, деревья поломаны (...) Вал после этого запустел и покрылся нечистотами (Дорогобуж — Смоленский вестник, 1889, № 11).
202) Историко-статистическое описание Смоленской епархии, СПб., 1864, с. 289, 290.
203) План города Дорогобужа конца XVIII — н. XIX в. — ЦГИАЛ, ф. 1293, оп. 167, д. 20, л. 2.
204) Историко-статистическое описание...
205) Алексеев Л. В. Исследования в древней Смоленщине. — АО 1972 г. М., 1973.
206) Насонов А. Н. «Русская земля»..., с. 166.
207) НПЛ, с. 55, 255.
208) Раппопорт П. А. Очерки по истории военного зодчества северо-восточной и северо-западной Руси X—XV вв. — МИА, 1961, № 105, с. 12.
209) Алексеев Л. В. Исследования в древней Смоленщине. — АО 1972 г., М., 1973 г.
210) Очерки по археологии Белоруссии. Минск, 1972, ч. II, с. 126, 127.
211) Ткачев М. А. Работы Посожского отряда. — АО 1976 г. М., 1977.
212) Штыхов Г. В. Разведочные раскопки в Славгороде в 1967 г. В кн.: Вопросы истории. Минск, 1960; Очерки по археологии Белоруссии, с. 131, 132.
213) Ткачев М. А. Работы в белорусском Посожье. — АО 1975 г. М., 1976.
214) Булкин В. А., Дубов И. В., Лебедев Г. А. Археологические памятники древней Руси IX—XI вв. Л., 1978, с. 138 и сл.
215) Там же, с. 49.
216) Булкин В. А., Дубов И. В., Лебедев Г. С. Памятники..., с. 51 и сл.
217) Там же, с. 115-128.
218) Сага о Гутах / Пер. и прим. С. Д. Ковалевского. — Средние века, 1975, вып. 38.
219) ПВЛ, т. I, с. 13.
220) Лявданский А. Н. Материалы для археологической карты Смоленской губернии. — Труды смоленских музеев, Смоленск, 1924, вып. I, с. 38-40; Шмидт Е. А. Археологические памятники второй половины I тыс. на территории Смоленской области. — МИСО, Смоленск, 1963, вып. V, с. 114-128; Ширинский С. С. Курганы у д. Новоселки. — В кн.: Древние славяне и их соседи. М., 1970, с. 114-116.
221) Штыхов Г. В. Древний Полоцк. Минск, 1975, с. 317, рис. 17.
222) Алексеев Л. В. К истории и топографии древнейшего Витебска. — СА, 1964; № 1; Он же. Полоцкая земля. М., 1966, с. 168, рис. 40 (план).
223) Алексеев Л. В. О древнем Смоленске. — СА, 1977, № 1, с. 89.
224) Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории древнерусского государства. М., 1951, с. 163.
225) Там же, с. 162.
226) Yogel W. Handelsverkehr, Ständtwesen und Staatenbildung in Nord-Europa im früneren Mittelalter. Zeitschrift des Gesellschaft für Erkunde zu Berlin. Berlin, 1931; Jahnkuhn H. Typen und funktionen vor und frühwikingerzeitlieher Haudelsplätze im Óstseegebiet. Wien, 1971.
227) Булкин В. А., Лебедев Г. С. Гнездово и Бирка. — В кн.: Культура средневековой Руси.
228) Раппопорт П. А. Круглые и полукруглые городища Северо-Восточной Руси. — С А, 1959, № 1.
229) Раппопорт П. А. Некоторые вопросы русской архитектуры конца XII — первой половины XIII вв. — Старинар, Београд, 1969, XX с. 345; Он же. Русская архитектура на рубеже XII и XIII вв. — В кн.: Древнерусское искусство. М., 1977.
230) Раппопорт П. А. Раскопки церкви на Большой Краснофлотской улице в Смоленске. — В кн.: Средневековая Русь. М., 1976, с. 220; Воронин Н. И., Раппопорт П. А. Зодчество Смоленска, XII—XIII вв. Л., 1979.
231) Асташова Н. И., Пушкина Т. А. Работы Смоленской экспедиции. — АО 1972 г. М., 1973, с. 51.
232) Алексеев Л. В. Древний Ростиславль. — КСИА, 1974, вып. 139, с. 90.

Политическая история


Смоленская земля в IX — начале XII в.

Смоленская земля при «старейшинах» и при Олеге и Игоре. Ранний период политической истории Смоленской земли освещается всего тремя сообщениями летописей: первые два относятся к событиям 60-х годов IX в. В конце «варяжской легенды» в Повести временных лет говорится об Аскольде и Дире, которые с разрешения Рюрика, «с родом своим» отправляются по Днепру в Византию. Устюжский свод дополняет: «Асколд и Дир (..) поидоста из Новагорода (..) по Днепру вниз мимо Смоленска и не явистася Смоленску, зане град велик и мног людми...» и датирует это событие 863 г. Никоновская летопись по неизвестным источникам сообщает: в 864 г. «воева Асколд и Дир полочан и многа зла сътвориша».1) «Зло» князей в Полоцкой земле подтверждают, как говорилось, 4 клада, зарытых там, вероятно, одновременно. С этим же походом, возможно, связан и клад IX в. у д. Кислая (северо-западнее Смоленска)2).
Из третьего сообщения летописи мы узнаем о взятии Смоленска огромным войском Олега (882 г.) и о дани, которую он наложил на кривичей и другие племена. Власть старейшин в гнездовском Смоленске сменилась теперь властью киевских посадников, а смоленские кривичи, как и другие племена «под Олгом суще», были обязаны участвовать в походах Олега. Под стенами Царьграда они получали с этого города даже контрибуцию (907 г.). Со времен Олега и Игоря, можно думать, у Киева наладился со Смоленском прочный даннический контакт, о котором свидетельствовал Константин Багрянородный (948—952 гг.)3). Двигаясь на север, Ольга не случайно обошла Смоленскую землю с запада (947 г.). Со Смоленска дань давно собиралась, ей было выгоднее идти через «медвежьи углы»4). Во второй половине X в. в Смоленске появился и князь из Киева — десятый сын Владимира Святого, Станислав, просидевший в городе несколько десятилетий [194] (умер в 1036 г.) и, видимо, без особого успеха, ограничивая деятельность лишь сбором киевской дани.
Возникновение княжества (1054 г.) и его первые шаги. 20 февраля 1054 г. окончилось в Киеве тридцатилетнее правление Ярослава Мудрого. Умирая, князь завещал сыновьям крупнейшие города. Пятый сын — Вячеслав — получил Смоленск. Печать Вентеслава Меркурия, найденная в 1953 г. в Смоленске5), удостоверяет, что он жил уже в новом городе. Значит, после смерти Ярослава в стране произошли крутые изменения: был создан смоленский княжеский стол, в дани варягам (как и в Новгороде) теперь было отказано, было учреждено 12 податных центров нового князя, а невдалеке от прежнего Смоленска возвели цитадель, куда и перенесли город. Но первые смоленские князья на столе долго не сидели: не более 3 лет — Вячеслав (умер в 1057 г.), его сменил брат Игорь, но и он умер в 1060 г. Ярославичи разделили Смоленск на три части6). Пожалуй, прав П. Н. Воронин: Смоленск всему этому сопротивлялся7).
Что означало разделение Смоленска на три части? Влился ли он в великокняжеский удел, и в чем было это разделение? Отторгнули действительно части Смоленска (Смоленской земли) к Чернигову и Ростову (?), как полагает В. Л. Янин8). Здесь следует быть осторожным: уже в 1076 г. по смерти Святослава Ярославича Владимир Мономах «пакы (идет) Смолиньску» и садится на стол9). В каком качестве он идет туда и как его получает? — по распределению ли столов или для завоевания? «Пакы» влечет нас к первому приходу Мономаха в этот город. Тогда он пришел к Смоленску со Ставком Гордятичем, который затем повернул к Берестью, а Мономаха снова послал «Смолиньску», а оттуда к Володимирю и затем «той же зимы посластася Берестье брата на головнъ» (..) «Та идохъ Переяславлю отцю, а по ВелицЪ дни ис Переяславля та Володимерю на Сутеиску мира творить с ляхы. Оттуда же на лъто Володимерю опять»10). Итак, первый раз Мономах был в Смоленске во главе специального похода на этот город, а значит, и «пакы» — второе его явление туда — следует понимать так же точно: в 1076 г., взяв город, он сел там, а вовсе не получил его, выморочный удел. Это подтверждает и другое соображение: на Смоленск ходил Мономах дважды — в 1069 и в 1070 гг.11), чего бы не было, если бы он получил этот город по ряду «оставшихся в живых Ярославичей».
При перераспределении столов на Волыни 15 июля 1077 г. Смоленск получил Мономах и через год вез отцу в Чернигов, мы видели, собранную [195] там дань — 300 гривен золота. В следующем году, переходя в Чернигов, он оставляет Смоленск, видимо, за собой: на нападение Всеслава Полоцкого отвечает походом «с черниговци о двою коню» и ответным разграблением полоцких городов (1078 г.)12).
Положение меняется после смерти Всеволода (1093 г.). Мономах отказывается от киевского княжения в пользу Святополка Изяславича, возвращается в Чернигов. В Смоленске обосновывается, можно думать, Давыд Святославич: в 1095 г. его осаждают там Святополк и Мономах, недавно прогнанный из Чернигова братом Давыда Олегом. Нападающие хотят перевести брата-обидчика в Новгород, но новгородцы уже ведут переговоры с Ростиславом и требуют от Давыда: «не ходи к нам!»13). Он и возвращается в Смоленск. Тем временем Новгород попадает сыну Мономаха Мстиславу и на возвращение Давыда противники временно смотрят сквозь пальцы. Но в следующем году, выгнав Олега из Чернигова и осадив его в Стародубе, они диктуют условия: Олег должен идти к брату в Смоленск, а уж затем идти к Киеву «обряд положите»14). Смоляне Олега не принимают, и он вынужден искать иного убежища.
Любечский съезд князей (1097 г.) возвращает Смоленск черниговскому Мономаху, и тот даже отстраивает там церковь Успения (1101 г.)15). Основываясь на остроумных сопоставлениях, В. Л. Янин предположил, что перед Долобским съездом князей (1103 г.) Смоленск перешел от Мономаха к Мстиславу «Игореву внуку» (отчество неизвестно) — внуку того самого Игоря Ярославича, который умер в Смоленске (1160 г.)16). Исследователь полагает, что Мстислав стал смоленским князем «на основании вотчинных прав, принципиально провозглашенных на княжеских съездах рубежа XI—XII вв.»17) Но здесь необходимо допущение, что в конце жизни «Мстислав Игорев внук» почему-то уступил смоленское княжение (он умер в 1113—1114 гг.), а еще в 1113 г. Владимир Мономах вывел оттуда своего сына и посадил другого18). Не объясненным автором остался и факт постоянной [196] как бы причастности Мономаха к Смоленску тогда, когда этот город, по В. Л. Янину, ему уже не принадлежал. Так, 7 мая 1107 г. в Смоленске умерла жена Мономаха Гита Гарольдовна19), в 1111 г. он перенес в смоленский собор чудотворную икону Богоматери Одигитрии20) и т. д. Развивая мысль о смоленском княжении, В. Л. Янин выдвинул интересную мысль, что, подобно волынскому уделу, Смоленский удел по смерти Вячеслава (1057 г.) и Игоря (1060 г.) отошел к Киеву и в нем сидели попеременно те князья, которых назначал великий киевский князь. Так, в 1068, 1073, 1077—1078 гг. им владел Мономах (в последний раз будучи уже черниговским князем), в 1095—1097 гг. (до Любечского съезда) — Давыд Святославич. Затем Смоленск снова примыкал к черниговским землям Мономаха, а незадолго до Долобского съезда и до конца великого княжения Святополка Изяславича (1113 г.) там княжил, как сказано, внук смоленского Игоря Мстислав. По мысли В. Л. Янина, смоленский удел после смерти его «законного» князя (Мстислава) стал выморочным. Завладев им еще при Мстиславе (исследователь предполагает, что в конце жизни он мог быть длительно болен или принял схиму), Мономаховичи твердо держали его в своих руках при Мономахе (1113—1125 гг.) и его сыновьях Мстиславе (1125—1132 гг.), Ярополке (1132—1139 гг.), Вячеславе (1139—1140 гг.) Владимировичах. «Стоило захватить великокняжеский стол Всеволоду Ольговичу (1136 г.) как первыми его действиями оказались попытки искать под Ростиславом Мстиславовичем — внуком Мономаха — Смоленска, а под Изяславом Мстиславовичем — другим внуком Мономаха — Волынской земли, т. е., — продолжает В. Л. Янин, — двух наместничеств, которые принадлежали не особым князьям, а представителям киевского князя»21).
У нас мало сведений о Смоленске первых десятилетий XII в. Известно, что в 1111 г., как Киев (Подол), Чернигов и Новгород, он горел22), что в 1113 г. Мономах перевел из него сына Святослава в Переяславль, а в нем посадил другого сына — Вячеслава23). В сообщении 1116 г. Смоленск ошибочно назван вместо Минска (что, к удивлению, не заметил П. В. Голубовский24)). Интересны оригинальные сведения о событиях этих лет, связанных со Смоленском, у В. Н. Татищева: в 1118 г. Владимир Мономах якобы «взял из Смоленска сына своего Глеба в Переяславль», а в 1121 г. он был со своими детьми в Смоленске «для рассмотрения несогласий и усмирения полоцких князей и некоторых других распорядков»25). Это нежелание полоцких князей подчиниться Киеву в [197] конце концов привело их к высылке в Византию26). Однако почему Мономах был в Смоленске с детьми (и с какими?)? Видимо, речь шла о вокняжении кого-то в этом городе. Во всяком случае, краткость сообщения заставляет нас думать, что эта поездка князя имела место.

Смоленская земля в 30–50-е годы XII в.

Ростислав Мстиславич был самым крупным деятелем Смоленской земли домонгольского времени. При нем княжество необычно окрепло экономически и стало одним из важнейших в древней Руси. Первое известие о княжении здесь Ростислава находим в летописях под 1127 г.: в составе громадной коалиции отца он движется на Полоцкую землю. Очевидно, стол он получил двумя годами ранее, при перераспределении столов после смерти Мономаха (1125 г.).
30-е годы XII в. Кипучая натура Ростислава начала проявляться уже с конца 20-х годов и прежде всего выразилась в устройстве своих личных дел. Захватом северных радимичей в это время (как показал А. Н. Насонов, а точнее, по нашему предположению, в 1127 г.) были заложены основы княжеских домениальных владений, удаленных от Смоленска27).
Для характеристики страны и политики Ростислава этих лет нам важно летописное сообщение 1132 г.: «Ярополкъ посла Мстиславича Изяслава къ братьи Новугороду и даша дани печерьскыъ, и от Смолиньска даръ и тако хресть цъловаша»28). Интересно предположение В. А. Кучкина, что «дар» был выдан Ростиславом брату Изяславу по просьбе киевского Ярополка как бы в компенсацию за потерю Изяславом по вине Ярополка полоцкого, а затем и переяславского княжений, за что позднее Ростиславу была передана «суздале-залесская дань»29), он не учитывает, что Ярополк дал все это Изяславу, посылая его «к братьи Новугороду», и в результате этой поездки «крест целоваша». Видимо, «печерские дани» и смоленский «дар» предназначались не для Изяслава, а для кого-то другого, с кем в результате было заключено соглашение. Речь идет, несомненно, о Новгороде и новгородцах. 1132 год был в Новгороде бурным. Ярополк Владимирович, сменивший 14 апреля брата на киевском столе, перераспределил уделы, дав старшему сыну умершего Мстислава Всеволоду Новгородскому (минуя своих братьев Вячеслава и Юрия) Переяславль. Обиженный Юрий Долгорукий еще до обеда выбил оттуда Всеволода, и возвращение последнего в Новгород вызвало в городе «встань великую в людех». Общими усилиями новгородцев, псковичей и ладожан Всеволод был изгнан и только «сдумавше» в Устьях, «въспятиша и опять». Кому и какой ценой удалось уговорить [198] коалицию во главе с новгородцами вернуть Всеволода в Новгород? По дендрохронологии, 1132 год был засушливым и кривая угнетений годичных колец падает почти так же, как в 1161 г., когда в Новгороде «пригоръ всъ жито, а на осЪнь поби всю ярь морозъ (...) и купляхомъ кадьку малую по 7 кунъ»30). Однако новгородские летописи этого бедствия в 1132—1133 гг. не отмечают — может быть, голод был ослаблен искусственными мерами (?); по новгородской летописи, переговоры в Устье и возвращение Всеволода помещены после изложения всех событий этого года, т. е., очевидно, они произошли в конце 1132. Лаврентьевская летопись начинает следующий 1133 г. как раз с поездки Изяслава в Новгород. Создается впечатление, что события возврата Всеволода и поездки Изяслава «к братьи Новугороду» с печерскими данями и со смоленским даром тесно связаны, и это происходило в феврале — марте (мартовских) 1132—1133 гг.31) Вернуть на новгородский стол изгнанного по вине Яро-полка Всеволода можно было, только обещав новгородцам вспомоществление. Соглашение, видимо, состоялось, и из Устья Всеволод был возвращен. Как было реализовать обещание? У Ярополка, только что севшего на киевский стол, достаточных запасов быть не могло. На каких-то условиях ему пришлось делать заем в Печерском монастыре, но этого, конечно, было недостаточно. С Ростово-Суздальской землей, Полоцком, Волынью (не говоря о Чернигове) отношения у него были подорваны. Оставался лишь богатый торговый Смоленск, но и там, судя по дендрохронологии, в 1132 г. был неурожай32) и для получения «дара», несомненно, требовались особые переговоры с Ростиславом. Наиболее подходящей кандидатурой для них, как и для вооруженной транспортировки в Новгород продовольствия, оказался второй из потерпевших из-за Ярополка Мстиславичей, брат Ростислава Изяслав. Он только что потерял Полоцк, был только что посажен, а потом выведен (насильно) Ярополком из Переяславля, был явно недоволен добавленными ему к Минску Туровым и Пинском и жаждал лучшего удела. Позднейшее сообщение Ипатьевской летописи показывает, что он был к тому же всегда в самых близких отношениях со смоленским братом Ростиславом и не приходится удивляться, что для данного поручения Ярополк избрал именно его33). [199] Крупное событие — устройство епископии в Смоленске в 1136 г. — свидетельствовало о растущей мощи Смоленска. В 1138 г. он участвует с киянами (Ярополк), суздальцами (Долгорукий) и полочанами в блокаде Новгорода, так как там сидел Святослав Ольгович. 17 апреля тот был изгнан и бежал через Смоленск, но был задержан в Смядынском монастыре. В Новгороде утвердился сын Юрия Долгорукого Ростислав34).
Участие Смоленска в антиольговичской коалиции конца 30 — первой половины 40-х годов XII в. Несмотря на победу в Новгороде, борьба с Ольговичами продолжала усиливаться в разных формах. В том же 1138 г. коалиция с помощью угров, берендеев и туровцев осаждает Чернигов Всеволода Ольговича и тот уступает черниговцам — просит мира35).
Смерть Ярополка 18 февраля 1138 г. и вокняжение в Киеве Всеволода Ольговича снова накалили страсти. Младший Мономахович — Юрий, имевший более прав на киевский стол, побудил коалицию к действиям. Смоленск стал центром, где скапливались войска. Здесь же Долгорукий ждал своего новгородского сына с воями. Но новгородцы идти отказались, Ростислав Юрьевич бежал в Смоленск. Поход был сорван, Новгород потерян, и, возвращаясь в Суздаль, Юрий опустошил новгородский Новый Торг36). Блокада Новгорода, где опять сидел Святослав Ольгович, возобновилась. Всеволод Ольгович бешенствовал и даже якобы «искаше под Ростиславом Смоленьска»37). Новгородцы не выдерживали: ночью с женой и дружиной в 1141 г. бежал от них на Полоцк Святослав Ольгович. [200] Но двинулся он не непосредственно к брату в Киев с просьбой волостей, а ... в Смоленск, где еще недавно он пострадал (!) Заехав «по пути» к заклятому врагу брата, Святослав Ольгович, очевидно, набивал себе цену. Он и дальше ехал не в Киев, а в свой законный Стародуб. И только там, получив прямое приглашение («брате, поЪди съмо»)38), он двинулся в Киев. Заезд в Смоленск, видимо, придал ему силы (не исключено, что и во время его пленения в Смоленске в 1138 г. Ростислав предлагал ему отколоться от Ольговичей!), он гордо держался в Киеве и уехал, «не уладившись». Начало розни между Ольговичами было положено. Этот удачный маневр принадлежал смоленскому Ростиславу. Распределение волостей 1142 г. вооружило против Всеволода Ольговича его братьев и дальше. У Святослава и Игоря стало «тяжко на сердце» против него. Обиды, чинимые Ольговичами Вячеславу и Изяславу, заставляют Ростислава прервать временный нейтралитет. В 1142 г. мы застаем его под Гомелем, где он «взя» «волость их всю» (Ольговичей)39).
1143 год приносит новые перегруппировки сил. «Не уладившись» с Юрием Долгоруким, Изяслав Мстиславич отправляется к брату в Смоленск, но зимует у другого брата в Новгороде. Ясно, что им предпринимается новая попытка сколотить блок против Киева и фиаско Долгорукого понятно: тот сам хочет сесть в Киеве. Одновременно идет дипломатическая игра вокруг вернувшихся из ссылки в Византию полоцких князей40). 1144 год ознаменовывается новой ссорой среди Ольговичей и Давыдовичей: Всеволод Ольгович рассорился с Владимиром Добрым. Поход огромной коалиции на этого князя, кроме Ольговичей, Изяслав и Ростислав Мстиславичи, Ростислав Глебович (Минский?), гродненские князья кончился контрибуцией с Владимира 1400 гривен серебра, которую тут же разделили участники41). Коалиция эта существует и далее: в 1146 г. она идет на Галич из-за дождя и снега «на колих и на санех»42).
Смоленская земля при киевском княжении Изяслава Мстиславича (1146—1149 гг.). Утром 1 августа 1146 г. Всеволода Ольговича не стало. Стол был завещан его брату Игорю, но киевляне хотели Изяслава; нарушив крестоцелование, после непродолжительного боя, Изяслав въехал в русскую столицу. Активность Смоленской земли в южнорусских делах немедленно повысилась. При перераспределении столов было необходимо утихомирить дядю Вячеслава Туровского, для выполнения санкции туда направляется Ростислав Смоленский и ранее плененный, а теперь прощенный Святослав Всеволодович43).
Возникла новая распря среди Ольговичей и Давыдовичей. Святослав Ольгович входит в сношения с Юрием Долгоруким и после разграбления [201] его двора Изяславом, не найдя поддержки у половцев, уходит к нему в «лесную землю». С движением Давидовичей к Брянску угроза нависает и над Смоленской землей. Ростислав вступает в активную игру, и о его действиях мы читаем почти на каждой странице Ипатьевской летописи.
Разделив земли Ольговичей, Изяслав Мстиславич ушел. Святослав Всеволодович остался с Давидовичами на завоеванной земле, но, видимо, обделенный44), он пишет дяде Святославу Ольговичу из Карачева в Козельск письмо-перевет о дальнейших планах Давыдовичей. Они, оказывается, двинулись к Брянску затем, чтобы, соединившись с братом Ростислава Смоленского Изяславом, полностью его разгромить. Какие-то переговоры со Смоленском Давыдовичи, очевидно, действительно вели. Во всяком случае, туда перебежал один из воевод Святослава Ольговича — Иванко Берладник, унося с собой взятые у Святослава 200 гривен серебра и 12 гривен золота. Бросив Козельск, Святослав Ольгович двинулся к суздальской границе — городу Колтеску, куда наконец пришла и помощь Юрия Долгорукого (тысяча берендичей и белозерская дружина)45).
Первое время действия развивались вяло: Долгорукий двинулся на новгородцев, а Святославу Ольговичу было приказано воевать смоленские земли — его дружина «ополонишася» голядью на Протве (1147 г.). Аппетиты возросли, он посылает половцев под командой двух воевод на «верха Угры» (тоже смоленского), а сам возвращает себе земли вятичей. Здесь был раскрыт заговор Ольговичей и Давыдовичей против Изяслава Киевского, 19 сентября 1147 г. в Киеве гибнет старейший Ольгович — Игорь. В братоубийственной борьбе старших Мономаховичей с Ольговичами активно участвует и Смоленск. Братья Изяслав и Ростислав поминутно обмениваются грамотами вроде: «Брате! ТобЪ бог дал верхнюю землю, а ты тамо поиди противу Гюргеви, а тамо у тебе смолняне и новгородци и вто ратников твоихъ, ты же тамо удержи Гюргя, а я ся зде оставлю, а мне како Бог дасть с Ольговичема съ Давыдовичема». Эта грамота надолго закрепила за Смоленском первенствующую роль во всех политических действиях северо-западных земель Руси.
В 1148 г. в Чернигове в Спасском соборе торжественно (по-видимому, после молебна) был подписан мир с Ольговичами и Давидовичами «быти всим за один брат»46). Но уже осенью Святослав Ольгович не явился на снем, где обсуждался вопрос похода на Суздальскую землю. У него, правда, были свои причины: он выдавал дочь за Романа Ростиславича Смоленского, но неявка, судя по следующим его действиям, была не случайной. Было решено, что «едва ледо встануть», Изяслав и Ростислав с новгородцами должны будут встретиться с Ольговичами и Давыдовичами у устья р. Медведицы в Новгородской земле. [202] Торжественно праздновалась встреча Изяслава с Ростиславом в Смоленске. Они «пребыста в велицЪ любви и веселии с мужи своими и с смолняны и ту дариста дары многыми: Изяслав да дары Ростиславу что от Рускои землъ, и от всехъ царьских (византийских. — Л. А.) земель, а Ростислав да дары Изяславу от верхних земель и от варяг»47). Из Смоленска были посланы гонцы в Ростов с условиями. Коалиция была велика, и условия несомненно были жестки. Ответ на них ожидался в Кснятине, т. е. на территории Юрия, что было уже вызовом. Встреча на Медведице с новгородцами состоялась. Осложнения ждали лишь в Кснятине: Долгорукий молчал, не отпуская послов, но, главное, подвели Ольговичи и Давыдовичи. Здесь стало известно, что они стоят «в своих вятичЪхъ, ожидаюча и зряча, сто ся тамо учинить межи Гюргемъ (и) Изяславомъ». Поход отменили. Наступала весна, распутица («по чрево коневи на леду»), Юрий все молчал, но было ясно, что дерзостное проникновение в его владения добром не кончится.
Гнев Долгорукого прорвался при жалобе его сына Ростислава, с позором изгнанного из Руси, и возвратившегося в Киев Изяславом: «Тако ли мне чести нету в Русскои земли и моим детем?» — загремел он в бешенстве и 24 июля 1149 г. двинулся на юг кратчайшим путем через вятичей. В день преображенья (6 августа) он уже соединялся со Святославом Ольговичем. Давыдовичи остались выжидать, «неволею» присоединился «стрыя своего деля» лишь Святослав Всеволодович. Ростислав с войском из Смоленска явился по грамоте Изяслава. В двухдневной битве (22 и 23 августа) под Переяславлем Русским победил Долгорукий, братья бежали в Киев и по совету киевлян оставили город, захватив семью и митрополита Клима, Изяслав бежал во Владимир Волынский, Ростислав — в Смоленск.
Политика Ростислава при вторичном княжении в Киеве его брата Изяслава (1150—1154 гг.). В первое княжение Долгорукого в Киеве (1149—1150 гг.) никаких сведений о Смоленске летописи не сохранили. Не участвуют ни этот город, ни Новгород во вторичном завоевании Изяславом киевского стола. Он это сделал теперь, опираясь на угров и выгнав Юрия, создал дуумвират со своим дядей Вячеславом, укрепив тем самым юридическую сторону своего вокняжения в Киеве (в обход Долгорукого). Почему Смоленск и Новгород на этот раз не были привлечены к завоеванию киевского стола?
Ответ найден в одной из десяти грамот, посланных Изяславом брату в конце марта 1151 г. (из Киева в Смоленск): «Ты ми еси, брате, много понуживалъ, иакоже положити честь на стръи своемъ и на отци своемъ (Вячеславе. — Л. А.)...»48). Трезвый политик, Ростислав, видимо, давно понимал, какую выгоду может извлечь его брат из союза с престарелым братом Юрия Долгорукого, которого тот явно обходил. Когда-то Вячеслав [203] помогал брату в боях с Олегом Святославичем (1096 г.), участвовал в битве князей с половцами (1107 г.), был посажен отцом в Смоленске и помогал ему в борьбе с минским Глебом (1116 г.). Получив в удел Туров, Вячеслав сторонился междукняжеских усобиц49), но отказаться от Киева, видимо, было и ему не под силу.
Номинальное княжение Вячеслава в Киеве выбивало у Юрия Долгорукого основной козырь: на великокняжеском столе сидел теперь старший из оставшихся сыновей Мономаха. «Законность» обеспечивала дуумвирату популярность среди киевлян и т. д. Рвущийся к верховной власти, Изяслав Мстиславич, видимо, голосу рассудка брата не внимал, что, можно думать, и послужило к их временному охлаждению. Ростислав Смоленский не участвовал в новом добывании киевского стола. Но как было его удержать? Король Гейза II ушел, Долгорукий укрепился у самой границы Черниговской земли — в Остерском городце. На его стороне были Давыдовичи и Ольговичи. И накануне рождения своего сына Игоря (героя «Слова»), в понедельник на «Святой» 1151 г., Святослав Ольгович уже выходил из своих владений с Долгоруким. Изяслав понял разумность совета брата, последовал ему и просил у того помощи. Без «верхних» земель, видимо, обойтись он не мог. Около Юрьева дня (26 октября) 1151 г. «смолняны и множество вои» (видимо, с новгородцами) заполонили Киев. После кровопролитной битвы Юрий Долгорукий с Ольговичами откатились к Переяславлю. Изяслав бросился в погоню, Ростислав мог уводить свою победоносную подмогу.
По требованию Изяслава Долгорукий отказался от союза со Святославом Ольговичем, но двигаясь на Суздаль, все же пытался закрепиться в Остерском городце. Не выдержав осады Изяслава, которому помогал теперь Святослав Ольгович, он ушел на север, по дороге «с честию» его принял Святослав Ольгович (!) и снабдил «повозами...» Последний получил при Долгоруком Слуцк, Клецк и «вси дреговичи»50), а теперь от Изяслава — все владения Ольговичей. Он силен, но фортуна изменчива, он вел двойную игру и ему не верили не только Долгорукий, но и Изяслав с Ростиславом, которые все время были теперь настороже.
Врагов можно ждать с разных сторон, и братья расчленили силы: «тамо, брате, у тебе по Бозъ Новъгородъ сильныи и Смоленескъ, а скупивъся постерези же землъ своея. Юже Гюрги пойдет на тя, а язъ к тобЪ поиду: не поидет к тобъ, а поминеть твою волость, поиди же ты сЪмо ко мнЪ», — писал Изяслав51). Опасения оправдались: Юрий уже сносился со Святославом Ольговичем и «поминул» смоленскую волость. Ростислав успел через Любеч прийти на помощь Изяславу Давыдовичу Черниговскому [204] и «затворился» в Чернигове с ним и со Святославом Всеволодовичем. Осада (Долгорукий, Святослав Ольгович и рязанские князья) длилась 12 дней и была снята при приближении Изяслава Мстиславича с Вячеславом. При отходе «вои» Долгорукого «потравили посевы» Святослава Ольговича. На его мольбы о защите суздальский князь ответил: оставил ему сына со смехотворным количеством дружины (50 человек), а сам, ограбив вятичей, скрылся в своих пределах.
Для расправы с изменившим старшим Ольговичем Ростислав был, видимо, не нужен: важнее было занять прежний участок борьбы, и Изяслав Мстиславич писал смоленскому брату, чтобы он со Смоленском и Новгородом держал Юрия, а к нему пустил лишь старшего сына Романа. Трехдневная осада вынудила Святослава Ольговича к сдаче, и Изяслав торжественно информировал своего смоленского брата об этой победе52).
Смоленск и Новгород в 1150-х годах. Итак, Новгород в 50-х годах часто выступал как союзник Ростислава Смоленского. Вопрос о выборе союзника был для этого города, как известно, не простым: этот город часто попадал в экономическую блокаду своих соседей53). В нем была партия бояр, ориентировавшихся на линию старших Мономаховичей (Изяслава и Ростислава), но также и партия, стоявшая за младших Мономаховичей (их суздальские земли могли снабжать Новгород хлебом, вероятно, не хуже южнорусских земель). 1142—1155 годы были временем победы сторонников старших Мономаховичей — посадника Судилы и др.54) На новгородском столе до 1148 г. был младший брат Изяслава и Ростислава Святополк Мстиславич, замененный затем сыном Изяслава Ярославом, а в 1154 г. якобы самим Ростиславом и далее кем-то из его сыновей. Приведенное письмо Изяслава, как и другие его письма, к брату Ростиславу, показывает, что Новгород в период княжения там Мстиславичей («старших Мономаховичей») имел верховную власть в лице не только киевского князя, но прежде всего подчинялся смоленскому Ростиславу, который единовластно руководил военными походами новгородцев. Но был ли Ростислав новгородским князем, как пишет летописец Новгородской летописи старшего извода? Ни один князь соседних и других земель никогда в Новгороде не княжил (в это время), а посылал лишь своих сыновей! Не так ли было и здесь? В. Л. Янин считает, что с 26 марта по ноябрь 1154 г. Ростислав княжил в Новгороде и, «узнав о смерти великого князя Изяслава, покинул Новгород и оставил вместо себя сына Давыда». Он ссылается при этом на шесть летописей, однако, не замечая, что в них этот вопрос запутан, и в каждой трактуется по-разному55). Новгородская первая старшего извода дает его вариант, называя Ростислава Мстиславича и его сына Давыда. Та же летопись младшего извода говорит о Мстиславе «сыне Ростиславиче (а не отце!)». Лаврентьевская летопись сообщает, что, изгнав Ярослава Изяславича, новгородцы «Ростиславича [205] Романа посадиша», то же повторяет Ипатьевская (с ошибкой: «Изяславича Ярославича», вместо «Ярослава»), Воскресенская свидетельствует то же, что и Лаврентьевская56). Наиболее вероятно, что в Новгороде в 1054 г. были и Роман и Давыд. Еще в 1152 г. Изяслав писал Ростиславу в Смоленск: «у тебе Новъгородъ сильныи и Смоленеск». Узнав об изгнании Ярослава Изяславича, Ростислав решил посадить в «Новгороде сильном» старшего сына Романа и вместе с ним приехал туда, чтобы все «урядить». Смерть Изяслава и необходимость ехать в Киев заставили его посадить Романа на освободившемся смоленском столе, а в Новгороде старшего сына сменить следующим — Давыдом. Замена дала лишний козырь в руки суздальской партии новгородских бояр (Якуна и др.57)). 30 января 1154 г.58) Давыд был изгнан, княжеская власть в городе перешла к сыну Долгорукого Мстиславу. Так, нам представляется, следует реконструировать события в Новгороде 1154 г., и так объясняется путаница с именами трех смоленских князей. Новгород был в руках Смоленска в период наибольшей силы союза Изяслава и Ростислава. Мстиславичи вмешивались в дела новгородской республики властной рукой, всемерно реставрировали старые порядки, отмеченные восстанием 1136 г.59), лишь с их падением положение, видимо, изменилось.

Первое княжение Ростислава Смоленского в Киеве (1154 г.)

Ростислав, как мы видели, некогда «понужал» Изяслава к соправительству с Вячеславом Владимировичем. Его знали и киевляне, как соратника Изяслава. Однако претендентов на соправление с Вячеславом было много, один уже стоял за Днепром «у перевоза», просясь с дружиной «брата своего оплакать». То был черниговский Изяслав Давыдович, которого совет киевских мужей предусмотрительно в город не пускал («зане еще не пришел бяше Ростислав Кыеву из Смоленска»). Безопаснее было временно пустить в город Святослава Всеволодовича — сторонника Ростислава, и тот въехал тайно от Ольговичей и Давыдовичей. Дуумвират был выгоден Ростиславу: он получал полную власть и, как и его брат, мог безгранично распоряжаться дружиной дяди. При соблюдении ряда условий киевляне отдавали Ростиславу стол пожизненно («до твоего живота Киев твои»), а после смерти престарелого соправителя он становился единодержавным властелином всех русских земель. Как провел «ряд» Ростислав, мы не знаем. Можно лишь понять, что Переяславль он отдал сыну умершего брата Мстиславу, а Святослав Всеволодович, охранявший Киев до его прибытия, получил все Туровское княжение. [206]
Враги не дремали. Изяслав Давидович и Святослав Ольгович теперь уже полностью были объединены Долгоруким, «Глеб Дюрдевич с множеством половец» шел к Переяславлю (правда, его удалось отбить). Окрыленная успехом коалиция Ростислава решает завладеть Черниговом и тем самым перейти к активным действиям. Следует переправа у Вышгорода, но здесь приходит весть о смерти Вячеслава. Оставив войска, Ростислав торопится в Киев, устраивает похороны дяди, наскоро принимает для своего укрепления в этом городе ряд демагогических мер. Раздается все имущество Вячеслава («и порты, и золото, и серебро...» «по монастырям и по церквам и по затворам и нищим (..), а собе не прия ничто, только крест честный взя на благословение...», наскоро дав распоряжения матери об остальном дележе, он спешит к полкам, но поздно: на помощь Изяславу идет Глеб Юрьевич с большим, по-видимому, количеством половцев. Следуют уговоры дальновидных мужей, советующих возвратиться в Киев «с людьми утвердиться», но Ростислав решается на последнее — предлагает Изяславу разделить владения по Днепру. В условиях наплыва половцев предложение это успеха не имеет.
Утром полчища половцев заняли поля Беловоса, где стоял Ростислав, и стало ясно, что потеряно все. Отчаянная попытка мира с Изяславом, которому теперь отдавался и Киев и Переяславль, привела только к отчаянной ссоре с племянником: «Да ни мне, будеть Переяславля, ни тобЪ Киева!», — гневно воскликнул тот, — «и повороти конь Мстислав под собою с дружиною своею от стрыя своего»60). Двухдневная битва привела киевскую коалицию в полное расстройство: «разбегоша князи и дружина Ростиславля и Святославля и Мстиславля» (очевидно, Мстислав Изяславич все же не покинул дядю). Под самим Ростиславом «на первом же поскоцЪ летЪ под ним конь, Святослав же сын его, то видав и съскочи с коня и заступи отца своего и поча ся бити и за ним скупися дружины нЪколико около его и ту яша ему конь»61). Ниже Любеча, уходя от преследования, Ростислав перешел через Днепр и кружным путем стал пробираться в свои владения. Так кончилось его первое киевское княжение.

Смоленская земля во второй половине 50-х годов XII в.
(Второе княжение Ростислава в Смоленске — 1155—1159 гг.)

Смерть Изяслава Мстиславича подняла на ноги еще одного сына Мономаха Юрия Долгорукого. Его тяжелая поступь в зимнем походе конца 1154 г. привела в трепет черниговского Святослава Ольговича и киевского Изяслава Давыдовича (перед «Гюргем невозможно бы им [207] удержатися...»62)). Известие о смерти киевского Вячеслава застало суздальского князя у Смоленска. Первоначально он двигался, следовательно, не очень спеша, игнорируя путь через вятичей и демонстрируя презрение к новому смоленскому князю Роману, отца которого он предполагал снять с соправления с братом в Киеве. Но захват Изяславом Давыдовичем великого княжения его возмутил. Оставив днепровский лед, Долгорукий от Смоленска «поиде к волости ростиславли», т. е. через личные домениальные земли на юге Смоленского княжества самого Ростислава63). В этих землях как раз Ростислав и был — собирал расстроенные полки. Он не униженно встречал Юрия у границы своей земли (как полагает Б. А. Рыбаков64)), а идет навстречу («исполца полкы своя и поиде противу ему») к Зарубу, его обращение к Долгорукому полно гордого лаконизма, признавая вассальную зависимость, он тем не менее пишет ему как к равному: «Отце, клатняю ся: стрыи ми еси яко отець». Долгорукому было важно не оставлять за спиной противника, к тому же Ростислав был главным врагом Изяслава киевского и он поддержал стиль смоленского князя: «Право, сыну! Съ Изяславом (Мстиславичем. — Л. А.) есмь не моглъ быти, а ты ми еси свои брат и сынъ»64а.
Смоленск и Киев в период великокняжеской власти Долгорукого (1155—1158 гг.). В трехлетний период великокняжеской власти Долгорукого имя дружественного ему смоленского князя в Ипатьевской летописи (основном источнике) появляется четырежды, и всегда он показан с выгодной стороны. Разделив земли между вассалами, Юрий вызвал Ростислава в Киев: «Сыну! Мне с ким Рускую землю удержати (как не) с тобою? А поеди семо»! Союз был необходим, очевидно, для урегулирования отношений с половцами и для нейтрализации Изяслава Давыдовича. Первое мероприятие не удалось: половцы обманули и на снем к Каневу не поехали, второе также не оказалось удачным. По совету Ростислава «братаня» его, включая изгнанного Мстислава Изяславича, были приняты Долгоруким «в любовь», и Изяславу Давыдовичу ничего не оставалось как прийти к нему на «мир». Так кончилось первое явление Ростислава в Киев при Долгоруком (1155 г.).
В 1156 г. неожиданные военные действия разыгрались в Черниговских землях у южных границ Смоленской земли. Заручившись поддержкой соседа — Ростислава Смоленского, Святослав Всеволодович вторгся в пределы Верхней Десны и захватил все подесенские города маленького черниговского князька из Березуя — Святослава Владимировича, принудив того бежать во Вщиж. В условиях помощи (правда, пассивной) смоленского князя Изяслав Давыдович (черниговский) сразу вступиться не решился. Возможно, вопрос об этом был им поднят на снеме с половцами, устроенном [208] Долгоруким на юге Руси, в Зарубе, в том же году. Во всяком случае, именно после снема Изяслав, захватив отряды половцев, повел их на Десну. Долгорукий не был заинтересован в усилении своего смоленского «сына» и на поступок черниговского князя смотрел сквозь пальцы. Последующий текст летописи, к сожалению, обрывается сообщением о прибытии митрополита из Царьграда, и мы так и не знаем о ходе дальнейших действий. Лишь ниже мы застаем Святослава Ольговича у смоленского города Мстиславля: «Том же ЛЪте, пишет летописец, Святослав иде к брату своему Изяславу, ту стояща у Мьстиславля, створиста мир миръ с сыновцема своима и возвратистася во свояси» (1156 г.). Приходится делать вывод, что Изяслав Давыдович с половцами не только отвоевал деснинские города, но и двинулся далее на север в пределы Ростислава вместе со Святославом Ольговичем (новгород-северским). Здесь произошло примирение. Мстиславль в Смоленской земле был выбран для переговоров, очевидно, потому, что Ростислав являлся союзником обидчика. С «сыновцами» «братья» примирились, но с Ростиславом этого не удалось, и было сделано, как увидим, в следующем году.
Умышленное попустительство Долгорукого походу черниговских князей вбило, по-видимому, солидный клин в его отношения с Ростиславом. В следующем году последний благосклонно взирал на подготовку похода против Киевского князя, а организатор похода ранее злейший его враг, Изяслав Давыдович, теперь «примири к собе Ростислава». Более того, смоленский князь пустил в предприятие сына Романа со своим полком. Лишь Святослав Ольгович колеблется: он «крест целовал» Долгорукому, не может «без вины на нь встати».
Однако планам князей не суждено было сбыться: «пив» «у осменника Петрилы (..) Долгорукий на ночь разболеся» и умер (1158 г.). В 1154 г. Ростислав с киевлянами не успел поладить, теперь стол был предложен не ему, а Изяславу Давыдовичу.
Упомянем еще одно политическое мероприятие Ростислава этих лет. Он не ограничился союзом с Долгоруким и вошел в тесный контакт с рязанскими князьями (1155 г.). Они страдали всегда от Суздаля, понимали свою слабость и пытались объединиться с сильным соседом с запада. Уже в 1147 г. Изяслав Мстиславич просил смоленского брата использовать их в борьбе с Юрием65), но в 1152 г. последний, видимо, принудил их идти против Ростислава на Чернигов65а). Теперь же, в 1155 г. рязанские князья опять блокируются с Ростиславом и «зряху на Ростислава имахути и отцем собе»66), вполне вероятно предположение, что именно в это время был возведен в Рязани Успенский собор, почти повторяющий Борисоглебский на Смядыни67). [209]
Смоленск в киевское правление Изяслава Давидовича (1158—1160 гг.). За эти три года Смоленск и его князья фигурируют в летописи лишь дважды. В 1157 г., узнаем мы, новгородцы изгоняют сына Долгорукого Мстислава и передают новгородский стол Ростиславичам: сначала в Новгород входят Святослав и Давыд, а затем, чтобы закрепить положение, как и в 1154 г., сам Ростислав Смоленский. В результате новгородским князем становится Святослав, а Давыда Ростислав сажает в Новом торгу. Эта победа была, по-видимому, большим успехом Ростиславичей и временно примирила, как кажется, новгородцев. Новгородская летопись с удовлетворением отмечает, что «не бысть зла ничто же», в Новгороде, оказывается, была в это время и «княгыня» Ростислава, с которой в 1158 г. они отправились домой68). Все это показывает, что победа антисуздальской партии в Новгороде отмечалась с большой помпой. Во главе переворота стоял знаменитый Якун Мирославич — новгородский посадник — противник Суздаля69).
Второе упоминание относится к тому же 1158 г.: Рюрик Ростиславич движется в коалиции князей, возглавляемой Изяславом Давыдовичем, на Туров. Этот Ростиславич и «смолняны» (т. е., очевидно, смоленский полк отца) отвоевывают туровский стол кузена Владимира Мстиславича, он также в одной коалиции с полочанами, отколовшимися, как я показывал, от полоцкого князя Ростислава Глебовича, свергнувших его после туровского похода и принявших Рогволода Борисовича70).
Третье упоминание датируется 1159 г. Смоленские князья не остались равнодушными к борьбе Рогволода за полоцкий стол: в помощь ему Ростислав Мстиславич направил двух сыновей — Романа и Рюрика, а также воеводу (?) Внезда, смолян, новгородцев и псковичей. Ростислав и сам предполагал двинуться, но его отговорил новгородский владыка Аркадий, проезжавший в тот момент Смоленск. Нам важно, что Ростислав вмешивается в междукняжеские отношения вне Смоленской земли, держит сторону полоцкого Рогволода, на стороне которого был и его брат Изяслав71); если верить летописи, то он распоряжается не только Новгородом, где сидели его два сына, но и псковичами (правда, в Псковских летописях это не отразилось72)).
Сложные политические перипетии между южнорусскими князьями 1159 г. привели наконец к бегству Изяслава Давыдовича с киевского стола в Гомий (Гомель) и затем, дождавшись княгиню, в «вятичи». Товары его дружины с драгоценностями и челядью перешли к вошедшим в Киев 22 декабря 1159 г. Мстиславу и Ярославу Изяславичам и были переданы Владимиру, князю волынскому, в благодарность за помощь. [210]

Смоленская земля в 60-х годах (при киевском княжении Ростислава 1159—1167 гг.)

Переговоры о вступлении Ростислава в Киев. Мстислав и Ярослав Изяславичи понимали, что киевский стол должен был теперь принадлежать старшему Мстиславичу — смоленскому Ростиславу, к нему и отправлены были с приглашением послы. Предоставление Ростиславу великокняжеского стола, выясняется, было предрешено какими-то предварительными переговорами («целовали бо бяху к нему хрест преже, «яко тобЪ его ищемъ»73)). Однако опыт 1154 г. показывает, что без предварительных переговоров и выяснений, смоленскому князю соглашаться на честь нельзя. Ростислав не спешил, он послал посольство, состав которого характерен: «после к ним Ивана ручечника и Якуна — от смолянъ мужа и от новгородець»74) (!) с вопросом: «оже мя въ правду зовете, с любовию, то я всяко иду Киеву на свою волю, яко вы имЪти отцомь собЪ въ правду, и въ моемь вы послушаньи ходити. А се вы являю: не хочю Клима у митропольи видити — (не) взял благословения от святыя Софья и от патриарха». Не приходится сомневаться, что Ростислав знал, что делал, он в 1154 г. «не утвердился» с киевлянами, вероятно, не успел выразить своего отношения к ставленнику брата — Клима смолятича (а может быть, даже и поддержал его кандидатуру), что лишило его популярности у киевлян, и теперь он хотел исправить ошибку. Возможно, этот ход с отказом от креатуры брата, был ударом по престижу сына брата Мстислава, который держался Клима, что выгодно оттеняло кандидатуру смоленского князя. Как и следовало ожидать, Мстислав «крЪпко пряшеся по КлимЪ река тако: «Не будет Константинъ въ митропольи, зане клял ми отца». В споре Якун, видимо, далее не участвовал, во всяком случае, более он не упоминается. «Иванко (ручечник), — говорит летописец, — възмя (эти: тяжки) рЪчи и иде къ князю Ростиславу».
Новое посольство в Киеве было снаряжено во главе со старшим сыном смоленского князя Романом. Мстислав встретил кузена «с любовью» не в Киеве, а в Вышгороде, и это была не простая любезность предварительной встречи, так как дальнейшие переговоры проходили именно здесь. Приходится делать вывод, что Мстислав хотел вести переговоры без киевлян, а это означает, что расчет Ростислава был верен: киевляне были против Клима. Распри разгорелись с прежней силой, но Роман имел, видимо, инструкции пойти на компромисс: так как «рЪчи продолжившися и пребывши крЪпцЪ межи ими», было решено искать на митрополию иную кандидатуру и обратиться в Царьград.75)
Вторичное княжение Ростислава началось на пасху 12 апреля 1159 г. Положение было тяжелым: на севере Долгорукого сменил сын Андрей Боголюбский, [211] который также претендовал на Киев. Вторым претендентом был Святослав Ольгович. С этим последним он и начал улаживать отношения. 1 мая 1159 г. в Моровийске состоялось их соглашение «на великую любовь», сопровождавшееся с обеих сторон грандиозными подношениями76). Старейший Ольгович был обижен Изяславом Давыдовичем и ждал от Ростислава многого; он понимал, что в борьбе с Изяславом Давыдовичем он для Ростислава незаменим и его подарки намного скромнее подарков великого князя.
Вторым мероприятием нового князя была нейтрализация Ивана Берладника, что требовал, по-видимому, Святослав Ольгович. На Берладника было послано два воеводы, из которых один — Якун. Третьим мероприятием были поддержка полоцкого Рогволода, с которым Ростислав был связан и ранее. В помощь князю было послано 600 торков во главе с воеводой Мирославом Нажаровичем, но война затянулась, кончился фураж, торки бросили осаду77). Было также ясно, что борьба с Изяславом Давыдовичем и Андреем Боголюбским не заставит себя ждать. Такова была сложная политическая обстановка при киевском вокняжении Ростислава Смоленского.
Первые годы смоленского княжения Романа Ростиславича (1159—1167 гг.). Роман Ростиславич не первый раз садился на смоленское княжение. Теперь это был опытный муж, участник походов отца, его правая рука и в дипломатических переговорах (1159). Женитьба на дочери Святослава Ольговича не мешала ему воевать с тестем и рук не связывала.
Война с Изяславом Давыдовичем началась уже зимой (ультрамартовского 1159 г.). Опорным пунктом этого князя в союзе с половцами был избран Вщиж у южных владений смоленских князей. Он немедленно был обложен «русскими князьями» Святославом Ольговичем и Святославом Всеволодовичем, а также Рюриком Ростиславичем, но Роман здесь еще не назван. При приближении помощи Андрея Боголюбского осада была снята и возобновлена лишь после его ухода. Теперь включился в нее и смоленский Роман. Вщиж был взят и передан с его князем старшему Ольговичу. Ответный удар последовал от Андрея по Новгороду. Новгородцы упросили вывести Давыда из Нового Торга («не можем дву князю держати»). Это дело было лишь в компетенции киевского князя, и Ростислав «пусти и (Давыда) Смолиньску, к Романови»78). Но этого было мало: новгородский Святослав был схвачен, сослан в Ладогу, бежал через Полоцк в Смоленск. Суздальская партия в Новгороде победила (1161 г.). Вскоре ситуация в корне изменилась: был убит Изяслав Давыдович (1162 г.) и умер Святослав Ольгович (1164 г.). В Новгороде был восстановлен Святослав Ростиславич (1162 г.), Чернигов достался Олегу :Святославичу, Новгород Северский — Святославу Всеволодовичу.
В 1165 г., мы видели, в домениальных землях Смоленской земли садится «Роман Вячеславов внук». Это был, по-видимому, внук Вячеслава [212] Владимировича, сидевшего на смоленском столе в 1113 г.79) В 1116 г.этот Вячеслав принимает участие в походе отца на Глеба Минского и берет Оршу и Копыс80). По более поздним сведениям, в том же году он ходил с воеводой Фомой Ратиборичем на Дунай, но успеха не имел81). При перераспределении столов в 1125 г. он получил Туров, уступив Смоленск Ростиславу, с которым позднее был, мы видели, соправителем в Киеве в 1154 г. Сына Вячеслава (отца интересующего нас Романа Вячеславова внука) летопись называет лишь однажды: это был Михаил, скончавшийся еще при отце (1130 г.)82). Итак, Роман Михайлович родился не позднее 1131 г., к 1165 г. ему было не менее 34 лет, а если учесть, что Вячеслава в конце жизни постоянно называют «старым», он мог быть и намного старше. Почему же о нем зашла речь в 1165 г.? Почему он получил владения в смоленском домене?
По древнерусскому праву наследования внук Вячеслава, отец которого рано умер, терял право на киевский стол, однако он мог претендовать на наследство отца, а также деда. Имущество отца он получил, видимо, в 1130 г., но наследство деда после его внезапной смерти (1154 г.), мы видели, Ростислав наскоро раздал киевлянам, а то, что не успел, поручил распределить своей матери. Учитывался ли при дележе внук умершего? Летопись о нем не вспоминает, не успела, вероятно, подумать о нем и вынужденная к поспешному бегству мать Ростислава. Вопрос о наследстве возник вновь после вокняжения Ростислава в Киеве и, видимо, не сразу, тогда, когда княжения были поделены. Кажется вероятным, что характер Вячеславова внука был в деда — он был также пассивен и на многое не претендовал (недаром летописец упоминает его лишь однажды). Ростислав выделил ему новые владения в области, где «замирены» Мирятичи. Эпизод показывает, что Ростислав Смоленский оставался верховным владельцем домениальных смоленских земель и будучи в Киеве. И это понятно: великокняжеский стол был преходящим явлением, мудрый патриарх Мстиславичей Ростислав оставлял за собой всю полноту власти в смоленском домене. Рассматриваемый текст интересен еще одним: Давыд Ростиславич, недавно потерявший Новый Торг в Новгородчине, теперь был ублаготворен Витебском, который не упоминался в летописях с самого первого его упоминания (1021 г.), когда он был полоцким городом. Мы не знаем, когда он перешел к Смоленску, но, учитывая слабость полоцких князей именно в это время83), можно думать, что Витебск отошел к Смоленску почти одновременно с Мирятичами, и в обе эти волости потребовался кто-либо из смоленских князей. В 1121 г., мы видели, Мономах приезжал в Смоленск урегулировать отношения полоцких князей, в 1165 г. полоцкий Витебск переходит к Смоленску, а в 1167 г. Роман Ростиславич не только поддерживает своего брата на витебском столе, ставшем [213] нераздельной собственностью его земли, но еще и посылает, как я указывал, полоцкого Всеслава Васильковича на вторичное княжение в Полоцк, из которого он только что был изгнан минскими Глебовичами84).
Смерть Ростислава, вопрос о его сыновьях и уделах. Наступил последний год жизни Ростислава Мстиславича. За восьмилетнее правление в Киеве он тщательно укреплял позиции своих сыновей на Руси. В Смоленске сторожил домениальные владения смоленских князей старший сын Роман, в Новгороде — Святослав, Рюрик и Давид постоянно помогали отцу в его великокняжеских мероприятиях. Еще в период княжения отца в Смоленске Рюрик участвовал в походе смолян на Туров (1157 г.), посылался отцом в помощь полоцкому Рогволоду (1159 г.), также в Чернигов в помощь Святославу Ольговичу и Святославу Всеволодовичу для обороны от Изяслава Давидовича (1159 г.), в дальнейшем он командует доверенным ему отцом киевским полком (1160 г.). Трудно решить, кто был старше — Рюрик или Давид. Ранние столы Рюрика неизвестны, Давид же в 14 лет получил (правда, ненадолго) Новгород (1154 г.). Юность этого князя, вероятно, одна из причин его изгнания. В период правления Ростислава в Киеве сыновья его укрепились вне смоленской земли и усобицами ее не раздирали и после смерти отца.
Описываемый 1167 год начался крупным мероприятием: по приказу Ростислава владимир-волынский, луцкий, бужский, гродненский князья и три его сына (Рюрик, Давыд и Мстислав) долго стояли у Канева, ожидая греческие караваны судов для защиты от половцев. В этих заботах прошли весна, лето и осень. В конце 1167 г. Ростиславом был задуман длительный поход к Новгороду для примирения новгородцев с его сыном Святославом. В Чичерске князь провел два дня в веселье и во взаимных подарках со своей дочерью и зятем Олегом Святославичем. Далее следовала своя, Смоленская, земля, его здесь встречали смоляне якобы за 300 верст (такого расстояния от Чичерска до Смоленска, как бы он ни ехал, быть не могло). Несколько ближе к городу встречали его внуки, а затем сам смоленский князь Роман, епископ Мануил и тысяцкий (?) Внезд. Весь город был на ногах: Ростислава помнили и стар и мал: он княжил в Смоленске с огромной пользой для страны — 34 года! Смоленские торжества задержали великого князя на несколько дней, далее он держал путь на Торопец во владения сына Мстислава. Но уже здесь он почувствовал себя нехорошо. Поездка в Новгород была отменена, сын Святослав был вызван к отцу на Луки, куда съехались и все именитые новгородцы. Примирение состоялось, новгородцы клялись держаться Святослава до его смерти, и с новыми подарками старый князь, чувствовавший себя все хуже, повернул в Смоленск. Стало ясно, что он умирает, и сестра Рогнеда уговаривала его остаться, чтобы «лечи Смоленьски в своем ему зданьи». Умирающий понимал, что судьбы стола великого князя зависят от того, где он умрет и будет положен, и требовал везти его скорее в Киев. Ростислав несомненно надеялся привести к присяге киевлян его сыновьям. Его везли [214] кратчайшим путем через домениальные земли смоленских князей на юге страны. Но судьба решила иначе: в селе своей сестры Рогнедине (в волости Заруб, ныне Рогнедино Брянской области), Ростислав подозвал своего покладника85) Ивана Фролковича (может быть, это Иванко ручечник?) и боярина Бориса Захарьевича и сказал: «Взовита ми Семьюна-попа, ать створить молитву!». Требовался духовник: Ростислав отходил. Летописец подробно рассказывает, как перед смертью молился великий князь, как стихал его голос и по вискам текли слезы. Он умер 14 марта 1159 г.86) Вместе с ним уходил в прошлое целый мир. Его положили в Киеве «у святаго Федора, в отни ему манастыри» (21 марта). Повествование Ипатьевской летописи о последнем путешествии и смерти Ростислава Мстиславича — одно из самых сильных мест этого источника.

Смоленская земля во второй половине XII — начале XIII в.

Восьмилетнее княжение Ростислава в Киеве было решающим для судьбы Смоленской земли. Пример Полоцкой земли, раздираемой после смерти Всеслава Полоцкого его многочисленными сыновьями, был поучителен. Ростислав посадил в Смоленске своего старшего сына, одного из младших — в Торопце (Мстислава), а остальных постарался наделить землями вне пределов своего фамильного княжения. Так, Святослав оказался в Новгороде, Рюрик — в Овруче, Давыд — в Новом Торге, а затем в Витебске и, наконец, в Вышгороде под самым Киевом. «Владения (смоленских Ростиславичей. — Л. А.), — писал Б. А. Рыбаков, — острым клином спускались с севера на юг, как меч, направленный на Киев. Острием меча был Вышгород в 18 км от Киева, принадлежащий Давыду Ростиславичу и бывший главной стратегической опорой смоленских князей на юге»87). Однако при всех неблагоприятных обстоятельствах сыновья Ростиславичи могли вернуться в свое княжество и поделить их домениальные владения между собой. Так в 1161 г. отец возвратил Давыда «Смоленску Романови», тогда же оставив Новгород, в Смоленск через Полоцк бежал Святослав Ростиславич, он и погребен в Смоленске в 1170 г.88) На эту же возможность возвращения в Смоленск и дележа домена указывает, как увидим, и разгневанный Андрей Боголюбский (1174 г.).
Ростиславичи в первые годы после смерти отца. Ростислав ехал в Киев умирать, знал о возможности кончины в пути и, несомненно, высказал волю о престолонаследии. Сыновья его киевский стол вынуждены были уступить своему двоюродному брату Изяславу Мстиславичу — маститому многоопытному сподвижнику их отца. После длительных перипетий 15 мая 1169 г. он и поднялся на киевский стол. Против него сразу же начались интриги, которые приходилось разбирать Ростиславичам. Летом [215] такую интригу они рассматривали в Печерском монастыре. Затем в 1170 г., оскорбленные бояре Петр и Нестор Бориславичи, прогнанные из Киева за воровство их людьми княжеских коней, начали уверять Давыда в Вышгороде, что Мстислав хочет их коварно схватить. «Брате, а про что, а кое вина? А крест к нама ци давно цЪловал?» — недоумевал в Овруче Рюрик. Выдать клеветников Мстиславу Давыд отказался: «а пакы ми кто повЪсть, оже тЪхъ выдамъ?». Пришлось идти на новое крестоцелование, что несколько утихомирило страсти и клевету89).
В древнерусских землях теперь отчетливо обрисовались три мощные силы: буйный тиран Андрей Боголюбский (Суздаль), Ростиславичи (Смоленск, Новгород и города под Киевом) и Мстислав Изяславич (Киев). Обстановка накалялась. Мстислав блокировался с новгородцами (недовольными Святославом), Ростиславичи — с Боголюбским90).
Неспокойно было в Новгороде тоже: перемена князей в Киеве придала бодрости новгородцам, они начали тайно собираться по дворам и вести тайные переговоры. Предупрежденный Святослав бежал в Луки, новгородцы бросились в догонку, но князь их укрылся в Смоленской земле, оттуда перебрался на верхнюю Волгу, с помощью Боголюбского пожег Новый Торг, а Роман Смоленский и Мстислав Торопецкий пожгли новгородские же Луки. С включением в борьбу полочан Новгород оказался блокированным. С большим трудом путь к киевскому Мстиславу был найден новгородцами «на Вячка и на Володаря» (через земли в Прибалтике)91). Анти-ростиславичскую политику теперь в Новгороде возглавлял посадник Якун92). Приглашенный сын Мстислава Киевского Роман стал новгородским князем только после снятия блокады на пасху 14 апреля 1168 г. Месть новгородцев не заставила себя ждать: они пожгли «Полоцкую волость», не дойдя до Полоцка 30 верст, а ранней весной двинулись к Торопцу «и пожгоша домы ихъ и головъ множество полониша»93). Столь блестящая победа над торопчанами, оставшаяся безнаказанной, объясняется выбором момента: «тому же лЪту исходящу на весну» (т. е. как раз в интересующее нас время — Новгородская летопись построена на мартовском исчислении годов94)), состоялся колоссальный поход русских князей на Киев, в котором принимало участие четыре сына Ростислава: Роман (Смоленск), Рюрик (Овруч), Давыд (Вышгород), Мстислав (Торопец). Летопись дополняет: «С смолняны и с торопцаны»95). Разделение на смолян и торопчан показывает, что торопчане имели своего собственного князя (Мстислава Ростиславича). Разграбление Торопца было возможно потому, что Смоленский и торопецкий князья были в отсутствии. [216]
Смоленские князья играли крупную роль в трехнедельной осаде Киева. Нападающие собирались в Вышгороде у Давыда, и оттуда был начат штурм. Киев пал 12 марта 1169 г. Мстислав Изяславич был сменен на киевском столе (вероятно, по воле Боголюбского) Глебом Юрьевичем, но ненадолго: он вскоре умер, ходили слухи, что его, как и Долгорукого, отравили. Можно думать, что Ростиславичи, столь близко стоящие к Киеву и сильные в «Русской земле», согласились на Глеба только благодаря каким-то ответным обещаниям со стороны владимирско-суздальских князей. Действительно, Новгородская летопись сообщает о вокняжении «на святаго Иерофея» (4 октября 1170 г.) в Новгороде Рюрика Ростиславича. Ипатьевская летопись дополняет, что, уходя в Новгород (намного ранее — 8 августа), он передал «волость свою брату своему Давидови»96). Овруч, следовательно, Ростиславичи не теряли.
В Новгороде явление Рюрика было воспринято по-разному. Князь сместил посадника Жирослава и заменил Иванком Захарьиничем — конечно, сыном убитого Захария (1167 г.), который «переветь дрьжаще къ Святославу» Ростиславичу97). Вероятно, смена посадников связана с отходом Рюрика Ростиславича от союза с Андреем Боголюбским, но и Рюрик долго не продержался, зимой 1171 г. он уже возвращался в свои южнорусские владения.
В Киеве тоже все было непрочно. Взамен умершего Глеба, Ростиславичи (без участия уже Боголюбского) пригласили внука Изяслава Мстиславича Владимира Дорогобужского, тот тайно перешел в Киев, но прокняжил лишь 4 месяца: в июне 1171 г., в «русальную неделю», он вдруг «занемог» и скоропостижно умер. Возможно, и его постигла участь Долгорукого и Глеба.
В 1173 г. еще можно было говорить о равновесии сил. Было решено посадить на киевский стол старшего Ростиславича — Романа из Смоленска, а стол в Новгороде Рюрик освобождал для сына Боголюбского Юрия. Встреча Романа в Киеве (июль 1174 г.) была обставлена крайне торжественно — с крестами и хоругвями и всем высшим духовенством. Слава отца в Киеве была еще необычайно сильна. Через Смоленскую землю, где сидел Ярополк Романович, в 1173 г. возвращался Рюрик, на Лучине, как мы помним, у него родился сын, получивший этот город в свое владение.
Дружба победителей Ростиславичей и суздальского князя долго продолжаться не могла: они явно с каждым годом усиливались. Андрей начал «вины покладывати на Ростиславичей» и требовать выдачи убийц Глеба. Их отказ вызвал его необузданный гнев: «не ходиши в моеи воле сь братьею своею, — писал он Роману, — а поиди с Киева, Давыд исъ Вышгорода, а Мьстиславъ из Белгорода! А то вы — Смоленскъ! А там ся подЪлите!» Угроза была сильна, Роман вернулся в Смоленск, но остальные Ростиславичи уйти отказались. В Киев вошел брат Андрея Всеволод. Ростиславичи еще надеялись уговорить суздальского князя миром. Из их [217] обращения к этому князю мы узнаем, что после смерти Ростислава Ростиславича предложили ему союз на базе вассалитета: «Брате! Въ правду тя нарекли есмы отцомь собЪ и крестъ есмы целовали к тобЪ и стоимъ въ крестьномъ цЪлованьI» (..) АндрЪи же отвЪта имъ (не) вьда»98). Идя на мировую с Боголюбским, Ростиславичи все же понимали, что они сильны, суздальский князь, видимо, этого не учел. Ночью они ворвались в Киев, схватили всех ставленников Суздаля и провозгласили киевским князем Рюрика Ростиславича. Этот расчет не был авантюрен: Боголюбский совсем недавно был разгромлен новгородцами и не так давно лишился своих помощников: сына Мстислава (умер), брат Глеб был отравлен в Киеве, а брат Михаил перешел к Ростиславичам. Из крупных союзников оставались лишь Святослав Всеволодович Черниговский и Ярослав Изяславич Луцкий. Мечник Михн привез наконец грамоту в Киев, посылая его, Андрей говорил: «ъдь к Ростиславичемь рци же имъ — не ходите в моей воли, ты же Рюриче, поиди вь Смоленьскъ къ брату во свою отчину, а Давыдови рци: а ты поиди вь Берладь, а в Руськои земли не велю ти быти, а Мстиславу молви: в тобЪ стоить все, а не велю ти в Русской землЪ быти!» Самый непримиримый Мстислав отвечал: «Мы тя до сихъ мЪстъ акы отца имЪли по любви. Аже еси сь сякыми рЪчьми прислалъ, не акы кь князю, но акы кь подручнику и просту человеку, а что умыслил еси, а тое дЪи. А Бог за всЪмъ». В заключение Мстислав приказал остричь мечника — голову и бороду, что было уже верхом вызова князю99). Из этого видно, что если ранее Ростиславичи считали Андрея Боголюбского primus interpares (первым среди равных), то вассалами его себя не считали. «Андрей же, то слышавъ отъ Михна, и бысть образъ лица его потускнел», — говорит летописец100).
На Ростиславичей двинулось 50-тысячное войско под командой сына Андрея Боголюбского Юрия. Относительно Мстислава он имел директиву «Мьстислава, емъше, не сотворите ему ничтоже, приведите и ко мнЪ». Игнорируя быстрейший путь на вятичей, Юрий дерзостно шел по Смоленской земле, заставив идти в поход против братьев даже самого Романа Смоленского. Ростиславичи приняли бой, затворившись по своим городам. Двухдневная битва, особенно ожесточенная на Рождество Богородицы (8 сентября 1173 г.), показала, что судьба от нападающих отвернулась: они «побЪгоша через ДнЪпръ и много от вои их потопе»101). «Помня старшинство Ярослава Луцкого, помогшего рагромить Ольговичей и суздальцев, Киев получил он, но почти тут же его ссадил» Святославом Всеволодовичем, но вскоре стало известно, что Святослав и Ярослав находятся в союзе. Выход был один — поиски сношений с Андреем Боголюбским. Теперь пытались договориться с этим князем о киевском столе для Романа, не запятнавшего себя непослушанием суздальскому князю, или ему самому. Андрей колебался, просил подождать вести ему от братьев из «Руси».[218] Ждать не пришлось. 29 июня 1174 г. суздальский князь пал жертвой боярского заговора102).
В дальнейших сообщениях летописи много туманного. Появляются новые Ростиславичи — суздальские, один из них, получив стол во Владимире Залесском, посылает в Смоленск и «поя за ся княгиню Всеславлю дщарь князя витебского». Витебск, следовательно, по-прежнему в Смоленской земле, но сидит в нем теперь не Давыд (который давно уже ушел в Вышгород), а тот самый Всеслав Василькович, которого Давыд посылал и некогда на Полоцк.
Интересно и второе свидетельство летописи: в том же 1174 г. «смольняне выгнашъ от себе Романовича Ярополка, а Ростиславича Мстислава вьведоша Смоленьску княжить»103). Так, мы впервые читаем о новой силе в Смоленске — смолянах, смоленском вече, которое, оказывается, и в Смоленске теперь может прогнать неугодного князя. Если в Полоцкой земле вече решало судьбы княжества уже в начале XII в.104), то здесь это произошло на 40-50 лет позднее.
Не вполне ясно, куда девался Роман Ростиславич. При жизни Боголюбского, мы сказали, решался вопрос о его новом киевском княжении, но согнали смолняне не его, а его сына! Видимо, Роман все же двинулся в Киев при боях его братьев под Моровийском. Действительно, его появление возмутило Ярослава, и тот ушел в свой Луцк.
Второе княжение Романа Ростиславича в Киеве окончилось так же внезапно, как и началось. На «русальной неделе» (16-22 мая) половцы вторглись в пределы Руси. Против них Роман выслал братьев — Рюрика, Давыда, «сыновца» своего Ярополка и Бориса.
Битва у Ростовца в Киевской земле была проиграна из-за нерасторопности Давыда («не притяглъ»). Половцы захватили много бояр, князья же успели спастись «вбЪгоша въ Ростовець». Результат битвы вселил надежды Ольговичам. Святослав Всеволодович обратился к Роману: «Брате! я не ищу под тобою ничего же, но рядъ наш так есть: оже ся князь извинить, то — в волость, а мужь у голову. А Давыдъ виноватъ!»105). Роман не отнял у брата Вышгород. Святослав потребовал от Мстислава Владимировича отступиться от Ростиславичей, тот согласился и начал готовиться в поход. У Вигичева он узнал, что Роман уже покинул Киев, перешел к брату Рюрику в Белград и поспешил в Киев. Однако вскоре стало известно, что к Ростиславичам пришел на помощь брат Мстислав и на завтра назначен штурм Киева. Святослав бежал. После переговоров Ростиславичи, «не хотяче губити Русской Земли», уступили все же Киев Святополку Всеволодовичу. Роман ушел в Смоленск106). Так кончилось в 1176 г. второе [219] княжение смоленского Романа Ростиславича в Киеве. Однако Ростиславичи прочно держались в «Русской земле», в непосредственной близости от Киева: Давыд, по-прежнему, в Вышгороде, Рюрик — в Белгороде, что не могло не ослаблять позиции Святослава Всеволодовича и не могло не толкать его на решительные действия против своих врагов.
Новгород и Смоленск в конце 70 — начале 80-х годов XII в. После убийства Андрея Боголюбского (1174 г.) в Ростово-Суздальской земле начинается полоса ожесточенной борьбы за княжеский стол, отразившаяся в Новгороде княжением суздальских Ростиславичей — малолетнего Святослава затем его отца Мстислава Ростиславича, а после занятия владимирского стола Всеволодом Большое Гнездо — его ставленником Ярославом Мстиславичем107). Изгнанные из Новгорода, Мстислав и его брат Ярополк Ростиславичи, в 1177 г. пустились в «политическую спекуляцию» (В. Л. Янин): объявили себя ослепленными Всеволодом, переметнулись в Смоленск, где на Смядыни чудесным образом и прозрели108). Смоленское заступничество, видимо, помогло, и зимой того же года мы видим братьев уже в Новгороде, причем Мстислав возвращает утраченный было стол, а после его смерти (1178 г.) тот переходит к Ярополку. Но Всеволод «зая новгородским» и новгородцы «показаша (..) путь Ярополку». По их просьбе на чистую неделю в Новгород входит Роман Ростиславич. Осенью Роман вернулся в Смоленск, новгородцы передали стол его младшему брату Мстиславу Храброму — ярому противнику суздальских князей (что новгородцев вполне устраивало). Еще со времен Боголюбского он был известен дерзким неподчинением (случай с позорным острижением посла Михна в 1174 г.: позднее он храбро воевал под стенами защищаемого им Вышгорода, отсиживался там 9 месяцев, а потом наголову разбил суздальскую рать. В 1175 г. ему был доверен смоленский стол, а в 1177 г. он помогал братьям в борьбе со Святославом Всеволодовичем. Словом, слава его как непримиримого и отважного борца с Ольговичами и суздальцами широко разнеслась. Где был удел Мстислава Храброго в южной Руси, мы не знаем, но был он там несомненно, так как в ответ на приглашение новгородцы услыхали такие слова: «Не могу ити изъ отчины свое и со братьею своею разойтися»109). Ответ этот крайне важен: он не только подтверждает, что в Южной Руси у младшего Ростиславича были свои владения, которые он именует «отчиной», но и то, что уход его с юга означает до некоторой степени измену делу Ростиславичей. Летописец даже разъясняет эту позицию Мстислава: он «прилежно (..) тщашеться, хотя стради отъ всего сердца за отчину свою, всегда (..) на великая дЪла тъсняся». Однако дружина Мстислава и его «мужи», для которых соображения о политических обязательствах князя перед братьями разбивались о соображения собственной выгоды, смотрели на дело иначе. Понятие «отчина» они склонны были толковать значительно шире. «Брате! — говорили они на общем совете, — аже зовуть тя съ [220] честью, иди! А тамо ци не наша отчина?»110) Мнение дружины и мужей, с которыми нельзя было не считаться, перевесило. Повторяя мысль, что «аще Богъ приведеть мя сдорового дни сия, то не могу никакого же Руской землЪ забыти!», Мстислав Храбрый въехал под колокольный звон в Новгород.
Однако «сдоровым» долго быть не пришлось Мстиславу. Он успел совершить победоносный поход на Чудь во главе 20-тысячного войска и «ополонился» челядью и скотом. Из «Чюди» он двинулся в Псков, где, по желанию псковичей, снял с должности сотского своего племянника (сыновца) Бориса, и всю зиму провел в Новгороде. На весну он было хотел двинуться на Полоцк с мотивировкой: отомстить своему зятю Всеславу за обиду, нанесенную более ста лет назад дедом последнего — полоцким Всеславом, который в 1066 г. (!), напав на Новгород, «взялъ ерусалимъ церковный и сосуды служебныЪ и погостъ одинъ завелъ за Полтескъ»111). Однако был остановлен своим старшим братом Романом Смоленским, который выслал сына Мстислава для помощи Полоцку, а брату на Луки прислал гонца с требованием: «обиды ти до него (Всеслава) нЪтуть, но же идеши на нь, то первое поити ть на мя». Поход был отменен. Внезапная болезнь сразила Мстислава Храброго. По словам летописи, он похудел и у него стал отниматься язык. «ДЪтя свое» Владимира он завещал Борису Захарьичу — смоленскому воеводе, а волость свою — братьям Рюрику и Давыду «на руцЪ». 14 июня 1180 г. он скончался. Обширный некролог его, помещенный в Ипатьевской летописи, свидетельствует о его близости к составителю этой части свода112). В августе 1180 г. в Новгород был введен старший сын Святослава Всеволодовича — Владимир. В Смоленске вокняжил Давыд.
Смоленская земля в 80-90-х годах XII в. (Давыд Ростиславич). Введение в Новгород Владимира усилило позиции Святослава Всеволодовича, так как это нейтрализовало северную столицу. Оставались главные враги — Ростиславичи и далекий — Всеволод Большое Гнездо в Ростово-Суздальской земле. Политические краски сгущались: Святослав Всеволодович отправил на помощь рязанским князьям, воюющим со Всеволодом, сына Глеба, а тот вскоре попал в плен и был окован суздальским князем. «Слышавъ же Святославъ, располъся гневомъ и раждься яростью и размысли во умЪ своемь, река, яко мьстилъся быхъ Всеволоду, но не, лзЪ — Ростиславичи! А тЪ ми во всемъ пакостять в Руской землЪ»113).
Нарастал конфликт, и случай не замедлил представиться: «Ходяшеть Давыд Ростиславич по Днепру в людьехъ, ловы дЪя, а Святославъ ходяшеть по Черниговьской стороне ловы дъе противу Давидови»114). Искушение было слишком велико, и Святослав, «переступя крестъ» и не [221] посоветовавшись с «мужами своими лепшими», кинулся в погоню. Давыд едва успел сесть с княгиней в ладью и бросился наутек. Давыд, видимо, предполагал у Вышгорода засаду и скрылся, «переложавъ ночь подъ Вышегородомъ». Святослав кинулся вверх по реке, но — безуспешно!
Перемирие, таким образом, было нарушено, Святослав «обыяхвихомся Ростиславичемь». Оставаться в Киеве дольше было опасно. Бросив стол (немедленно занятый Рюриком), Святослав переехал в Чернигов для сбора огромной коалиции. Все земли пришли в движение. Рюрик укрепился помощью галичан и других, а Давыда послал в Смоленск в помощь к Роману. Но старшего Ростиславича уже не было в живых: на Сковъшине бороу Давыд узнал о его смерти и поспешил в Смоленск, где, похоронив брата в Успенском соборе, сел на Смоленский стол.
Началась грандиозная война Святослава Всеволодовича с Всеволодом Большое Гнездо, в которой (и это весьма знаменательно) союзная Всеволоду Смоленская земля была оставлена нетронутой в виде огромного неприступного острова, вокруг которого неистово бушевал океан. Лишь в самой последней фазе войны, как увидим, слегка были затронуты интересы смоленского князя на западе. Давыд там вынужден был уступить союзный ему полоцкий город (Друцк), но и только!
Собственно Смоленская земля затронута не была: Давыда поддерживал Рюрик.
Все началось к югу от Смоленщины, в Черниговской земле. Святослав разделил свои силы надвое. Обойдя Смоленскую землю с востока, он устремился к рязанским князьям, чтобы двинуться с ними на Суздаль, а в Чернигове оставил другую половину войска «блюсти Чернигове и всеЪ волости своей»115). Невеселые вести привезли вскоре вернувшиеся из похода брат Святослава Всеволод, сын Святослава Олег и Ярополк. Битва с Всеволодом на р. Влене не оказалась успешной, Глеб Святославич остался у него в плену. Сам Святослав, сжегши на пути последний город врага — Дмитров, двинулся вдоль северных границ Смоленщины к сыну Владимиру в Новгород и возвращался теперь в Чернигов через Друцк и Рогачев, т. е. через область западных притязаний Смоленска. Путь через Друцк был наиболее уязвим: этот искони полоцкий город недавно оторвался от своего полоцкого сюзерена, его князь Глеб Рогволодович признал себя вассалом смоленского князя Давыда, и, проходя через Друцкое княжество, Святослав Всеволодович входил в непосредственный контакт со своим врагом Давыдом Смоленским. По сведениям летописи, коалиционный поход южнорусских князей к Друцку на встречу Святослава принадлежал исключительно инициативе Ярослава и Игоря. Однако не исключено, что он был оговорен и самим Святославом при расставании с князьями после неудачной битвы на р. Влене. Как бы то ни было, в Чернигове был разработан следующий план: Игорю и Ярославу идти навстречу Святославу к Друцку с тем, чтобы, объединившись с полоцкими князьями, оторвать от Смоленска этот город и тем ослабить Давыда. Поход подробно мною [222] анализирован116). Оговорю только, что вряд ли можно согласиться с новым толкованием цели этого похода как решительного удара по Ростиславичам, когда решались судьбы «киевской короны», что недавно предложил Б. А. Рыбаков117). Давыд, кинувшись было на защиту у Друцка, узнав о наступающих силах, ушел обратно в Смоленск, и его не преследовали. Друцк не был взят и отделался лишь пожаром острога118). По-видимому поход преследовал иные и более конкретные цели: Святославу нужно было обеспечить беспрепятственный проход из Новгорода в Киев, возвращением Друцка, расположенного вблизи важных путей, ослаблялся Смоленск.
Дальнейшие события разыгрались своеобразно. Приближающемуся Святославу Рюрик, перейдя снова в Белгород, уступил Киев, однако организовал войско на разгром союзников Святослава — половцев. Уравняв таким образом силы, он устроил совет с «мужи», на котором был решен «дуумвират»: более старший Святослав получал Киев, Рюрик же «собъ взя всю Рускую землю». Последовало крестоцелованье, а вскоре и «сватьствомъ обуямшеся»: два сына Святослава женились: вернувшийся из суздальского плена Глеб взял в жены дочь Рюрика Ростиславича, второй сын женился на родственнице Всеволода. В политической истории Руси наступило некоторое равновесие.
Описываемое время характеризуется сближением новгородцев с коалицией противников Святослава Всеволодовича. В 1180—1181 гг., мы знаем, они ходили с ним после неудачной его битвы с Всеволодом на Влене на Друцк. Следуя по пятам за Святославом, Всеволод с муромцами и рязанцами осадил Новый Торг и после пятинедельной осады новоторжцы сдались. Святослав был далеко, угроза вторжения в Новгород нависла над его жителями. В результате новгородцы «показаша путь Володимиру Святославицю» и согласились на «свояка» Всеволода (1181 г.). Однако через три года они умолили Всеволода взять «свояка», «послашася Смоленьску къ Давыдови» и получили его сына Мстислава (1184 г.)119). Победила, следовательно, снова новгородская партия сторонников смоленских Ростиславичей, во главе которой в то время стоял Завид Неревенич120).
Наступил 1185 г. — год похода Игоря Святославича Новгород-Северского на половцев, воспетый в «Слове о пълку Игореве». Смоленское княжество в походе не участвовало, хотя смоленский князь Давыд там упоминается неоднократно. Как только весть о пленении Игоря дошла до Святослава, тот кликнул клич всем русским князьям с требованием спасать положение. Давыд получил грамоту, где Святослав предлагал: «поъди, брате, постерези землЪ рускоЪ», пришел с войском к Днепру и стал южнее Киева, в устье р. Стугны у Треполя121). Половцы тем временем [223] осадили Переяславль, ему необходима была помощь, и Святослав Всеволодович дал указание Давыду идти туда. Однако смоленский князь оказался бессилен: его войска взбунтовались — «смолянЪ же почаша вЪчЪ дЪяти, рекоуще: мы пошли до Киева, даже бы была рать, билися быхомъ, нам ли иноЪ рати искати, то не можемь оуже ся есмы изнемогль». Давыд снова подводил русские рати, как и в 1177 г., и в то время, как Святослав и Рюрик, перейдя Днепр, двинулись на половцев, он повернул свои силы к Смоленску122).
Теперь Новгород выступал в тесном контакте со Смоленском. Зимой 1185 г. Давыд с новгородцами и смолянами двинулся на соседний Полоцк, однако по пути было достигнуто соглашение, и новгородцы «возвратишася на Еменци» (как мы доказывали — приграничный город Новгорода на пути в Смоленск), а смоляне, очевидно, на Касплю. Более подробно об этом рассказывается в Лаврентьевской, Воскресенской и других летописях под 1186 г.: на Полоцк, оказывается, шли не только Давыд из Смоленска и сын его Мстислав из Новгорода, но их еще поддерживали Василько Володаревич из Логожска и Всеслав из Друцка, и, посовещавшись, полочане встречали новгородскую и смоленские рати на рубежах123).
Конец следующего 1186 г. ознаменовался в Новгородской и Смоленской землях какими-то крупными народными волнениями, о которых упоминают новгородские летописи. Уже в начале 1186 г. в Новгороде было неспокойно, и сторонник партии Ростиславичей Завид был вынужден эмигрировать в Смоленскую землю к Давыду. В конце этого года зимой бунт разыгрался с новой силой. Гаврила Неревинич и Иван Свеневич были убиты и сброшены с моста. «В то же врЪмя, — добавляет летописец, — въстань бысть Смоленске промежи князень Давыдомь и смоляны и много головъ паде луцьшихъ муж»124). Изгнание из Новгорода Завида и замена его посадником Михалкой Степановичем — противником проростиславичской партии — была симптоматичной. Ясно, что и в Новгороде, как и в Смоленске, были недовольны местным князем (Мстислав и слетел из Новгорода в следующем 1187 г.). Летописец не сообщает о причинах недовольства в обоих княжествах. «Причины распри князя с жителями Смоленска неизвестны, — пишет в специальном исследовании о русских народных восстаниях М. Н. Тихомиров, — неясно также жертвой чего пали многие «лучшие мужи»: было ли это результатом их борьбы с князем или, наоборот, «лучшие люди» поддерживали князя против восставших смолян»125). Если для М. Н. Тихомирова восстание это было очевидным, но не ясны его причины, то для другого исследователя той же темы, В. В. Мавродина, оно осталось вовсе незамеченным126). Вместе с тем то [224] обстоятельство, что оно происходило одновременно как в Новгородской, так и в соседней Смоленской землях, по-видимому, не случайно. Дендрохронология Новгорода, Смоленска, смоленских городов Торопца и Мстиславля показывает, что 1186 г. был неурожайным127).Дело происходило в конце (мартовского) года, т. е. в феврале, когда запасы истощились. Голодная беднота Смоленска и Новгорода громила запасы бояр. Так выясняются неясные ранее причины народных волнений в этих двух городах. 80-е годы кончаются для Смоленской земли сравнительно мирно.
30 июня 1188 г. Всеволод отдает свою восьмилетнюю дочь Верхуславу за «Рюриковича Ростислава»128), причем в Воскресенской летописи добавлено — «смоленского»129).
Девяностые годы XII в. вносят много нового в политическую историю древнерусского государства. Как показал уже Б. Л. Рыбаков, Святослав Всеволодович делает ряд «ложных» шагов и на первый план выдвигается Рюрик Ростиславич130).
В 1190 г. Рюрик уехал в свой Овруч «своих дЪля орудЪи» и для охраны от половцев оставил на юге своего сына. Зная, что опасность велика, он призвал к тому же Святослава Всеволодовича. Тот собирался тоже послать сына, но не сделал этого, «зане бяшеть ему тяжа с Рюриком, с Давыдомъ и Смоленскою землею». Причина ссоры этой не ясна. П. В. Голубовский предполагает, что спор шел «из-за пограничных волостей по берегам р. Ипуть и верхней Десны. Спор, очевидно, старый, явившийся результатом еще доисторической колонизации»131). Последнее заключение маловероятно, так как о таком длительном споре никаких сведений нет, но весьма возможно, что предметом его были действительно пограничные земли. Рюрик напомнил Святославу, что он целовал крест «на Романовъ ряду» и потому сел в свое время в Киеве, если же вспомнить давние дела «давныя тяжа», которые были при Ростиславе, «то соступил еси ряду»132). Рюрик возвращал Святославу его крестные грамоты 1176 г., когда был решен дуумвират, по это означало открытую войну с Ростиславичами, и грамоты были возвращены Рюрику.
В 1193 г. Смоленск принимал молодого Ростислава Рюриковича, который только что блестяще победил половцев и с богатыми «саигаты» (военными трофеями) объезжал своих родных: был он в Овруче у отца, от Давыда его путь лежал к тестю Всеволоду III, куда тот его пригласил из Смоленска. В Суздале Ростислав со своей тринадцатилетней женой Верхуславой прожил всю зиму и был богато одарен133). [225]
В понедельник 25 июля 1194 г. умер главный враг Ростиславичей — Святослав Всеволодович. Дуумвират «по Романову ряду» кончился, Рюрик Ростиславич торжественно въехал в Киев в качестве единодержавного правителя. Предстояло грандиозное перераспределение волостей, нужно было прежде всего «урядившись» с «киянами», внести ясность во взаимоотношения внутри самих Ростиславичей.
В начале (мартовского) 1195 г. в Смоленске было получено письмо Рюрика, адресованное Давыду, которым начинается «одна из самых обширных статей Ипатьевской летописи»134): «Се брате вЪ осталася старЪиши всЪхъ в Роуськои землЪ. А поЪди ко мнЪ Кыевоу, что будеть на Роускои землЪ доумы и о братьи своеи о ВолодимерЪ племени и то все оукончаевЪ»135).
17 мая 1195 г. Давыд Ростиславич въехал в Вышгород. Торжество Рюриковичей не имело границ. Семь грандиозных обедов с богатейшими взаимными подарками следовали один за другим. Из их описания следует, что Вышгород по-прежнему принадлежал Давыду Смоленскому, Ростислав же Рюрикович получил некогда отцовский Белгород. Помимо родственников, специальные обеды были у Давыда с монахами киевских монастырей, со знатнейшими киевлянами, черными клобуками (которые «попишася у него вси»136)). Видимо, эти дипломатические буйные трапезы были необходимы для прочного мира с местным монашеством, боярством, союзниками и для Давыда Смоленского.
Однако вскоре торжество было омрачено новыми тяжбами «о волостях». Всеволод III считал себя обойденным в Русской земле, требовал волостей, данных Роману Мстиславичу и т. д.
Дело пошло и дальше. Последние, с кем предстояло «установить ряд», были, как всегда, непокорные Ольговичи. Осенью 1195 г. Рюрик, Всеволод III и Давыд предложили Ольговичам «не искати отцины нашея Кыева и Смоленьска под нами и под нашими дЪтьми (..) како нас роздЪлилъ дЪдъ наш Ярослав (Мудрый. — Л. А.) по ДънЪпръ..»137). Ольговичи гарантировали это только при жизни отцов. Разгневанный Всеволод двинулся было на Ольговичей во главе с игуменом Дионисием. Ольговичи соглашались на все, и Всеволод «има имъ вЪры и ссЪде с коня». Дальше по инициативе Ольговичей произошло перемирие с Рюриком, в результате которого этот князь распустил свою дружину, отпустил половцев «и сам Ъха во Вроучии соихъ дЪля ороудЪи».
Во вторник 5 марта 1196 г. (летописец пользовался мартовским летосчислением) крупное землетрясение в Киеве было воспринято как предзнаменование великих бедствий. На этой же первой (Федоровой) неделе «Великого говения» (поста) Ольговичи нарушили крестное целование с Рюриком и двинулись в Смоленскую землю для завоевания Витебска (хотя он им был обещан, и следовало ждать переговоров послов между Всеволодом III [226] и Давыдом Смоленским), где сидел зять Давыда. Во главе Ольговичей был Олег Святославич с войском, на стороне которого находились и полочане. Путь к Витебску сопровождался разграблением Смоленской земли, и, узнав об этом, Давыд послал против Ольговичей племянника Мстислава Романовича Ростислава Владимировича (сына Владимира Мстиславича) «с полкомъ своимъ» и «смолнянъ» под предводительством рязанского княжича Глеба.
Во вторник второй недели поста, т. е. 12 марта, утром было новое землетрясение. Однако «знамение» не остановило воюющих, и в тот же день бой начался. Ольговичи «отоптавшеся во снЪгоу — бЪ бо снЪгъ великъ», и дружина Мстислава увидала их близ леса. Смоленское войско разделилось: Мстислав бросился на Олега, а тысяцкий Михалко должен был со смолянами ринуться на «полоцкий полк». Мстислав «потопташа» стяги Олговы и сына его Давыда «искоша». Однако смолянам так не повезло: не доехав до Полоцкого полка, они бросились назад. Полочане не стали их догонять, но кинулись на помощь Олегу и ударили в тыл Мстислава. Тыловые части этого князя, таким образом, были взяты в плен, а Мстислав с дружиной, возвратившийся из далекой погони за спасавшимся Олегом, ничего не подозревая, въехал в полоненное свое тыловое войско и был взят полочанами в плен. Ростислав же Владимирович, дружина Давыда Смоленского и рязанский княжич Глеб (зять, как здесь указано, Давыда Смоленского), также возвращаясь из погони за Олегом, уже поняли ситуацию и бросились напрямик (со всеми оставшимися в Смоленск «ко Давыдови»). Бой был кончен поражением смолян.
Дальнейшие сообщения летописи продолжают поражать подробностями. Возвратившийся после бегства Олег был приятно поражен случившимся, «испроси оу Бориса оу Дрюютьского князя, Мстислава Романовича» (известно даже, кто охранял его до возвращения Олега!). Приводится грамота Олега к черниговскому Ярославу, который срочно вызывался со своей братией для похода на Смоленск «сякого ны веремени не боудеть пакы!». Ольговичи не замедлили явиться громить Смоленскую землю, и ее судьба висела на волоске. Спасти брата мог только Рюрик Ростиславич, и все зависело от быстроты информации его Давыдом...
Как Deus ex machine вмешался киевский князь в совершавшееся в его родной земле: крестные грамоты с Ярославом возвращались этому князю, и здесь же, в пути (где его догнали послы Рюрика), он прочел сопровождавшую их гневную грамоту киевского сюзерена:
«Ажь (если) еси поЪхалъ брата моего оубить и обрадовался еси сему, то оуже соступилъся еси рядоу и (с) крестного целования. А се ти крЪстныя грамоты, а ты поиди ко Смоленьскоу, а язъ к Черниговоу, да како насъ Богъ рассоудить и крестъ честныи!»
Грамота была написана в мрачных и грозных тонах. Рюрик явно понимал, что Смоленск не уступит и падет под ударами Ольговичей. Мы не знаем, долго ли совещались Ольговичи и были ли в их среде колебания. Кажется, что таковых быть не могло, так как, двигаясь на Смоленск, они могли рассчитывать лишь на быстроту натиска и на неосведомленность об [227] этом киевского князя. (Возможно, что пути к нему были заняты для перехвата послов, как это сделали однажды полочане, чтобы не пропустить послов из Новгорода в Киев с жалобой.)138) Падение Смоленска было предотвращено. Коалиция Ольговичей и полочан отступила. Уже из Чернигова Ярослав послал своего посла к Рюрику «оправливаяся во крестное целованье, а Давыда винить про Витебскъ, аже помогаеть зяти своему».
Рассмотрение событий статьи 1195 г. (мы видели, что она захватывала и 1196 г.) приводит к следующим наблюдениям. К середине 90-х годов XII в. на Руси концентрируются четыре основные политические группировки — Рюрик (Киев), Давыд (Смоленск), Всеволод Большое Гнездо (Суздаль), Ольговичи и Давыдовичи (Чернигов — Новгород-Северский и др.). Рюрик — брат Давыда — и сам происходит из Смоленской земли, и союз с братом его очевиден. Со Всеволодом III он находится в отношении сватов. Из конечной части статьи, где рассказывается о переговорах Ярослава с Рюриком, к которому первый жаждет войти в прежнее крестоцелование, выясняется, что в Витебске, старом уделе Давыда (еще с 60-х годов), этот князь посадил своего зятя и ему «помогаеть». Рюрик Киевский, узнаем мы, подобно своему отцу, тогда киевскому князю Ростиславу (1165 г.), распоряжается в домениальных землях не только своих (в Овруче), но и в Смоленске. Он договаривается с Ярославом о передаче Витебска Ольговичем и обусловливает лишь их невмешательство до окончания переговоров об этом с Давыдом Смоленским. Ценою Витебска (до некоторой степени инородного тела в Смоленской земле — он ранее принадлежал Полоцку), видимо, покупалось замирение Ольговичей, к чему усиленно стремился, судя по летописи, Рюрик и хотели Ольговичи («Рюрикъ (..) посла посолъ ко Ярославоу, хотя и свести в любовь со Всеволодомъ и с Давыдомъ и води и кресту, како емоу не востати на рать до рядоу и самъ челова на том же». Ярослав же, по-видимому, решил пойти на авантюру: Рюрика в Киеве не было, и он предполагал успеть не только захватить Витебск, но и всю Смоленскую землю, что, мы видели, не удалось. Смоленская земля — спокойный центр русских земель — теперь не только перестала быть островом, вокруг которого бушевал океан, его не задевая, но и сама чуть-чуть не оказалась, подобно легендарной Атлантиде, на его дне. Основную вину Рюрик видел не только в том, что Ярослав не дождался конца его переговоров с братом, но в том, что «сыновци (.., его), идуче, воеваша Смоленьскую волость». Попытки примирения «Володимерова племени» (Всеволода, Рюрика, Давыда) с Ольговичами не осуществлялась. Вскоре в Смоленской земле произошли большие изменения, связанные с переменами в правлении в стране.
23 апреля 1197 г., в день великомученика Георгия, в Смоленске скончался Давыд Ростиславич. Огромный некрологический текст, следующий после этого сообщения, обычно не подвергается анализу, вместе с тем он очень интересен текстологически. Последовательность сведений здесь следующая: [228]
1. Сообщение о дате смерти Давыда, о том, что он принял монашеский чин по своему желанию (о чем будет сказано ниже).
2. Описание грандиозных похорон князя при участии епископа Семиона и сыновца Давыда Мстислава Романовича. Тело было погребено в церкви Бориса и Глеба, построенной его отцом Ростиславом.
3. Некролог Давыда. Он был «образом леп», украшен всеми добродетелями, заботился о монастырях и игуменах, мирских церквях, был «крепок на рати», был нестяжателем и все отдавал дружине, злого карал, как подобает «царем творити». Ежедневно ходил в церковь Архангела Михаила, которую сам создал и великолепно украсил (перечислено чем).
4. Отдельная фраза: «мы же на предлежащее возвратимся».
5. Описание молитв Давыда перед смертью. Его просьба к Богу принять монашеский чин. Княгиня, глядя на мужа, также постриглась.
6. Лаконичное сообщение: «Давыдъ же столъ свои далъ сыновцу своеоу Мсьтиславоу Романовичю), а сына своего Костянтина — в Роусь посла братоу своемоу Рюрикови на роуцЪ».
7. Описание похорон и последнего дня Давыда. Его несли в монастырь на Смядыни в церковь Бориса и Глеба, и «вшедъ в монастырь, воздевъ роуцЪ свои на небо моляшеся, глаголя...» (текст молитвы Давыда). «Приложися ко отцомъ своимъ и дЪдомъ своимъ» отдал общий долг, которого никому не избежать. Ему было 57 лет.
Внимательное рассмотрение отрывка приводит к предположению о нескольких частях, из которых он составлен, и они плохо пригнаны друг к другу. Таких кусков мы видим всего три, и каждый из них отделен от другого отдельной фразой. Первый, по-видимому, охватывает сообщение о смерти Давыда, описание его похорон и пространный некролог (§ 1-3). Далее летописец собирается «на предлежащее возвратиться». Так как перечисленные три параграфа описывают как похороны (и погребение) князя, так и некролог, то можно ждать, что дальше пойдет уже историческое сообщение, например о том, кто сел на смоленском столе, или о постройке церкви в Белгороде (текст, следующий за всем, относящимся к смерти смоленского князя), но этого нет. Летописец без всякого предварения возвращается снова к тому, что было до погребения: к молитве Давыда, которую подробно излагает, и потом присовокупляет, что, глядя на мужа, и княгиня решила постричься в монахини (§ 5). Нам представляется, что фраза «на предлежащее возвратиться» относится явно не сюда, так как князя уже погребли и заключили все некрологом.
Второй кусок отделяется, по нашему мнению, от следующего новым сухим летописным текстом: «Давыдъ же столь свои далъ» (§ 6), после которого идет вторичное описание похорон Давыда. Он все еще не умер, его несут «больна суща» в монастырь Бориса и Глеба и он, воздев руки к небу, опять произносит молитву, которая приводится «слово в слово»! И уже в конце он, приложившись к «отцомь своимъ», умирает. Последняя фраза выдает автора с головой; в Смядынском монастыре был погребен только строитель его — Ростислав Мстиславич — отец Давыда. Упоминание же дедов показывает, что автор летописи или переписчик пользовались [229] здесь ходячей формулой, забыв о конкретном содержании... Здесь и причина плохих «швов» текста. Решив вставить в переписываемый текст новые куски, переписчик летописи в начальном, древнем, ее тексте (§ 1-3) вставил предварение: «примъ мнискыи чинъ, его же желаше, его же и послЪди скажемь»139), но сделал это крайне неумело, может быть, даже не разобрав, что страница его ветхого текста положена не той стороной вверх. Мы сознаем всю гипотетичность нашего предположения, но несомненным нам кажется одно: текст о смерти князя Давыда состоит из нескольких плохо пригнанных кусков об одном и том же. Древнейший же текст представляет тот, который выделен нами под параграфами 1-3.
Подводя итоги деятельности Давыда, П. В. Голубовский вполне справедливо отмечает, что положение страны, в котором оставил Давыд Ростиславич Смоленскую землю, было хуже, чем в конце княжения Романа. Новгород был потерян. Поражение, нанесенное в Полоцкой земле, должна было повлечь за собой полное падение в ней смоленского политического влияния140). Давыд, как известно, часто был во вражде со смоленским вечем, о чем глухо сообщает новгородская летопись; в Новгороде существовала в то время еще смоленская партия, один из главарей которой при крушении своих планов вынужден был в 1186 г. бежать в Смоленск (посадник Завид), чем кончилось владычество в Новгороде Смоленска (еще в 1184 г. смоленский князь посылал туда князем Мстислава)141). В конце XII в, в Новгороде опять возобновилась антикняжеская борьба новгородского боярства142).
Смоленская земля на рубеже XII и XIII вв. и в начале XIII в. Мы видели, что Мстислав Романович — сын старшего Рюрика — сел в Смоленске по завещанию Давыда Ростиславича, обошедшего тем самым своего сына Константина (бывшего, возможно, еще весьма молодым) и также Мстислава—пятилетнего юнца (род. в 1193 г.). Старшие сыновья смоленского князя умерли (Мстислав — в 1187 г., очевидно, и Изяслав, упомянутый лишь однажды — в 1183 г.143)). Старшие братья, например Рюрик, на Смоленское княжение не претендовали, так как был уже князем киевским. Не претендовали на него и сыновья Рюрика, так как могли, видимо, получить более важные столы. О Мстиславе Романовиче мы знаем довольно много. Впервые он упоминается под 1177 г., когда отец его посылает на половцев. В следующем году он уже псковский князь. Участвует в двух походах русских князей против половцев (1183 и 1185 гг.)144). В 1196 г. выдает свою дочь замуж за сына Всеволода III — Константина, и в 1196 г., после пленения его Ярославом (Ольговичем) Всеволод выручает его из плена как своего «свата». Ясно, что в последние годы жизни Давыда он становится его правой рукой. Став смоленским князем, он передает псковское княжение своему сыну Всеволоду, а его двоюродного брата Мстислава [230] Мстиславича («Торопечьского») «новгородци приведоша к себе» (1208 г.)145). По Новгородской 1 летописи, это произошло в 1230 г. Мстислав Мстиславич был сыном торопецкого князя Мстислава Ростиславича и, по-видимому, искал более крупных столов. Во всяком случае, в 1214 г. в Торопце сидит его брат Давыд. Торопец был для новгородского князя ближайшим «своим» городом, куда он мог прийти в любое время со своим войском, например, по дороге на Луки (1211 г.). В Торопец он отправил в том же году опального епископа Митрофана, «так и не даша ему правитися» (оправдаться)146). Не порывает с торопецким братом Давыдом новгородский Мстислав и в 1214 г., когда они вместе идут на далекую чудь147). Ни слова о смоленском Мстиславе Романовиче не упоминается. Видимо, во второй половине XII в. Торопецкое княжество выделилось из Смоленского в самостоятельный и самый крупный удел. Если распад Полоцкой земли на отдельные уделы произошел в начале XII в., после смерти Всеслава Полоцкого (1101 г.)148), то в Смоленской земле это произошло лишь после смерти Ростислава Смоленского, т. е. после 1167 г. (в период правления Ростислава в Киеве (1160—1167 гг.) такое выделение отдельных земель вряд ли было возможным).
Крупные события произошли в Смоленской земле в 1214 г. В Южной Руси были изгнаны Мономаховичи Ольговичами. Возмущенный Мстислав Мстиславич новгородский, заручившись клятвами в верности новгородцев на специально созванном вече, двинулся к Киеву. У Смоленска он, видимо, должен был соединиться с Мстиславом Романовичем, но вышло осложнение: у Смоленска «бысть распря новгородьцемъ съ смолняны и убиша новгородци смолнянина, а по князя не поидоша». Новгородцы не хотели идти далее, но помогли лишь уговоры посадника Твердислава Михалковича, они догнали своего князя и подвергли разграблению черниговские города — Речицу и др. Мстислав Романович был объявлен великим киевским князем, расставшись со Смоленском навсегда. От новгородского стола отказался и Мстислав Удалой (Мстислав Мстиславич), ему, видимо, было обещано киевским князем нечто более выгодное (1215 г.). Однако в следующем году он уже снова въехал в качестве князя в голодающий Новгород. В начавшейся борьбе с Ярославом Всеволодовичем, находившимся в Торжке, упоминается северная часть Смоленской земли и в очень интересном контексте:
«МЪсяце марта в 1 день, въ въторник по чистЪи недЪли, поиде князь Мьстиславъ на зять свои Ярослава с новгородци, а в четвьрток побЪгоша къ Ярославу (изменники, — Л. А.) (..) Мьстиславъ же поиде Серегеремъ, и въниде въ свою волость, и рече новгородьцем: «идете въ зажития, толико головъ не емлете». Идоша, исполнишася кърма, и сами и кони, и быша вьрху ВълзЪ»149). [231]
Мстислав прекрасно понимал, что, прежде чем начать войну со своим врагом Ярославом Всеволодовичем, сидевшим тогда в Торжке, необходимо накормить и обогатить запасами изголодавшихся новгородских воинов. Что означает термин «своя волость?» За Селигером начиналась Смоленская земля, ее северная часть — Торопецкое княжество, которым, мы знаем, владел уже его отец. Не приходится сомневаться, что фразы «своя волость» и «голов не емлете» относились к жителям Торопецкой земли, которая действительно находилась в верховьях Волги. Дальнейший путь был на север в погоню за Святославом Всеволодовичем (который только что напал на «Рьжевку — городець Мстиславль» — и которого только что отбил оттуда посадник Ярун. Таким образом, Торопецкая волость была волостью Мстислава Удалого даже тогда, когда он был новгородским князем! Снова, следовательно, подтверждается наше наблюдение о связи смоленских князей с их исконными землями, несмотря на княжение в других княжествах. Яркий пример этому мы видели в распоряжении в 1165 г. своим смоленским доменом киевским князем Ростиславом. Двигаясь по Волге, Мстислав взял соседний со Ржевкой суздальский город Зубцов. В походе Мстиславу помогал его родной брат псковский князь Владимир Мстиславич. К Зубцову же подошли Владимир Рюрикович и Всеволод Мстиславич (сын Мстислава Романовича) со смолянами. Коалиция смоленских и других князей двигалась по территории Ростово-Суздальской земли все дальше. Готовилась грандиозная битва, которая и произошла неподалеку от Юрьева Польского, на р. Липиц. Не желая кровопролития, смоляне и новгородцы первоначально вступили в переговоры. Юрию Всеволодовичу (сын Всеволода III, брат Ярослава) был послан посол сотский Ларион с грамотой: «кланяемъ ти ся; нЪту ны съ тобою обиды, съ Ярославомъ ны обида пусти мужи мои новгородьци и новотържци и что еси зашълъ волости нашеи новгородьскои Волокъ, въспяти; миръ с нами възъми, а крестъ к нам цЪлуи; в кърви не проливаиме».
Ответ был категоричен: «мира не хочемъ, мужи у мене; а далече есте шли, и вышли есте, акы рыбы на сухо»150).
Новгородцы решились биться пешими, без сапог «и порты съметавъше». «Мьстиславъ поеха за ними на конихъ». Блестящая победа была, как известно, на стороне смолнян и новгородцев, «не можеть умъ человъческъ домыслити избьеныхъ, а повязаныхъ: Яраслав въбегъ въ Переяслаль». Одолев во Владимире Юрия Всеволодовича, новгородцы посадили там Константина. В дальнейших событиях новгородцев смоляне не участвовали.
В 1218 г. Мстислав Удалой созвал в Новгороде вече, на котором объявил, что оставляет новгородский стол и хочет «поискати Галиця (а вас не забуду)». Просьбы новгородцев «не ходи, княже!» не подействовали и «поиде Мстислав въ Русь». «Новгородци же послашася Смольньску по Святослава по Ростиславиця и приде в Новгородъ мъсяца августа в день 1».151) [232]
Битва на р. Липице и победа Ростиславичей имели огромное значение для Смоленского княжества. Авторитет ростово-суздальских князей, потерявших еще в 1212 г. своего главного вождя Всеволода III, теперь окончательно упал. Не случайно по уходе Мстислава Удалого новгородцы обращаются именно в Смоленск в поисках князя. Если раньше бывали случаи, когда смоленский князь заискивал перед суздальцами, посылал к Всеволоду III смоленского епископа для переговоров о мире (1205 г.)152), то теперь это уже давно позади.
Кто же стал смоленским князем после ухода оттуда Мстислава Романовича в 1214 г.? Мы видели, что Мстислав Мстиславович в 1215 г. снова вошел в Новгород, куда его пригласили новгородцы. Князь шел через Смоленск с помощью Владимира Рюриковича из Переяславля и Всеволода Мстиславича, которого послал отец Мстислав Романович. Мстислав Удалой пошел в Новгород один, оставив этих двух князей в Смоленске153). Позднее они принимали участие в походе, присоединившись к Мстиславу у Зубцова, бились на р. Липиц в 1216 г. П. В. Голубовский полагал, что «с удалением Мстислава Романовича из Смоленска старшим среди смоленских князей являлся Владимир Рюрикович, который, как видно, возвратился скоро назад, вероятно, вместе со смоленскими ополчениями, так как в 1216 г. мы видим его уже князем смоленским».154) Возможно, это и верно, так как после Липецкой битвы, когда союзники подступали к Владимиру, именно он удерживал смолян от разграбления этого города. Однако смоленское княжение Владимира Рюрика, видимо, особенно не прельщает: в 1219 г. он уже бросает смоленский стол и помогает Мстиславу Удалому скорее получить Галич. Смоленск переходит теперь сыну Давыда Ростиславича Мстиславу.
Смоленская земля в 20—30-х годах XIII в. Правление нового князя в Смоленске знаменуется постоянно повторяющимися походами Литвы на Полоцкую землю и на Смоленские города. В 1216 г. в Полоцке умер полоцкий князь Владимир155). Начались, видимо, бесконечные распри полоцких князей за полоцкий стол, что необычайно ослабляло страну и делало ее беспомощной. Смоленску, также отбивающему Литву, нужен был сильный союзник. Этим и объясняется, что в 1222 г. 17 января «смолняне взялЪ Полтескъ»156). Прав, по-видимому, П. В. Голубовский, который считает, что в Полоцке именно тогда был посажен сын Мстислава Романовича Святослав Мстиславич, о котором далее сообщений долго нет, и только под 1232 г. появляется свидетельство, что «взя Святослав Мстиславич, внук Романов, Смоленскъ на щитъ с полочаны на Бориш день»157). Все 20-е годы смолняны жили с полоцким князем, по-видимому, дружно. В 1229 г. смоленским князем Мстиславом Давыдовичем был заключен [233] договор с Ригой и Готским берегом, по которому разрешался свободный проезд по Западной Двине от Риги до Смоленска, очевидно, смоленский князь относился к полоцкому как к меньшему брату. К тому же Полоцк был намного ближе к Риге, их соединяла общая река, не было волоков, и такие строгие договоры, как со Смоленском, первое время Полоцку были и не так нужны. Примерно такой же ход мысли находим мы у П. В. Голубовского158).
В 1230 г. умер смоленский князь Мстислав Давыдович. Что было в Смоленской земле после этого в течение двух лет, мы не знаем. Вероятно, смоленские князья, если они были, соперничали за смоленский стол, входили с вечем в столкновение. Вече явно не хотело полоцкого князя Святослава Мстиславича, иначе он не расправился бы со Смоленском так жестоко в 1232 г. В. А. Кучкин, мы видели, вполне убедительно связал эти события с «грамотой неизвестного князя», где есть глухое указание на происходившее столкновение купцов (в том числе немецких) с княжеской администрацией и т. д. Видимо, прав исследователь и относительно противопоставления в договоре «своим» мужам дружины Святослава Мстиславича. Этот князь вряд ли был желаем смолянами, но все же продержался он 6 лет. В 1239 г. в Смоленск прибыл Ярослав Всеволодович, шедший на Литву. Текст летописи не вполне ясен: «Ярославъ иде Смоленьску на литву и литву побъди и князя ихъ ялъ, а смоляны оурядивъ, князя Всеволода посади на столЪ, а сам со множеством полона с честью отиде в свояси»159). П. В. Голубовский понимал этот текст в том смысле, что Литва захватила уже и Смоленск, и там был ее князь, смещенный киевским Ярославом160). Такое предположение вероятно, но вызывает удивление, что о взятии Литвою такого крупного княжеского центра, как Смоленск, в летописях ничего нет. Может быть, Ярослав избрал своей базой Смоленск и уже оттуда двинулся на Литву? В Смоленске же были недовольны, как мы говорили, Святославом, и его Ярослав заменил другим князем? Но здесь возникает новый вопрос: где же находился согнанный Ярославом литовский князь? Все это в сильной степени неясно, и, пожалуй, вернее придерживаться предположения П. В. Голубовского, хотя и в этом уверенности нет.
Дальнейшие тексты летописи пестрят сообщениями о нападении Литвы на русские земли, причем идет она на Новгород обычно через Торопец. В 1234 г. отряды Литвы дошли до Руссы и новгородцы догнали их только «въ Торопечьскои волости», на Дубровне; в 1245 г. Литва воевала за Торжок и Бежецкий Верх. Тверичи и дмитровцы догнали их только у Торопца, и их княжичи «въбЪгоша в Торопечь». На следующее утро подоспел Александр Невский и «княжиць исъче или более 8»; у этого же города настиг литовские отряды только что напавший на «волось новгородьскую» князь Василий с новгородцами (1253 г.)161). Литва, следовательно, [234] беспрепятственно хозяйничает в Смоленской земле, и в частности в ее северной части — Торопецкой волости, которая даже прикрывает ее князей в Торопце. Как мы видели, Смоленскую землю длительно охраняло то, что ее князья, имея в ней свои личные домениальные владения, получали княжения в разных частях Руси. В XIII в. процесс феодального дробления и процесс антагонизма среди сильно разветвившейся семьи Ростиславичей достигли своего апогея. Как указал уже П. В. Голубовский, теперь в Смоленске происходили распри между двумя их линиями — Романовичей (потомков Романа Ростиславича) и Давыдовичей (потомков Давыда Ростиславича). Русские земли были под угрозой татаро-монголов с востока, литвы и немцев с запада. В этих условиях вопрос о смоленских домениальыых владениях Ростиславичей приобретал вполне ощутимую остроту. Торопецкое княжество предъявляло самостоятельность ранее всего: там была, мы видели, особая линия потомков Мстислава Ростиславича. Княжество это, возможно, было даже ближе временами к своим северным соседям — Новгороду и Суздалю (события, связанные с Александром Невским, и т. д.). Борьба Ростиславичей шла, видимо, из-за остальных территорий. Смоленское княжество клонилось к упадку.
Вопрос о татаро-монгольском нашествии и нападении на Смоленск. Летописи Смоленской земли до нас не дошли, и мы так и не знаем, что происходило в Смоленске в страшные годы татаро-монгольского нашествия (1238—1240 гг.). Разорив Рязанские земли, Москву, Переяславль, Юрьев, Дмитров, Волоколамск, Тверь и Торжок, они двинулись на Селигерский путь и, «секуще люди, акы траву», дошли до Игнача креста. Только сто верст отделяло их от богатейшего русского города — северной столицы — Новгорода. Однако их дальнейшее продвижение на северо-восток приостановилось, и новгородский князь Александр свободно мог праздновать свою свадьбу с полоцкой Брячиславной (1238 г.)162). Двигаясь на юг, к Киеву, татаро-монголы обошли Смоленск, осадили «вятические» города Воротынск, Серенск, Козельск... Смоленск был в стороне.
Лишь в житии Меркурия Смоленского, которое многие авторы считают недостоверным, есть сведения, что татаро-монголы по возвращении из Венгрии в 1242 г.163) двинули отряд на Смоленск. Но приступ был отбит, а ночной вылазкой они были разгромлены у Долгомостья. Лишь в 70-х годах XIII в. Смоленск начинает признавать тяжелую руку татаро-монгольских поработителей. Однако их власть здесь чувствовалась довольно слабо. [235]


1) ПСРЛ. М., 1962, т. II, стб. 13-15. См. также: Кузьмин А. Г. К вопросу о происхождении варяжской легенды, — В кн.: Новое о прошлом нашей страны. М., 1967; Устюжский летописный свод. М.; Л., 1950, с. 20.
2) Алексеев Л. В. Полоцкая земля. М., 1966, с. 102, пр. 106 (младшие монеты кладов: 842, 846, 854, 857 гг.). Из клада у д. Кислая известен пока лишь редчайший полубрактеат 825 г. (Потин В. М. Русско-скандинавские связи по нумизматическим данным (IX—XII вв.). — В кн.: Исторические связи Скандинавии и России. Л., 1970, с. 76, пр. 51).
3) Памятники Киевского государства IX—XII вв. Л., 1936, с. 60.
4) Алексеев Л. В. Устав Ростислава Смоленского 1136 г. и процесс феодализации Смоленской земли.
5) Янин В. Л. Печать Смоленского князя Вячеслава. — КСИИМК, 1954, вып. 55; Янин В. Л. Актовые печати Древней Руси X—XV вв. М., 1970, т. I, с. 16.
6) ПСРЛ, 1922, т. XV, стб. 153.
7) Там же.
8) Янин В. Л. Междукняжеские отношения в эпоху Мономаха и «Хождение игумена Даниила». — ТОДЛ, 1960, т. XVI, с. 117.
9) ПВЛ, т. I, с. 159.
10) ПВЛ, т. I, с. 158, 159.
11)ПВЛ, т. I, с. 158; Орлов А. С. Владимир Мономах. М.; Л., 1946, с. 10; Ивакин И. М. Князь Владимир Мономах и его Поучение. М., 1901, т. I, с. 149.
12) ПВЛ, т. I, с. 159.
13) ПВЛ, т. I, с. 150.
14) ПВЛ, т. I, с. 151, 168. В этом месте летописи — любопытное несовпадение текстов, возможно, указывающее на разные редакции источника. В начале статьи 1096 г. говорится лишь о требовании Святополка и Мономаха идти Олегу «к брату Давыдови», что его не приняли смолняне и он ушел в Рязань. В тексте же ее конца после слов «на передняя возвратимся» сообщено более: Олег, оказывается, должен был идти за братом в Смоленск, чтобы затем договариваться о столах в Киеве. Не проникнув в город, он уходит в Муром, изгоняет и убивает сына Мономаха Изяслава. Далее подробно сообщается о похоронах Изяслава и только после этого говорится об уходе Олега в Рязань. Итак, автор первого отрывка знал о тех же событиях гораздо меньше второго.
15) ПСРЛ, т. II, стб. 250.
16) Янин В. Л. Междукняжеские отношения..., с. 117 и сл.
17) Янин В. Л. Актовые печати..., т. I, с. 23; автор предполагает здесь, что полное имя смоленского князя было Мстислав Андреевич Всеволодович. О. М. Рапов думает, что это сын Всеволода Игоревича и отмечает, что гипотезе Янина противоречат сведения В. Н. Татищева (Рапов О. М. Княжеские владения на Руси в X — первой половине XIII вв. М., 1977, с. 202 и сл.).
18) Янин В. Л. Междукняжеские отношения..., с. 122.
19) Орлов А. С. Владимир Мономах, с. 147, прим. 72.
20) Знаменский П. Руководство по церковной истории. СПб., 1888, с. 31; Редков Н. Н. Преподобный Авраамий Смоленский и его житие. — Смоленская старина. Смоленск, 1909, вып. I, ч. 1, с. 19.
21) Янин В. Л. Междукняжеские..., с. 122.
22) Там же.
23) НПЛ, с. 20, 203.
24) ПВЛ, 1950, I, с. 201; Голубовский П. В. История Смоленской земли, с. 265.
25) Татищев В. Я. История Российская. М., 1963, т. II, с. 133, 134.
26) ПСРЛ, т. II, стб. 292; Алексеев Л. В. Полоцкая земля, с. 258-261.
27) Алексеев Л. В. Домен Ростислава Смоленского. — В кн.: Средневековая Русь. М., 1976.
28) Кучкин В. А. Ростово-Суздальская земля в X—XIII вв. (центры и границы) — История СССР, 1969, № 2.
29) ПСРЛ, т. I, вып. 2, стб. 302.
30) НПЛ, с. 31, 218.
31) Бережков Н. Г. Хронология русского летописания. М., 1963, с. 24, 27.
32) Черных Н. Б. Абсолютные даты деревянных сооружений древнего Смоленска — МИСО, Смоленск, 1967, вып. VI, с. 282, рис. 3 (таблица).
33) Приведенный анализ событий 1132—1133 гг. вносит некоторые колебания в точность датировки В. Л. Яниным известных грамот Всеволода и Изяслава Мстиславичей Юрьеву и Пантелеймоновскому монастырям Новгорода, именно 1134 г. (ПРП. М., 1953, т. II, с. 103-105; Янин В. Л. К истории землевладения в Новгороде. — В кн.: Культура древней Руси. М., 1966, с. 321, 322). При помощи ряда остроумных сопоставлений автор приходит к мысли, что документы эти размежевывают земли Юрьева и Пантелеймоновского монастырей при основании последнего и, следовательно, одновременным. Дату этого события исследователь видит в 1134 г., когда Изяслав Мстиславич прибыл в Новгород в связи с попыткой (неудачной) Всеволода утвердить его на Суздальском столе. В эту поездку, следовательно, Изяслав нуждался в поддержке Новгорода для задуманного предприятия — отстройки Пантелеймоновского монастыря, по мысли В. Л. Янина, — она могла служить «одним из средств привлечения (...) новгородского духовенства». Основываясь только на Новгородской Первой летописи, ученый забывает, что по Лаврентьевской при жизни Всеволода Изяслав был в Новгороде дважды: в 1133 г. и в 1135 г. Первая поездка была связана с транспортировкой в Новгород продовольствия (о чем я говорил), вторая — та самая, о которой пишет В. Л. Янин, и которая Новгородской летописью отнесена к 1134 г. Выделение для монастырей земель (чуждый Новгороду князь был вынужден испрашивать их у Новгорода), возведение монастырских построек (даже деревянных), ограждение его, снаряжение церквей, отыскание игумена и монахов — все это дело далеко не одного месяца. Маловероятно, чтобы новгородцы двинулись на сомнительное предприятие захвата Изяславом суздальского стола, руководствуясь только обещанием его отстроить монастырь. Скорее было иначе, Изяслав уехал в Новгород, спасая его продовольствием. Тогда же, в голодный год, он дал обещание возвести монастырь и начал его отстраивать, что не могло не иметь успеха у средневековых жителей города. Именно тогда, в 1132—1133 гг., были даны монастырям упомянутые грамоты, а не в 1134 г. (или в 1135 г., по Лаврентьевской летописи), как это предположил В. Л. Янин. Снискание расположения новгородцев Изяславу в 1132—1133гг. было нужно потому, что в борьбе с братьями Ярополк по-прежнему опирался на двух племянников — сыновей умершего киевского Мстислава. Он не оставлял мысли вновь возвратить Всеволода в Переяславль, а обделенного Изяслава утвердить в Новгороде. Через 2 года все изменилось: Долгорукий рванулся в Переяславль, уступив Ростов и Суздаль. Всеволод оставался в Новгороде, а для Изяслава отчаянная попытка посадить его в Ростове ничем не кончилась.
34) НПЛ, с. 25, 210.
35) ПСРЛ, т. I, стб. 306; ПСРЛ, т. II, стб. 301-302.
36) НПЛ, с. 25, 211.
37) ПСРЛ, т. I, стб. 307.
38) ПСРЛ, т. II, стб. 309.
39) ПСРЛ, т. II, стб. 311.
40) Алексеев Л. В. Полоцкая земля, с. 265.
41) ПСРЛ, т. II, стб. 315-316.
42) ПСРЛ, т. II, стб. 319.
43) ПСРЛ, т. II, стб. 330.
44) Рыбаков Б. А. «Слово о полку Игореве» и его современники. М., 1971, с. 108.
45) ПСРЛ, т. II, стб.338.
46) ПСРЛ, т. II, стб.366.
47) ПСРЛ, т. II, стб. 369.
48) ПСРЛ, т. II, стб. 422; Рыбаков Б. А. Древняя Русь: Сказания, былины, летописи. М., 1963, с. 330.
49) Прекрасный анализ деятельности Вячеслава см.: Поппэ А. В. Учредительная грамота смоленской епископии. — АЕ–1966. М., 1966, с. 66.
50) Полочане передаются Святославу Ольговичу — их южному сильному соседу, и это вовсе не «первый случай коммендации без феодальной связи» (Рыбаков В. А. «Слово о полку Игореве...», с. 126). См.: Алексеев Л. В. Полоцкая земля, с. 275-276; Зайцев А. К. До питания про формування территории древниорусских князiуств XII ст. — Украинский исторический журнал, 1974, № 5, с. 4.
51) ПСРЛ, т. II, стб. 455.
52) ПСРЛ, т. II, стб. 459, 461.
53) НПЛ, с. 25, 210 и др.
54) НПЛ, с. 26, 212 и далее.
55) Янин В. Л. Новгородские посадники. М., 1962, с. 99.
56) НПЛ, с. 29, 215 (у Ростислава действительно был сын Мстислав, но это описка вместо «Ростиславе сыне Мстиславле»); ПСРЛ, 1927, т. I, вып. 2, стб. 341; ПСРЛ, т. II, стб. 468; ПСРЛ, 1856, VII, с. 60.
57) НПЛ, с. 29, 216. О политическом лице Якуна: Янин В. Л. Новгородские..., с. 100.
58) В. Л. Янин датирует 1155 г., но год был мартовским (там же).
59) Янин В. Л. Новгородские посадники, с. 99.
60) ПСРЛ, т. II, стб. 475.
61) ПСРЛ, т. II, стб. 475.
62) ПСРЛ, т. II, стб. 476.
63) Алексеев Л. В. Домен Ростислава Смоленского. — В кн.: Средневековая Русь.
64) Рыбаков Б. А. «Слово о полку Игореве»..., с. 114.
64а ПСРЛ, т. II, стб. 477. Весь текст принадлежит летописцу Долгорукого (Лимонов Ю. А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л., 1967, с. 59).
65) ПСРЛ, т. II, стб. 482; Монгайт А. Л. Рязанская земля. М., 1961, с. 343; ПСРЛ, т. II, стб. 347.
65а) Монгайт А. Л. Рязанская земля, с. 343.
66) ПСРЛ, т. II, стб. 482.
67) Монгайт А. Л. Старая Рязань. — МИА, 1955, вып. 49, с. 91.
68) НПЛ, с. 17, 217.
69) Янин В. Л. Новгородские посадники, с. 100, 101.
70) ПСРЛ, т. II, стб. 493 и cл.; Алексеев Л. В. Полоцкая земля; Древнерусские княжества X—XIII вв. М., 1975, с. 235.
71) Алексеев Л. В. Полоцкая земля, с. 265 и др.
72) Псковские летописи. М., 1941, т. I; 1955, т. II.
73) ПСРЛ, т. II, стб. 503.
74) Не приходится сомневаться, что от Новгорода был послан Якун Мирославич, о котором уже говорилось.
75) ПСРЛ, т. II, стб. 503-504.
76) ПСРЛ, т. II, стб. 504.
77) ПСРЛ, т. II, стб. 505; Алексеев Л. В. Полоцкая земля, с. 274-278.
78) ПСРЛ, т. II, стб. 510.
79) ПСРЛ, т. II, стб. 276.
80) ПСРЛ, т. II, стб. 282-283.
81) ПСРЛ, т. II, стб. 284.
82) ПСРЛ, т. II, стб. 293.
83) Алексеев Л. В. Полоцкая земля.
84) Алексеев Л. В. Полоцкая земля, с. 278, 279.
85) ПСРЛ, т. II, стб. 531.
86) ПСРЛ, т. II, стб. 531.
87) Рыбаков В. А. «Слово о полку Игореве»..., с. 137, 138.
88) ПСРЛ, т. II, стб. 511, 550.
89) ПСРЛ, т. II, стб. 542, 543.
90) Возможно, фигуру Боголюбского в борьбе с Мстиславом выдвинули сами Ростиславичи (Рыбаков Б. А. «Слово о полку Игореве», с. 139).
91) НПЛ, с. 32, 219.
92) Янин В. Л. Новгородские посадники, с. 102 и cл.
93) НПЛ, с. 33, 220, 221.
94) Бережков Д. Г. Хронология русского летописания, с. 27.
95) НПЛ, с. 33, 220.
96) НПЛ, с. 33, 222.
97) НПЛ, с. 32, 220.
98) ПСРЛ, т. II, стб. 569-570.
99) ПСРЛ, т. II, стб. 572-573.
100) ПСРЛ, т. II, стб. 573.
101) ПСРЛ, т. II, стб. 575-578.
102) ПСРЛ, т. II, стб. 580-595 (дата по Бережкову).
103) ПСРЛ, т. II, стб. 598.
104) Алексеев Л. В. Полоцкая земля, с. 264.
105) ПСРЛ, II, стб. 603-604. По мнению Б. А. Рыбакова, эта «несогласованность» действий русских князей нашла отражение в «Слове о полку Игореве» (Рыбаков Б. А. «Слово о полку Игореве...», с. 149).
106) ПСРЛ, т. II, стб. 605.
107) НПЛ, с. 35, 224.
108) НПЛ, с. 35, 224, 225; Янин В. Л. Новгородские посадники, с. 107.
109) ПСРЛ, т. II, стб. 606-607.
110) ПСРЛ, т. II, стб. 607.
111) ПСРЛ, т. II, стб. 608-609. См. также: Алексеев Л. В. Полоцкая земля, с. 243.
112) По Ипатьевской летописи, Мстислав умер 13 июня 1178 г. (ПСРЛ, т. II, с. 609), придерживаюсь даты Новгородской I летописи, так как ее датировки более точны.
113) ПСРЛ, т. II, стб. 614.
114) Там же.
115) ПСРЛ, т. II, стб. 618.
116) Алексеев Л. В. Полоцкая земля, с. 280-282.
117) Рыбаков Б. А. «Слово о полку Игореве»..., с. 153, 154.
118) ПСРЛ, т. II, стб. 620-621.
119) НПЛ, с. 37.
120) Янин В. Л. Новгородские посадники, с. 108.
121) Подробности соображений о том, каким путем шел Давид к Треполю и когда мог там оказаться, см. в книге: Рыбаков Б. А. «Слово о полку Игореве»..., с. 270.
122) ПСРЛ, т. II, стб. 646-647.
123) НПЛ, с. 37; ПСРЛ, 1927, т. I, вып. 2, стб. 403-404; ПСРЛ, 1856, т. VII, с. 100; ПСРЛ, 1949, т. XXV, с. 93, 94.
124) НПЛ, с. 38.
125) Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания на Руси IX—XIII вв. М., 1955, с. 220.
126) Мавродин В. В. Народные восстания в древней Руси XI—XIII вв. М., 1961.
127) Колчин Б. А. Дендрохронология Новгорода. — МИА, 1963, № 117, с. 282, рис. 3; Колчин Б. А. Дендрохронология средневековых памятников Восточной Европы. — В кн.; Проблемы абсолютного датирования в археологии. М., 1972, с. 103, рис. 7; с. 107, рис. 8.
128) ПСРЛ, т. II, стб. 658.
129) ПСРЛ, т. VII, с. 101.
130) Рыбаков Б. А. «Слово о полку Игореве»..., с. 286.
131) Голубовский П.В. История..., с. 283.
132) ПСРЛ, т. II, стб. 670.
133) ПСРЛ, т. II, стб. 678-679.
134) Бережков Н. Г. Хронология русского летописания, с. 207.
135) ПСРЛ, т. II, стб. 681.
136) ПСРЛ, т. II, стб. 682.
137) ПСРЛ, т. II, стб. 688.
138) НПЛ, с. 32, 220 (1167 г.). Также поступили и Ольговичи в 1196 г, (ПСРЛ, т. II, стб, 696).
139) ПСРЛ, т. II, стб. 702.
140) Голубовский П. В. История Смоленской земли, с. 289.
141) НПЛ, с. 38, 228.
142) НПЛ, с. 37, 228.
143) Янин В. Л. Новгородские посадники, с. 106 и сл.
144) ПСРЛ, т. II, стб. 631.
145) ПСРЛ. СПб., 1856, т. VII, с. 116.
146) НПЛ, с. 51.
147) НПЛ, с. 53.
148) НПЛ, с. 52, 53.
149) НПЛ, с. 55.
150) НПЛ, с. 56.
151) НПЛ, с. 58.
152) ПСРЛ, т. VII, с. 112.
153) ПСРЛ, т. VII, с. 119, 120.
154) Голубовский П. В. История..., с. 292.
155) Генрих Латвийский. Хроника Ливонии, с. 179.
156) НПЛ, с. 263 (в Новгородской Первой старшего извода этого нет).
157) НПЛ, с. 72, 281.
158) Голубовский П. В. История..., с. 198 и сл.
159) ПСРЛ, 1929, т. I, вып. 2, стб. 469.
160) Голубовский П. В. История..., с. 302.
161) Соответственно: НПЛ, с. 73, 79, 80.
162) НПЛ, с. 76-77.
163) Голубовский П. В. История..., с. 304.

Культура


Архитектура

Из многочисленных памятников смоленского домонгольского зодчества до нас дошло всего три храма (смоленские церкви Петра и Павла, Иоанна Богослова и Архангела Михаила). Остальные были в руинах уже в XVII в. Памятники гибли из-за постоянных военных действий в близком к русской границе Смоленске, также, по-видимому, и из-за землетрясений (храм «На Протоке»1)). Если данные И. Д. Белогорцева о 46 памятниках в Смоленске и не точны, то по новейшим исследованиям Н. Н. Воронина и П. А. Раппопорта в городе было не менее 26 домонгольских храмов и вне его пределов еще четыре2). Недавняя публикация этих работ позволяет остановиться на смоленском зодчестве весьма бегло.
Первый каменный храм (Успения Богородицы) был заложен в городе Мономахом при его вторичной поездке в Суздаль (1101)3). В 1611 г. он сильно пострадал, был восстановлен (1627) и, наконец, заменен современным собором (1674), полностью перекрывшим его остатки. Раскопки у стен последнего обнаружили 25% плинфы времени Мономаха и 75% времени Ростислава, что указывает не на достройку собора Мономаха, как полагают исследователи, а скорее на возведение рядом с мономаховым храмом архиерейских палат, упоминаемых в документах до возведения собора 1654 года (приведя их, Н. Н. Воронин и П. А. Раппопорт не обратили на это внимание).
Эпоха Ростислава (1125—1159) ознаменовалась в княжестве строительством не только укреплений, но и постройкой церквей. На Смядыни в урочище, где был убит князь Глеб (1015) в 1145 г., возвели большой храм Бориса и Глеба с княжескими усыпальницами, а в загородной резиденции князя за Днепром построили церковь Петра и Павла с мозаичными полами и фресками. Оба здания отражали киевские традиции архитектуры. [236]

 
Рис. 29. Церковь Петра и Павла в Смоленске (фото автора). Реставрация П. Д. Барановского [237]

 
Рис. 30. Церковь Василия на Смядыни («Малый храм», раскопки 1909 г.)
Церковь Петра сообщалась с двухэтажным княжеским дворцом. Тогда же строился еще один храм за Рачевкой (на Вылуповой улице XIX века). Артель мастеров, работавшая на Смядыни, выстроила на детинце бесстолпную капеллу и, возможно, епископские палаты. Тогда же на краю детинца возвели и «терем» (определено по аналогии с теремом в Чернигове, но там он далеко от края детинца, скорее это остатки укреплений, как, опровергая З. Дурчевского, определил Н. Н. Воронин в Гродно4)). Сын Ростислава Роман выстроил на своем дворе храм Иоанна Богослова, близкий к церкви Петра и Павла. Рядом во второй половине XII в, здесь же поставили немецкие купцы по западноевропейским образцам «латинскую божницу» — ротонду. Особый интерес представляет церковь св. Василия на Смядыни 70-80-х гг. XII в. (рис. 30). По типу храм близок к церквям Петра и Павла и Иоанна Богослова, хотя он без галерей. Новая черта — характер угловых пилястр. Двуобломные пилястры появились в Киеве (ц. Богородицы Пирогощей, 1131—1136 гг.). Как и ранее, конструктивным здесь был первый облом, второй же облом обеих смежных угловых пилястр составляет сплошной угол здания (Петропавловская и Иоаннобогословская [238] в Смоленске), но в Васильевской плоскость угловой пилястры соответствует толщине стен, а плоскость облома ее превышает, появилось угловое закрестье. К пучковым пилястрам смоленских храмов конца XII — начала XIII в. остается один шаг.
На конец XII — начало XIII вв. падает расцвет смоленского зодчества. Смоленские храмы приобретают теперь совершенно особые черты. «Динамичность развития, острота силуэта, башнеобразно поднятый на высоком пьедестале барабан, трехлопастное завершение фасадов» — вот что стало теперь характерным5). В этот период в самом Смоленске было выстроено самое большое количество памятников. «Единый круг архитектуры киевской традиции четко разделился на две самостоятельные школы: смоленскую и киевско-черниговскую»6). Смоленские мастера строят храмы в Киеве, Рязани, Новгороде, Пскове. В Смоленске работало не менее двух школ архитекторов, одна (доминирующая) базировалась на старых традициях, другая же несла новые веяния. Первая, как установил П. А. Раппопорт, вела традиции от пришедшей тогда в упадок полоцкой школы зодчих. В 80-х годах XII в. полоцкий архитектор выстроил на дворе смоленского князя Давыда Ростиславича знаменитый собор Михаила Архангела (1180—1197) и взял при этом за образец большой собор полоцкого Бельчицкого монастыря. Как и в Полоцке, здесь массы ступенчато нарастали вверх, к тому же ощущение вертикализма здесь поддерживалось пучковыми пилястрами сложного профиля (рис. 31). Смоляне были поражены: «такое же нЪсть в полоунощнои странЪ и всимъ приходящимъ к ней дивитися, изрядней красотЪ ея», — писал летописец. Прославившаяся артель была приглашена строить собор на Кловке, храмы на Рачевке, у д. Чернушек, у устья Чуриловки и на Воскресенском холме. Вторая школа представлена всего тремя храмами (на Протоке, на Окопном кладбище и вблизи Б. Свирской улицы — Б. Краснофлотская, рис. 32-33). Стремление к вертикализму было и здесь, но стены из-за оригинальных плоских пилястр в нижней части выглядели более уплощенными. Эта школа была, несомненно, местная. Возможно, что первая артель была княжеской, а вторая епископской7), однако, это еще требует доказательств.

Христианство и церковь

Крещение Смоленской земли в 990 г.8) маловероятно. Правдоподобнее дата 1013 г. (неопубликованный источник)9). Не случайно в «Гнездовском» Смоленске найдены всего лишь два тельных крестика и один энколпион X в.10) [239]

 
Рис. 31. Церковь Архангела Михаила в Смоленске
Более всего предметов христианского культа в «Княжеском» Смоленске, и датируются они не ранее начала XII в.11)
После выделения Смоленского княжества (1054 г.) оно входило, как и Ростово-Суздальское, в Переяславскую епархию12), однако вскоре возникла необходимость в отдельной смоленской епископской кафедре. [240]

 
Рис. 32. Фреска из храма на Окопном кладбище

 
Рис. 33. Смоленск. Храм на Протоке. Фрески северо-восточного столба.
Раскопки Н. Я. Воронина 1963 г. [241]
Переяславские владыки сопротивлялись, и Мстиславу Владимировичу этого сделать не удалось. Осуществил это лишь его сын Ростислав и только после смерти, как показал А. В. Поппэ13), епископа Маркелла (1034 г.). Ростислав обеспечил новую кафедру из домена (два села, отдельная земля в Погоновичах, сенокосные, охотничьи и рыбные угодья), с княжеского двора (головы воска, огород с семьей его обрабатывающей) и десятину со своих «государственных» доходов — даней, что составляло 308,7 гривен серебра. Сумма эта не была большой: она равнялась 3/4 годовой дани с Торопца (города и волости), вдвое больше стоимости креста Евфросинии Полоцкой (правда, там фигурируют деньги 1161 г.)14). Дарения Ростислава кафедре продолжались и далее, в 1150 г. она получила смоленский детинец со всем, что на нем было.
Запись «О погородьи» показывает, как выросла кафедра с 1136 по 1211 г. Она стала самостоятельно собирать доходы с крупнейших смоленских городов — 3970,5 кун. Города эти, главным образом княжеские, принимали смоленских епископов и платили за честь службы «почестье» — 371,5 кун. Всего же без десятины от даней и без сумм, причитающихся с самого Смоленска, — 4342 куны, т. е. около 187,2 гривен серебра. Это немного, основным доходом епископии была, видимо, десятина от даней.
Помимо сказанного о смоленской церкви, мы можем сказать, к сожалению, крайне мало. Первому епископу Смоленска греку Мануилу принадлежит Подтвердительная грамота к Уставу 1136 г.15) Мануил был поставлен в марте — мае 1136 г. (ультрамартовское исчисление), и его отношения с Ростиславом были дружескими. В 1146 г. на киевский стол сел брат Ростислава Изяслав и начался известный конфликт с иерархами. Бурные перемены, происходившие в эти годы в Византии, потребовали отъезда туда киевского митрополита Михаила, и тот, возможно, недовольный клятвопреступлением Изяслава, на время отъезда наложил на служение в киевской Софии своего рода интердикт16). Взбешенный Изяслав самовольно посадил на митрополичий стол известного богословской ученостью инока Зарубского монастыря Климента Смолятича (27 июля 1147 г.). Протестовавшие новгородский, полоцкий и смоленский иерархи подверглись опале. При каждом возвращении и бегстве из Киева Изяслава Климент был вынужден оставлять Киев вместе с ним. «Бегал перед Климом» и его враг — наш смоленский владыка. Непонятно отношение к конфликту Ростислава Смоленского, который все же допускал эти бегства своего иерарха. В 1154 г. Изяслав умер. Севший на его место Ростислав не защищал Маиуила, может быть, он, правда, чувствовал, что в этом городе он недолог, как думает Л. В. Карташев. В 1155 г. Ростислава прогнал Юрий Долгорукий, снова возник Мануил, который вместе с полоцким Козмой [242] и новгородским Нифонтом торжественно встречали нового митрополита грека Константина, «испровергшего затем службу Клима и ставление», т. е. «переосветил киевскую Софию малым чином» (А. В. Карташев). Любопытно, что Ростислав находился в переписке с Климентом, совещался по религиозным и другим вопросам с знатоками греческого языка Григорием и его учеником Фомой. Фоме было поручено написать Климу ответ. Дальнейшие сообщения о христианстве в Смоленске в летописи случайны и кратки. В 1172 г. в связи со смертью на «ВолоцЪ» Святослава Ростиславича упоминается епископская смоленская церковь св. Богородицы17). В 1177 г. на Смядыни исцеляются ослепшие Ростиславичи18). В 1198 г. в Смоленске упоминается епископ Симеон, вероятно, тот самый, который был духовником умирающего Ростислава Смоленского19). В XII—XIII вв. в Смоленске было уже, очевидно, несколько монастырей. В Отрочем монастыре в 1206 г. игуменом был Михаил, который вместе с епископом ездили как посланцы князя Мстислава Романовича20). В 1211 г. возникли какие-то трения смоленской епископии с Торопцом, где служил, как мы видели, изгнанный из Новгорода новгородский владыка.
Авраамий Смоленский и массовое религиозное движение 1218—1220 гг. Ярчайшей страницей религиозной жизни Смоленской земли были годы второго десятилетия XIII в., когда по всему Смоленску разлилось слово знаменитого религиозного деятеля Авраамия. Сведения об этом событии необычайно скудны, и они исчерпывающе исследованы Б. А. Рыбаковым21).
Как мы указывали, более всего сведений содержится в дошедшем до нас Житии Авраамия Смоленского22). По канону житийной литературы Авраамий родился у «благочестивых» родителей. В «возраст смысла пришедшоу, родители же его даста и книгамъ оучити». Блаженный отличался прилежанием, не ходил на детские игры, которым предпочитал церковное пение. Придя «в болшии возрастъ», стал очень красив, родители его «къ браку принужающе», он же «не восхоте». По их смерти он раздал имущество бедным и тайно постригся в монастыре св. Богородицы в 5 поприщах от города, в месте, называемом Селище. Повиновался игумену, был «хитръ божественымъ книгамъ», которые при нем не решались толковать другие — Авраамий знал всю литературу в совершенстве и мог в толковании одолеть всякого. Блаженный «прия» «священнический санъ». Сначала он дьякон, а в княжение «христолюбивого князя Мстислава» иерей.
Здесь начинаются, судя по нашему источнику, первые козни дьявола: зависть монахов монастыря Богородицы. Причины ее ясны: «се оуже весь [243] градъ к собЪ обратилъ есть»! Авраамий, следовательно, вышел за пределы монастырских стен, он учил и обличал (как видно, священнослужителей и монахов) во всем Смоленске и проповедь его имела необычайный успех. Возмущенный игумен потребовал прекращения проповеди и «много озлобления на нь возложи». Авраамий перешел в монастырь «Честного креста» и продолжал проповедь. Здесь учение его распространилось на зло врагам еще шире, к «блаженному» стекался городской люд столицы «послушати церковнаго пения и почитания божественных книг: бЪ бо блаженный хитръ почитати»... Авраамий был и художником: его кисти принадлежали две иконы. Возмущение церковных властей росло. Его называли еретиком, обвиняли в чтении «Голубиных книг», за ним шла молодежь («оуже наши дЪти все обратилъ есть»), называли его пророком. Суд не заставил ждать себя. На «Владычень двор» нечестивца доставляли с оскорблениями... Его ждали игумены и иереи «аще бы мощно, жива пожрети». Но здесь вступился за него господь, явившийся Луке Прусину в церковь Архангела Михаила во время молитвы — такова канва событий по Житию преподобного.
Б. А. Рыбаков делает попытку реконструкции проповеди Авраамия, пытается определить, в какой плоскости движется его мысль. В очень общей форме, пожалуй, это удается. Слово Авраамия обращено, мы видели, к самым широким слоям населения, на диспутах он блестяще опровергает деятелей церкви, основываясь на богословских текстах, которые он блестяще знал. Против него не князь, не феодалы, а игумены и служители культа, значит, его проповедь направлена против каких-то действий служителей культа, игуменов, возможно, монахов. Борясь с ними, кроме того, Авраамий основывается на «Голубиных книгах», на какой-то, возможно, не канонической, а апокрифической литературе, что и вменяется ему в вину. Эти отреченные («голубиные») книги, полагает Б. А. Рыбаков, и есть ключ к «идеологии Авраамия»; это те самые книги, которые в будущем стали основой ереси стригольников XIV в. Одна из них названа «Златыя чепи», которая бичует священнослужителей за мздоимство и т. д. Есть мнение23), что некоторые статьи этой книги составлены под влиянием ереси Вальденсов последней четверти XII в. Западной Европы, которая распространилась с запада и в своей основе имела учение о нестяжании церкви. О самостоятельной связи Смоленска со странами Западной Европы уже говорилось.
Конфликт Авраамия со смоленской церковью Б. А. Рыбакову удалось довольно точно датировать. Он обратил внимание на то, что имя Мстислава Романовича (1198—1213 гг.), при котором Авраамий получил сан, в конфликте не названо, следовательно, там идет речь о другом князе, т. е. после 1213 г., но до 1225 г., когда упоминаемый там епископ Лазарь сошел со сцены. Упоминание в Житии засухи, которая разразилась в год суда над Авраамием, позволяет использовать дендрохронологию, где это несчастье датируется, как и по всей Европе, 1218—1222 гг., в Новгороде — [244] 1218—1220 гг. Этим временем и датировал названный ученый смоленский церковный конфликт.24)
В 1962 г. при раскопках Н. Н. Ворониным большого храма на Большой Рачевке в Смоленске была найдена уникальная надпись, процарапанная на штукатурке у погребальных камер южной стены25), которая, оказалось, сделана в связи с событиями конфликта Авраамия: «Г(оспод)и помъзи дому великъму нь даж(дь) в(ъ)рагомъ игумьн(ъ) мъ истратит (и его до) кън(ь)ца ни Климяте». Раскопанный храм датируется концом XII в., надпись, как показал Б. А. Рыбаков, по палеографическим признакам, — 1211—1240 гг.26) У той же стены храма был найден еще фрагмент фрески с граффити «Аврам», и это лишний раз подтверждает, что речь идет о церковных волнениях Авраамия и его сторонников. Первая надпись (№ 7) имеет, как показал Б. А. Рыбаков, ряд сокращений, умышленно затрудняющих чтение: лигатура «ЛН», замена ера, или О и еря, титлами. Это крайне напоминает дошедшую до нас «Златую Чепь» XIV в., которая имеет подобные же умышленные сокращения и усложнения. «То, что в начале XIII в. было еще в зачатке, могло к XIV в. под влиянием потребности в конспирации значительно усложниться». Под «домом великим» полагает Б. А. Рыбаков, надлежит понимать официальную церковь, молившуюся за князя и «вся христианы», «лучшими представителями которой считали себя последователи Авраамия». «Враги-игумены» могли до конца «истратити» этот «великий дом». Рассмотрение надписи можно закончить цитатой из Б. А. Рыбакова: Поклонники Авраамия могли «располагать несколькими пунктами в городе. Житие называет Крестовоздвиженский монастырь, церковь Архангела Михаила и неизвестный нам по имени храм, где попом был Лазарь. Надпись добавляет еще один храм, в котором вольнодумные «авраамисты» открыто призывали Бога в помощь себе против врагов-игуменов, а какого-то особого врага Климяту, смело назвали по имени»27).

Просвещение и письменность

Вопрос о грамотности в древней Руси до сих пор еще дискутируется в науке. Много важного внесли берестяные грамоты Новгорода и нескольких других городов Руси, но вопрос о степени грамотности широких слоев древнерусского городского общества еще далек от разрешения, так как большинство данных относится к Новгороду. Без сомнения грамотными были прежде всего монахи. Игумен Поликарп сообщает о неграмотном иноке как о явлении исключительном28). Грамотными были, по-видимому, феодальные верхи, и прежде всего князья, многие из которых знали и иностранные языки. Князья переписывались друг с другом и, можно думать, [245] в основном без помощи ближайших к ним духовных лиц — грамотеев. Б. А. Рыбаков, как известно, установил существование особой эпистолярной манеры князей, в которой нельзя заподозрить руку летописца: «Эти документы (цитируемые летописцами. — Л. А.) часто повторяют уже сказанное в тексте летописи (и) нередко отличаются по языку и графике от основного текста»29). Впрочем, этот исследователь подметил, что документы, написанные в Смоленске (точнее, под Любечем в смоленском лагере) даже в передаче летописца сохраняют черты смоленского говора30), а это вовсе не свидетельствует о написании письма самим смоленским князем — Ростислав Мстиславич, отправлявший грамоту, о которой говорит Б. А. Рыбаков, был уроженцем Южной Руси и правил в Смоленске с 1125 (1127?) г. и воспринял ли он в 1147 г. смоленский диалект, мы не знаем. Маловероятно, что южнорусский город Любечь Ростислав писал в смоленской транскрипции «Любець». Однако это не может снять наше предположение о грамотности смоленских князей. Наблюдения над древнерусской летописью позволили Б. А. Рыбакову выделить 62 грамоты Изяслава Мстиславича, направленные им и ему из разных мест. Десять из них связаны со Смоленском или со смоленскими князьями. Первая была получена Ростиславом Мстиславичем в Смоленске в 1147 г. В ней киевский брат уславливался с адресатом о совместных действиях новгородцев и смолян (оба войска под командой Ростислава) с его войсками31). Вторая грамота послана Ростиславом брату в Переяславль в сентябре того же года. Он извещал Мстислава о взятии Любеча и уславливался о встрече братьев на юге. В третьей грамоте, посланной Мстиславом Ростиславу в Смоленск в марте (?) 1148 г., он сообщал об удачной войне с Давыдовичами и Ольговичами. В том же 1148 г. Изяслав послал в Смоленск грамоту с извещением о том, что Давыдовичи и Ольговичи просят мира, а в пятой грамоте Ростислав отвечал на это письмо32). Следующая грамота была послана Изяславом брату в Смоленск в 1149 г. с предложением выступить в поход, как было условлено ранее33). Последние четыре смоленские грамоты посланы в 1151—1152 гг. В седьмой грамоте Ростислав Мстиславич приглашается его престарелым дядей Вячеславом Владимировичем на снем в Киеве для решения о дуумвирате. То же повторяется его братом Изяславом. Девятая грамота лишь связана с именем смоленского Ростислава: в среду 2 мая 1151 г. Изяслав, Ростислав и Вячеслав просят Мстислава Изяславича ускорить движение венгерских союзников. В последней грамоте, написанной в 1152 г., Изяслав договаривается с Ростиславом о совместных действиях против войск Юрия Долгорукова34). Таковы 10 грамот, связанных со Смоленском и сохранившихся, как полагает Б. А. Рыбаков, во времена летописца в княжеском архиве Изяслава Мстиславича. Любопытно, что, [246] судя по письму шестому, Изяслав напоминает брату прежний уговор, возможно, изложенный в каком-то еще письме, которое в летопись введено не было. Можно, следовательно, полагать, что переписка между братьями-князьями в XII в. была весьма оживленной. Из нее мы знаем только те несколько писем, которые летописец нашел нужным поместить для иллюстрации своего изложения.
Судя по Новгороду, грамотными были и купцы, которым необходимо было вести учет товарам, должникам и большинство крупных княжеских чиновников. Как я показывал в своем месте, ежегодно на княж двор поступало большое количество дани и других поборов, точно фиксированных в специальных документах, по которым эта дань и принималась.
Смоленская литература. О глубине распространения смоленской культуры можно судить по дошедшим до нас произведениям смоленской литературы. Все они относятся к концу XII — началу XIII в., когда земля достигла (как мы видели на примере смоленской архитектуры) наивысшего культурного развития. Если не считать отрывочных записей летописного характера, то до нас дошло три законченных литературных произведения: повести «О великом князе Мстиславле (нужно: Ростиславле. — Л. А.) смоленском и о церкви», «О перенесении мощей Бориса и Глеба на Смядынь» и «Житие Авраамия Смоленского». Оставляя литературный анализ и оценку этих сочинений специалистам, мы лишь кратко их охарактеризуем.
Первая повесть, именуемая Я. Н. Щаповым короче «Похвала князю Ростиславу», была уже опубликована И. И. Орловским в 1909 г.35) и с неверно понятой датой (1147 г., вместо 1150 г.) многократно использовалась историками смоленской архитектуры36), но лишь недавно была детально изучена лингвистически и исторически37). Памятник сохранился в «Нифонтовой сборнике» сложного состава, написанном разными почерками XVI в. в Иосифо-Волоколамском монастыре при игумене Нифонте (Кормилицыне) в 40-х годах XVI в. Включение в него Похвалы объясняется, как полагает Я. Н. Щапов, тем, что он демонстрировал древность православия на Руси и был составлен в Смоленске, лишь недавно (в 1514 г.) возвращенном от Литвы Москве. Наблюдения над особенностями правописания памятника, совпадающими с рукописями XII — начала XIII в. (в частности, со списком смоленского «Договора неизвестного князя», сохранившемся в подлиннике), и другие соображения позволили Т. А. Сумниковой утверждать, что оригинал был составлен вскоре после смерти Ростислава (1167 г.). Целью повести было всемерное прославление Ростислава за одно лишь деяние его богатой событиями и «добрыми» [247] поступками жизни: учреждение им смоленской епископии, что свидетельствует, по мнению Я. Н. Щапова, о стремлении составителей памятника к (так и не состоявшейся) канонизации этого князя. Все более мелкие факты, о которых сообщается в повести, находят соответствие в других источниках, однако не все места ее текста читаются всеми единообразно38). В памятнике идет речь о том, что став смоленским князем, Ростислав «вознегодова» на подчиненность местной церкви переяславской кафедре. Посоветовавшись «с бояры своими и с людми», он учредил смоленское епископство и пожертвовал ей часть своего домена. Бог воздал «за доброту его сторицею»: при жизни Ростислав достиг великокняжеского стола в Киеве, а после смерти получил «царство небесное». Текст памятника кончается «заклятием» от того, кто «поревнуеть того треблаженнаго»*) и провозглашением вечной памяти Ростиславу. После слова «аминь» следует приписка об освящении церкви первым смоленским епископом Мануилом 15 августа 1150 г. Рассматриваемое произведение — «незаурядный памятник древнерусской литературы и уникальный, наиболее ранний памятник литературы Смоленска времени расцвета культуры смоленского княжества», его автор, «принадлежал, очевидно, к клиру кафедральной церкви; это был образованный политик, талантливый писатель и юрист, возможно ведавший епископской канцелярией»39) .
Повесть о перенесении мощей Бориса и Глеба на Смядынь была также опубликована И. И. Орловским по копии, сделанной для него С. И. Смирновым из сборника Троицко-Сергиевской лавры, и крайне неточна40). Рукопись, с которой делалась копия, ныне изучена Л. П. Жуковской. Это свиток XVI в., где интересующий нас текст занимает первую часть, а остальные с ним не связаны. Несмотря на то что все части переписаны одним писцом, повесть «О перенесении мощей» выделяется орфографией, с явными признаками древних смоленизмов (смешение ъ и е), также чертами, указывающими на «западное» происхождение повести (описка Хлъба, вместо Глъба — фрикативное произношение «г», кровъ вместо кровь и др.). «Смоленская повесть, — заключает Л. П. Жуковская, — очень хорошо передает древние написания архетипа и, видимо, отделена от него сравнительно небольшим числом списков (она является) памятником смоленской литературы XII в.»41) В повести рассказывается, как в 1191 г. при Давыде Ростиславиче, князе Смоленска, были перенесены из Вышгорода ветхие гробницы Бориса и Глеба в Смоленск в монастырь на Смядыни, из которого Давыд хотел сделать «в'торы Вышегородъ» и тем обессмертить место, где был убит князь Глеб. Описывается великолепная [248] рака, в которую были положены останки святых братьев, сообщается об освящении церкви Бориса и Глеба на Смядыни «великим освящением» в присутствии князя Давыда, епископа Симеона, при Игумене монастыря Игнатии. По свидетельству памятника, мощи Бориса и Глеба творили после их перенесения чудеса и в Смоленске — исцеляли больных и т. д. «Исключительно выгодное освещение дел Давыда в Повести позволяет думать, — как полагает Н. Н. Воронин, — что она составлена по его непосредственному указанию».
Поразительное по яркости Житие Авраамия Смоленского, о котором много говорилось выше, требует специального литературоведческого анализа, и здесь мы не считаем себя компетентными42).
Смоленские берестяные грамоты. Основная переписка древней Руси велась, как мы теперь знаем, на бересте. В Смоленске обнаружено сейчас десять берестяных грамот, некоторые из которых сохранились полностью и представляют большой интерес.
Первая грамота, найденная в 1952 г., фрагментарна и представляет начало двух строк документа, написанного в XII—XIII вв.:

«ПОКЛАНЕ
ВЛЕ ПОПЕ»
Вероятно, это начало письма, которое традиционно было начато: «Поклон...». Документ был найден севернее детинца, на Армянской ул. (ныне ул. Соболева), в раскопе № 343).
Смоленская вторая грамота была найдена через 12 лет в 1964 г. в шестом строительном ярусе на настиле 1254 г. и датируется XIII в. Сохранилась часть текста: ...НИ ДВЕМА ГРИВНАМА, А ДРУГОМУ МОЛВЪ УСЕ...» Как считает Д. А. Авдусин, здесь идет речь об уплате кому-то двух гривен, о чем следует передать какому-то третьему лицу: «...две гривны, а другому скажи все...»44) Это неверное слово «все» показывает, что третьему лицу надлежит сказать что-то другое и полностью.
Третья грамота, найденная почти рядом: «...ВЫВЕЗЕТЬ СТОЛПЬЯ, ПОШЛИ ОСТАШКА ПЛОТНИКУ, ОТЬ...». По Д. А. Авдусину, речь здесь о том, что «столбы уже вывезли. Пошли Остатка (Остафия, Евстафия, — Л. А.) к плотнику...», «последнее слово, — пишет Д. А. Авдусин, — сохранило только три буквы «ОТЬ». В Новгородских берестяных грамотах так, например, начинается слово «отьцу»»45). Но речь здесь не об отце: «ОТЬ» употреблено явно в значении «пусть» (пусть плотник сделает с этими бревнами то-то). Слово это известно в Русской Правде («оть идеть до конечьняго свода») и в других древних источниках; встречается оно и [249] в летописях (в форме «АТЬ» — «ать Всеслава блюдуть») и т. д.46) Усадьба, где найдена грамота, была расположена близ Днепра, что удивляет Д. А. Авдусина («бревна везли, а не сплавляли»), но напрасно: лес пришел по реке и теперь после его сушки, его надлежало вывезти с берега на усадьбу. Если бревен было много, то это многодневная работа.
Четвертая грамота найдена в 1966 г. во II ярусе (1270—1281 гг.). На обрывке можно прочесть лишь «МОИ» (мой)47).
Найденная тогда же пятая грамота не имеет стратиграфической даты. Палеографически датируется ранее XIII в. Прочесть можно лишь: «.(..Ц)ЕЛОМЫ НИКОЛЫ ВАЛ (СЮВА)...» Д. А. Авдусин полагает, что здесь «челобитье» (бью челом) Николы Валуева (предположительно)48).
Шестая и седьмая грамоты найдены в 1967 г. на той же Армянской улице, в том же месте, что и предыдущие грамоты. На шестой имеется лишь одна буква «М» и какая-то черточка вверху. Если это неумело начертанное титло (вся буква прочерчена неумело (Д. А. Авдусин), то это цифра 40, и ее существование на бересте в единственном числе (как предполагает автор раскопок) более понятно: цифрой отмечалось количество чего-то (товара?). Другая грамота (№ 7) сохранилась в обрывке в пять строчек: ...(ВаРФОЛО)МЕЯ СМЕОНА ОВДОТИЕ ОЛЕКСЫ ОУЛИАНЫ НАСТАСЫ ЛУКИ ГЕРЕМЕЯ.. Это явно записка, подаваемая в церкви во. время литургии, поминание о здравии или за упокой. По стратиграфии и палеографии, это конец XII в.49)
Грамоты № 8-10 найдены в 1968 г. и до сих пор не опубликованы. По предварительной публикации можно лишь сказать, что они сохранились в обрывках, а одна впервые найдена полной. Подобно грамоте № 7 это синодик-поминание, где содержится 16 имен50). В этом году, по свидетельству Д. А. Авдусина, вскрылись слои XII в., откуда можно заключить, что все три грамоты датируются именно этим временем.
Приходится жалеть, что для нас найденные грамоты в Смоленске дают пока очень немного. Все же несомненно, что население древней Смоленщины между собой переписывалось: в смоленских городах часты находки и орудий письма51).
Эпиграфические материалы Смоленщины. Древнейшей русской надписью является знаменитая надпись на корчаге из Гнездовского Смоленска — «ГОРОУХША», читаемая большинством авторов, как горчица. Надпись обнаружена в кургане № 13, расположенном в Лесной группе Гнездова, в том самом, где были найдены аббасидные диргемы (848—849 и 907—908 гг.). Она сделана, следовательно, почти за сто лет до крещения [250] Руси. Впрочем, чтение надписи не бесспорно, некоторые исследователи предлагают читать ее иначе: «гороушна» (Черных), «горяще», «горроуще» (Г. Ф. Корзухина) и в связи с этим чтением предполагают, что и содержимое корчаги было другим (например, нефть, по Г. Ф. Корзухиной)52). Сейчас Д. А. Авдусин пересмотрел датировку кургана, в котором найден сосуд, и считает, что он насыпан не в начале X в., как полагал он ранее53), а в середине X в.54) В 1952 г. Т. Арне высказал мысль, что гнездовская корчага не местного происхождения, а вывезена из Крыма или византийских владений и имела уже надпись55). Сейчас Д. А. Авдусин это допускает, но думает, что надпись русская56). Было бы важным произвести химический или спектрографический анализ глины корчаги, тогда наконец вопрос о ее происхождении был бы разрешен.
Особый раздел древнерусской эпиграфики составляют надписи, процарапанные прихожанами на стенах древнерусских церквей. Обнаруженные в Софии киевской, они были затем найдены в Софии новгородской и на других памятниках зодчества Руси, Обстоятельная работа была посвящена им Б. А. Рыбаковым, в последнее время ими занимаются С. А. Высоцкий и А. А. Медынцева57). В Смоленске граффити на стенах церквей были описаны И. М. Хозеровым, который опубликовал надпись на хорах церкви Петра и Павла58). Чтение последней не было вполне точным, сейчас она прочтена: «Г(оспод) и, помози рабу своему Василеви Усову». Н. Н. Воронин предполагал, что это мог быть из представителей верхов Петровской сотни, и отмечал, что палеографически надпись следует датировать XII в. Надпись эта, дополняет исследователь, «трехстрочная мелкая, сделана на высоте 1,18 м от пола, видимо, сидевшим или [251] (скорее. — Л. А.) коленопреклоненным человеком, очень грамотным в письме»59).
Надписи на стенах церквей делать возбранялось, в Церковном уставе князя Владимира в ведение церковного суда входило наказание тех, кто «кр(е)сть посЪкуть или на стЪнахъ рЪжуть» 60). Однако на стенах резали не только простые прихожане, но и князья и даже крупные церковные иерархи. При раскопках в Смоленске на Большой Рачевке храма, созданного, по-видимому, при Давыде Ростиславиче в конце XII в., было найдено семь кусков штукатурки с надписями граффити.
На граффити № 1 было изображение батальной сцены: воины с щитами и каким-то оружием и надписями. Сохранилось 4 куска штукатурки и надписи: «БЛОУДО» (относилось к воину в шлеме, Н. Н. Воронин предложил вспомнить воеводу Владимира Святого Блуда), а также «БЕЗУМИЯ», которые палеографически датируются XIII в. К этой же датировке ведет миндалевидный щит, который бытовал не позднее XIII в.61) Граффити № 2 состояло из трех строк слов, которые не составляли понятных слов. Граффити № 3 занимает лишь одну строку из крупных букв, которые прочесть тоже не удалось. Граффити № 4 — фрагмент какого-то молитвенного текста из «БЪСПЛОТЬ БИЮХРА/ЩЕ И» (?), причем, писец в букве Б пытался изобразить книжный инициал. Граффити № 5 также не было прочтено, как и граффити № 6, написанное прекрасным уставом. Зато самым замечательным было граффити № 7, которое удалось прочесть целиком: «Г(оспод) и помъзи дому великъму нь даж(дь) врагом игуменомъ истратит (и) (до) кънца ни Климяте». По палеографическим данным, надпись относится к концу XII — началу XIII в. На граффити 8 надпись «Аврам». Связь граффити № 7 с Авраамием Смоленским, как доказал Б. А. Рыбаков, бесспорна. Очевидно, и это граффити связано с ним. На граффити № 9 сохранилось два имени: «НИКИФОР. КОСТЯНТ (инъ)»,62) есть и другие граффити.
О Житии Авраамия Смоленского уже говорилось. Надпись о «врагах-игуменах», как убедительно доказал Б. А. Рыбаков, показывает, что раскопанный храм в восточной части Смоленска был, как и церковь Архангела Михаила и Крестовоздвиженский монастырь и церковь, где был священником Лазарь (известные из Жития Авраамия), в руках поклонников Авраамия. Надпись сделана после суда над ним и до голода от засухи, распространившегося на всю Европу в 1217—1222 гг., т. е. между 1218 и 1220 гг.63)
Интереснейшей надписью в Смоленске является текст, вырезанный на надгробном камне, найденном в Смядынском монастыре в 1872 г. Директор смоленской гимназии В. П. Басов обратился в Московский университет к [252] проф. О. М. Бодянскому с просьбой о консультации в прочтении, так как в чтении А. М. Дундукова-Корсакова (которым был приобретен камень) и в своем не был уверен. Надпись была вырезана на куске гранита своеобразным почерком с признаками второй половины XIII в.: «М(ЂСЯ)ЦА ПОЛЯ S Д (Ђ). НЬ ПРЬСТАВИЛОСЯ РАБЪ Б(О)ЖИI ЗЕНЪВИI ЧЪРНЪРИЗЫЦЬ». На оборотной стороне — дата, которую читали как 1219 г. или как 1239 г. Верно прочел ее А. М. Дундуков-Корсаков и О. М. Бодянский — 1271 г.64) Это единственная древнерусская надпись, в которой счет был не от сотворения мира, а от рождества Христова! Счет этот, «принятый в Средние века в Западной Европе, — пишет Б. А. Рыбаков, — вполне объясним для Смоленска, имевшего в XIII в. тесные торговые и культурные связи с Западом»65), интерес надписи в том, что, как отметил П. В. Голубовский, такое счисление «не официальный акт, а явление обыденной жизни, в которую проникало немецкое влияние»66).
Сфрагистические материалы. Первые сведения о находках смоленских печатей относятся к 1897 г., когда, по сообщению С. П. Писарева, в Смоленске «недавно» были найдены «три свинцовых оттиска» в виде кружка «величиной с трехкопеечную монету», на одной из которых читалось: «Г(оспод)И ПОМОЗИ РАБОУ СВОЕМУ ДИМИТРИЮ». На оборотной стороне было изображение святого. На другом кружке — еще святой «как бы Николай»67).
Из известных теперь печатей смоленских князей древнейшая принадлежала первому смоленскому князю Вячеславу Ярославичу (1054— 1057 гг.), крестильное имя которого стало известно благодаря этой находке68). Печати второго смоленского князя Игоря Ярославича (1057—1060 гг.) известны в 3 экз. (Смоленск, Киев, Рязань)69). В Смоленске она найдена за Днепром, куда, видимо, этот князь посылал какую-то грамоту. Из многочисленных печатей Владимира Мономаха (смоленский князь в 1077—1078 гг., 1101 г.) в Смоленске найдена одна (раскопки Д. А. Авдусина 1954 г.)70). Известна печать и смоленского князя «Мстислава Игорева внука», которым В. Л. Янин считает Мстислава-Андрея Всеволодовича71). Она найдена в древнерусском городе Белгороде72). Печатей Ростислава Смоленского обнаружено много, и это не удивительно: это был необычайно [253] деятельный князь в Смоленской земле, а в конце жизни он, к тому же, занимал великий киевский стол. В Смоленске он княжил в 1125 (1127?) — 1159 гг. Из 27-28 известных сейчас экземпляров 20 обнаружено в Новгороде, одна в Новгородской земле (селище Иловец II на севере Калининской области)73). Место находок остальных печатей этого князя неизвестно.74) Что касается печатей сыновей Ростислава Смоленского, то нам известны печати почти каждого из них. Старший Ростиславич — Роман — княжил в Смоленске с перерывами в 1154 г., 1159—1180 гг. Известна одна его печать, найденная в Новгороде (там он также княжил в 1179 г.)75). Второй сын Ростислава — Рюрик — в Смоленске не княжил. Из известных его десяти печатей шесть происходит из Новгорода, одна — из Пскова и одна — из Киева76). Третий Ростиславич — Давыд — княжил в Смоленске в 1180—1197 гг. Его единственная печать происходит из Новгорода (раскопки на Неревском конце в 1951 г.)77). Мстислав Ростиславич княжил постоянно в Торопце, совмещая это иногда с княжением в Новгороде. Его печати найдены в количестве 12 экз. (с 4 пар матриц) — 8 из Новгорода (где князь недолго даже княжил), одна из области Киева, остальные из неизвестных мест78). Известно 32 печати Святослава Ростиславича (в основном из Новгорода)79) и др. Помимо княжеских печатей, укажем печати первого смоленского епископа Мануила (на смоленской кафедре 1136 — после 1167 г.)80).


1) Воронин Н. Н. Памятник смоленского искусства XII в. — КСИА, 1965, вып. 104, с. 32. Землетрясение в Смоленске зафиксировано, например, 14 октября 1801 г., причем «паче приметно было при берегах Днепра» (где и стоят древние церкви), см.: Щепатов А. Словарь географический Российского государства. М., 1807, т. V, стб. 1037). Землетрясение в этих местах отмечалось и в 1821 г. на Западной Двине. У Кокенгаузена 9-12 февраля «домы колебались столь приметным образом, что устрашенные жители поспешно оставляли оные» (Русский инвалид, 1821, № 52, с. 206).
2) Воронин Н. Н., Раппопорт П. А. Зодчество Смоленска XII—XIII вв. Л., 1979, с. 400 (книга только что вышла и использована нами частично).
3) ПСРЛ. 1962, т. II, стб. 250; Воронин Н. Н. Зодчество северо-восточной Руси. М., 1962, т. 1, с. 28.
4) Воронин Н. Н. Древнее Гродно. — МИА, 1954, № 41, с, 136,137.
5) Раппопорт П. А., Смирнова А. Т. Архитектурные достопримечательности Смоленска. М., 1976, с. 8.
6) Раппопорт П. А. Русская архитектура на рубеже XII и XIII вв. В кн.: Древнерусское искусство. М., 1977, с. 20, 21.
7) Воронин Н. Н., Раппопорт П. А. Зодчество Смоленска..., с. 396.
8) Иконников В. С. Опыт русской историографии. Киев, 1908, т. II, кн. 1, с. 520.
9) Тихомиров М. Н. Древнерусские города. М., 1956, с. 355.
10) ОАК за 1907 г., СПб., 1910; Асташова Н. И. Энколпион из Гнездова. — СА, 1974, с. 3.
11) Алексеев Л. В. Мелкое художественное литьё из некоторых западно-русских земель. — СА, 1974, № 3, с, 209 и прим. 41.
12) Рорре A. Państwo i kościół na Rusi w XI wieku. Warszawa, 1968, s. 165 и cл.
13) Поппэ А. В. Учредительная грамота смоленской епископии. — АЕ–1965. М., 1966; Ляскоронский В. История Переяславской земли. Киев, 1903, с. 402.
14) Алексеев Л. В. Лазарь Богша, мастер-ювелир, XII в. — СА, 1957, № 3.
15) ДКУ, с. 146; Щапов Я. Н. Смоленский устав князя Ростислава Мстиславича. — АЕ–1962. М., 1963, с. 42, 43.
16) Карташев А. В. Очерки истории русской церкви. Париж, 1959, т. I, с. 171-174.
17) ПСРЛ, т. II, стб. 550.
18) НПЛ, с. 35, 225.
19) ПСРЛ, т. II, стб. 531—532; 702.
20) ПСРЛ, т. I, 1843, с. 178.
21) Рыбаков Б. А. Смоленская надпись XIII в. о «врагах игуменах». — СА, 1964, № 2, с. 179-187.
22) Розанов С. П. Житие преподобного Авраамия Смоленского и службы ему. СПб., 1912.
23) Попов Н. П. Памятники литературы стригольников. — ИЗ, 1940, 7, с. 34.
24) Рыбаков В. А. Смоленская надпись..., с. 184.
25) Воронин Н. Н. Смоленские граффити. — СА, 1964, № 2.
26) Рыбаков Б. А. Смоленская надпись XIII в., с. 184.
27) Там же, с. 187.
28) Киево-Печерский Патерик под ред. Д. И. Абрамовича.
29) Рыбаков Б. А. Древняя Русь. Сказания, былины, летописи. М., 1963, с. 316.
30) Рыбаков Б. А. Древняя Русь, с. 321, 322 (грамоты № 6, 8, 9).
31) Там же, с. 323 (грамоты № 13-14).
32) Там же, с. 325, № 21.
33) Рыбаков Б. А. Древняя Русь, с. 325, № 21.
34) Там же, с. 330, 334, грамоты № 43-44, 61.
35) Орловский И. И. Борисоглебский собор..., с. 211-212.
36) Каргер М. К. Зодчество древнего Смоленска; Воронин И. И., Раппопорт П. А. Смоленский детинец и его памятники...
37) Сумникова Т. А. «Повесть о великом князе Ростиславе Мстиславиче Смоленском и о церкви» в кругу смоленских источников XII в. — В кн.: Восточнославянские языки. Источники их изучения. М., 1973; Щапов Я. Н. Похвала князю Ростиславу Мстиславичу как памятник литературы Смоленска XII в. — ТОДЛ. Л., 1974, XXVIII.
38) Приводя текст, Т. А. Сумникова и Я. Н. Щапов читают: «постави епископа и церковь» (Т. А. Сумникова), «постави епископа к церквЪ (Я. Н. Щапов), кончася мца марта. Да аще кто» (Т. А. Сумникова), «кончася мца марта ДI. Аще кто» (Я. Н. Щапов), и т. д.
*) В книге без кавычек. OCR.
39) Щапов Я. Е. Похвала..., с. 58.
40) Орловский И. И. Борисоглебский монастырь..., с. 211, 212.
41) Воронин Н. Н., Жуковская Л. П. К истории смоленской литературы XII в. — В кн.: Культурное наследие древней Руси. М., 1976, с. 69-75.
42) Розанов С. П. Житие преподобного Авраамия Смоленского...
43) Авдусин Д. А. Смоленская берестяная грамота. — СА, 1957, № 1, с. 248, 249.
44) Авдусин Д. А. Смоленские берестяные грамоты из раскопок 1964 года. — СА, 1966, № 2, с. 319-324.
45) Там же, с. 323.
46) Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. СПб., 1893, т. I, с. 32, 33 («ать»); 1895, т. II, с. 827, («оть»).
47) Авдусин Д. А. Смоленские берестяные грамоты из раскопок 1966 и 1967 гг. — СА, 1969, № 3, с. 186-193.
48) Авдусин Д. А. Смоленские берестяные грамоты... 1966 и 1967 гг.
49) Там же, с. 191-193.
50) Авдусин Д. А. Смоленская экспедиция. — АО 1968 г. М., 1969, с. 70.
51) Алексеев Л. В. Древний Мстиславль. — КСИА, 1976, вып. 146, рис. 2.
52) Корзухина Г. Ф. О гнездовской амфоре и ее надписи. — В кн.: Исследования по археологии СССР: Сб. статей в честь М. И. Артамонова. Л., 1961; Черных П. Я. Две заметки по истории русского языка. — Известия АН СССР, 1950, т. IX, вып. 5, с. 400, 401.
53) Авдусин Д. А. Раскопки в Гнездове. — КСИИМК, 1951, вып. 38, с. 79.
54) Авдусин Д. А. Гнездовская корчага. — В кн.: Древние славяне и их соседи. М., 1970, с. 113.
55) Нечто подобное утверждал тогда же и Д. А. Авдусин: славянскую принадлежность погребенного в ладье в кургане 13, по мнению автора, подтверждала и славянская надпись «Горухща» — горчица, процарапанная на южнорусской амфоре, найденной там же. Исследователь не замечал, что двумя страницами ранее он указывал, что надпись сделана «до ее транспортировки на Смоленщину» т. е. на юге, и для покупателя ее в Смоленске (Гнездове) была уже не так важна, а следовательно, в «доказательствах» участвовать не может (Авдусин Д. А. Отчет о раскопках гнездовских курганов в 1949 г. — МИСО, Смоленск, 1952, вып. 1, с. 328, ср. с. 319).
56) Arne Т. J. Det vikingatida Gnezdovo Smolensks föregor gare. — Archeologiska forskningar och fynd. Stockholm, 1952, s. 342; Авдусин Д. А. Гнездовская корчага, с. 113.
57) Закревский Н. Описание Киева. М., 1868, I; Рыбаков Б. А. Iменнi написи XII ст. в киiвському Софiйскому coбopi. — В кн.: Археологiя. Киев, 1947, т. I; Высоцкий С. А. Древнерусские надписи Софии киевской XI—XIV вв. Киев, 1966, вып. I; Медынцева А. А. Древнерусские надписи новгородского Софийского собора. М., 1978.
58) Хозеров И. М. Новые данные о памятниках древнего зодчества города Смоленска. — Seminarium Kondakoviaimm. Прага, 1928, т. II, с. 354.
59) Воронин И. Е., Раппопорт П. А. Раскопки в Смоленске. — СА, 1969, № 2, с. 211, прим. 12.
60) ДКУ XI—XV вв. М., 1976, с. 23.
61) Воронин Н. Я., Раппопорт П. А. Раскопки в Смоленске.
62) Воронин Н. Н. Смоленские граффити.
63) Рыбаков В. А. Смоленская надпись XIII в. о «врагах-игуменах». — СА, 1964, № 2.
64) Бодянский О. М. О надписи на камне надгробном, найденном в Смоленске в 1872 г. — ЧОИДР. М., 1872; Дундуков-Корсаков А. М. Вновь открытая русская старина. —Древности: ТМАО, М., 1874, т. IV, вып. 3; Рыбаков Б. А. Русские датированные надписи XI—XIV вв. М., 1964, с. 10, 41.
65) Рыбаков Б. А. Русские датированные надписи..., с. 10.
66) Голубовский В. П. История Смоленской земли до начала XV столетия. Киев, 1895, с. 253. Дата была написана по немецкому образцу: BI (Zwolfhundert — 12 сотен), СА (71).
67) Труды IX Археологического съезда. М., 1897, т. II. Протоколы, с. 44, 45.
68) Янин В. Л. Актовые печати древней Руси X—XV вв. М., 1970, т. 1, с. 16.
69) Там же, с. 172.
70) Там же, с. 188.
71) Янин В. Л. Междукняжеские отношения в эпоху Мономаха и «Хождение игумена Даниила». — ТОДЛ, 1960, т. XVI.
72) Янин В. Л. Актовые печати..., т. I, с. 23.
73) Урбан Ю. Н., Ивановская Н. И. Работа Калининского отряда Верхволжской экспедиции. — АО 1969 г., М., 1970.
74) Янин В. Л. Актовые печати...
75) Там же, с. 93.
76) Там же, с. 200, 201.
77) Там же, с. 197, 198.
78) Там же, с. 200.
79) Там же, с. 198, 199. См. также печати князей Смоленска XIII в. (там же, с. 209, 232).
80) Там же, с. 178.

Заключение

Перед нами прошла история Смоленской земли за первые 400 лет ее существования. Мы рассмотрели вопросы предыстории ее образования, ее экономики, политики и культуры. Многое осталось в тени по недостатку источников, однако в целом наметить вехи ее развития и определить ее место и роль в истории Руси, как кажется, уже в пределах возможного.
По сравнению с соседней, также кривичской Полоцкой землей, Смоленская земля вышла на арену истории почти на столетие позднее. Главная причина — в различии географического положения той и другой и связанной с этим плотностью заселения. Полоцкая земля с ее обширными озерными краями и многими крупными реками, ближе всего соединяющими Черное море с Балтийским, была заселена славянами интенсивнее, чем Смоленская. Смоленская же, почти без озер, с дремучими чащами огромного Оковского леса на водоразделах могла предоставить славянину значительно меньше, и кривичи проникали в страну здесь главным образом лишь по течению рек.
В истории Руси IX—X вв. были временем включения ее в сферу западноевропейской торговли. Через западную ее часть по рекам протянулся знаменитый торговый Путь из варяг в греки, соединивший Прибалтику и Скандинавию с Византией и странами южноарабского мира. Путь пролегал через западнорусские земли, и в торговлю включились самые широкие слои в значительной степени еще лично свободного населения, взявшего на себя заботу о волоках, предлагавшего проезжим купцам съестные припасы, пушнину. В бассейнах Западной Двины, Волхова, Ловати, верхнего Днепра и верхней Волги возникли центры, где концентрировалось население, участвовавшее в этой торговле. Значительная часть путей сходилась на верхнем Днепре. Здесь, в начале волока на Двину, в IX в. образовался крупнейший центр торговли тогдашнего мира — «гнездовский» Смоленск — многолюдный многонациональный город, напоминающий западноевропейские вики того времени. Его основным населением были кривичи, он управлялся старейшинами и имел, по-видимому, племенное святилище. По пути из варяг в греки двигались многочисленные вооруженные торговцы-скандинавы. Это они и были, по-видимому, причиной проникновения на Русь скандинавской дани. Дань эта тяжелым бременем легла на плечи словен новгородских с Новгородом, кривичей со Смоленском и, судя по летописи, мери. Выплачивалась она около полутораста лет и была снята только в середине XI в., когда воинственная роль варягов значительно снизилась [255] и вовсе исчезла. С похода Олега через Смоленск (882 г.) и до 1054г. она неукоснительно платилась и была снята лишь при создании княжества, чтобы перейти к даньщикам смоленского князя.
Если роль Станислава, посаженного Владимиром Святым в сильном «гнездовском» Смоленске, была ничтожной, и он прокняжил там несколько десятилетий без активного вмешательства в местную жизнь, не освободив кривичей от варяжского ярма и не создав своего княжения, то иначе себя проявили севшие в Смоленске младшие Ярославичи (поплатившиеся, возможно, жизнью за свои «дерзновения»). Было создано княжество с его аппаратом принуждения, была регламентирована, как сказано, княжеская дань. Нововведения не могли быть восприняты спокойно, и рядом со старым Смоленском возник новый с мощной цитаделью, в окружении посадов гнездовских переселенцев. Княжеская дань росла вместе с приобретением новых территорий, со все большим «окняжением» старых. С началом XII в. она перешагнула пределы днепровских кривичей в область западных вятичей, а после 1116 г. и в область северных радимичей, сильно заселенные земли которых составили основное ядро формирующегося княжеского домена. Здесь были основаны княжеские города-крепости Ростиславль и Мстиславль. Возведение их Ростиславом Мстиславичем Смоленским указывает на его активное участие в создании княжеского землевладения.
Обособление Смоленского княжества и постепенное экономическое и политическое его усиление получило отражение в создании смоленской епископской кафедры (1136 г.), в обширном строительстве Ростислава как в столице, так и в ряде других городов Земли.
Отстававшее ранее в развитии от соседнего Полоцкого княжества Смоленское княжество в середине — второй половине XII в. вышло в ряды передовых. Князья Ростиславичи заняли ключевые позиции в управлении Русской землей. Старшая линия их по-прежнему княжила в Смоленске. Взяв в свои руки торговлю по Западной Двине в первые десятилетия XIII в., Смоленск стал одним из крупнейших торговых центров Руси.
Оживление городской жизни древней Руси в XII—XIII вв. и рост политического самосознания жителей городов в Смоленской земле отразилось необычайно сильно. С одной стороны, оно сказалось на росте политической роли горожан, оказывавших в нужных случаях сопротивление князьям, а с другой стороны, это выявилось в необычайном расцвете городской культуры. Смоленское летописание, великолепные архитектурные памятники, первоклассная живопись, интереснейшие памятники литературы — вот то немногое, что оставила история от этой блестящей эпохи. Если от смоленской летописи остались лишь небольшие отрывки, то о смоленском зодчестве мы можем судить гораздо полнее. Из трех десятков дошедших до нас смоленских храмов большая часть возведена в конце XII — начале XIII в. и составляет оригинальную страницу в истории древнерусского домонгольского зодчества. В Смоленске в это время существовало две, или несколько архитектурных школ, необычайно самобытных по своей основе. Одна из школ наследовала достижения архитекторов Полоцкой земли и творчески их развила. Смоленские зодчие получили признание и в других [256] городах Руси, где им заказывали постройку церквей в выработанных в Смоленске традициях. Смоленская литература представлена несколькими оригинальными произведениями, среди которых выделяется знаменитое Житие Авраамия. Из него также мы узнаем о большом религиозном движении Смоленска первых десятилетий XII в., предвосхищающем движение стригольников.
Смоленская земля была в стороне от степных кочевников юга, без конца разорявших южнорусские земли, от орденских немцев, подошедших к самым пределам Полоцкой земли и отнявших у нее нижнедвинские владения, далеки были и шведы. В самые страшные годы татаро-монгольского нашествия орды иноплеменников ее миновали. Бои с Литвой были далеко впереди. Это относительное благополучие сказалось на бурном развитии земли, на ее экономике, политике и культуре. Это определило значительную роль княжества в общей судьбе древнерусских земель этого времени.[257]
источник
Автор: varent на 18:23
Ярлыки: ,