Темы

C Cеквенирование E E1b1b G I I1 I2 J J1 J2 N N1c Q R1a R1b Y-ДНК Австролоиды Альпийский тип Америнды Англия Антропологическая реконструкция Антропоэстетика Арабы Арменоиды Армия Руси Археология Аудио Аутосомы Африканцы Бактерии Балканы Венгрия Вера Видео Вирусы Вьетнам Гаплогруппы Генетика человека Генетические классификации Геногеография Германцы Гормоны Графики Греция Группы крови ДНК Деградация Демография в России Дерматоглифика Динарская раса Дравиды Древние цивилизации Европа Европейская антропология Европейский генофонд ЖЗЛ Живопись Животные Звёзды кино Здоровье Знаменитости Зодчество Иберия Индия Индоарийцы Интеръер Иран Ирландия Испания Исскуство История Италия Кавказ Канада Карты Кельты Китай Корея Криминал Культура Руси Латинская Америка Летописание Лингвистика Миграция Мимикрия Мифология Модели Монголоидная раса Монголы Мт-ДНК Музыка для души Мутация Народные обычаи и традиции Народонаселение Народы России Наши Города Негроидная раса Немцы Нордиды Одежда на Руси Ориентальная раса Основы Антропологии Основы ДНК-генеалогии и популяционной генетики Остбалты Переднеазиатская раса Пигментация Политика Польша Понтиды Прибалтика Природа Происхождение человека Психология РАСОЛОГИЯ РНК Разное Русская Антропология Русская антропоэстетика Русская генетика Русские поэты и писатели Русский генофонд Русь США Семиты Скандинавы Скифы и Сарматы Славяне Славянская генетика Среднеазиаты Средниземноморская раса Схемы Тохары Тураниды Туризм Тюрки Тюрская антропогенетика Укрология Уралоидный тип Филиппины Фильм Финляндия Фото Франция Храмы Хромосомы Художники России Цыгане Чехия Чухонцы Шотландия Эстетика Этнография Этнопсихология Юмор Япония генетика интеллект научные открытия неандерталeц

Поиск по этому блогу

воскресенье, 23 октября 2016 г.

ВИТСЕН, НИКОЛААС Посольство в Московию 1664-1665

Публикация 1996 г.
Предисловие
Часть 1
Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
Литература


НИКОЛААС ВИТСЕН

ПУТЕШЕСТВИЕ В МОСКОВИЮ

1664-1665
MOSCOVISCHE REYSE: 1664-1665. JOURNAAL EN AANTEKENINGEN
ПРЕДИСЛОВИЕ

«Путешествие в Московию, 1664—1665» — это дневник и заметки молодого Николааса Витсена (1641—1717), находившегося в это время в России в составе голландского посольства к царю Алексею Михайловичу.
Николаас Витсен происходил из амстердамского купеческого рода, многие представители которого занимали в управлении городом различные выборные должности.
Отец Витсена, Корнелис Витсен (1605—1669), отошел от торговой деятельности; это был образованный человек, юрист с ученой степенью, член муниципалитета, руководитель Ост-Индской компании. Как член Адмиралтейства, в 1656 г. он был послан с дипломатической миссией в Англию для переговоров с Кромвелем по поводу законов о мореплавании. Несколько раз избирался бургомистром; в Рейксмузеуме Амстердама хранится памятная медаль в его честь: на одной стороне — бюст Корнелиса, на обороте — его герб с девизом «Candide et Cordate» (Искренне и благоразумно).
Из пятерых детей Корнелиса Витсена самым знаменитым стал Николаас. В возрасте пятнадцати лет он сопровождал отца в дипломатическую поездку в Англию, где несколько недель был гостем Кромвеля. После возвращения из Англии он изучал математику, астрономию и философию в прославленной школе Атеней в Амстердаме, занимался поэзией, а также гравированием, что позднее использовал в своих научных исследованиях и в кораблестроении.
В январе 1663 г. для продолжения образования Витсен уехал в Лейден, где в университете изучал правоведение, но с большим удовольствием, как пишет в автобиографии, слушал лекции по философии; он подружился с профессором арабской литературы Голиусом, от которого получил много сведений о восточных странах и народах. 11 июля 1664 г. он защитил диссертацию по правоведению [6] и получил диплом доктора права. Образование полагалось завершить путешествием, и Николаас Витсен был прикомандирован к свите голландского посольства Якоба Борейля, с которым в 1664—1665 гг. совершил описываемую здесь поездку в Московию.
Основной задачей этого посольства было добиться признания у русского царя нового титула Генеральных Штатов — «Высокие Могущественные Господа»; русские же придерживались старого титула — «Почетные регенты». Вопрос о титуле был в инструкции посла наиважнейшим: для молодой республики, которая только в 1648 г. была признана суверенной, титул ее правительства имел очень большое значение как признание места, на которое она претендовала. Кроме того, Борейль должен был разобрать большое количество жалоб нидерландцев на притеснения и обиды, чинимые им в Московии: речь шла о восстановлении в Москве реформатских церквей, разрешении голландцам жить в городе и брать на службу русский персонал. Наконец, ему надлежало обсудить ряд вопросов торговой политики, в частности, об отношении России к торговому соперничеству Англии и Голландии. Несмотря на то, что в некоторых вопросах Борейль добился успеха, вопрос о титуле так и не был решен: голландцам удалось настоять на его признании лишь в 1670 г.
Находясь в составе посольства, Витсен систематически вел дневник, делал заметки, зарисовки видов Москвы, Новгорода, Пскова и многих примечательных зданий 1. В составе посольства он являлся «дворянином по положению», то есть привилегированным лицом в свите посла для придания большего престижа посольству, и имел время для своих встреч и бесед. Его интересовало все: характер власти московского царя, военный строй и судебные порядки, экономика и культура страны, церковные праздники, свадебные обряды и различные бытовые сценки; он описывает и страшный день 17 марта 1665 г., когда на улицах Москвы были казнены или подвергнуты различным наказаниям 120 человек. Его дневник изобилует множеством географических названий и интересным этнографическим материалом. Витсен уделяет особое внимание вопросам церковного культа и монастырского быта. Его записи являются надежным историческим источником: факты, [7] сообщаемые им, достоверны, он дает точную хронологию, тщательно описывает особенности жизни, нравы и обычаи не только русских, но и других народов, с которыми встречался во время путешествия. В целом «Путешествие в Московию» дает яркую, живую, хотя и не всегда беспристрастную, картину тогдашней России, увиденной глазами иностранца; для записок характерны острая наблюдательность, свежесть ума, юмор, юношеская непосредственность и откровенность.
В 1666—1667 гг. Витсен совершил поездку во Францию и Италию. В Париже он познакомился с французским ученым М. Тевено (1620—1692), которому рассказал о своем путешествии в Московию и обещал прислать копию своих записок, что и сделал в 1668 г. Неизвестно, собирался ли Витсен публиковать свой московский дневник, но в результате ни он, ни Тевено так и не нашли для этого времени, так что после смерти Витсена его записки считались утерянными. Лишь в 1886 г. в Голландии стало известно, что копии дневника и заметок Николааса Витсена хранятся в Париже.
В 1899 г. русский историк А. М. Ловягин, отправленный Министерством просвещения России для занятий в заграничных библиотеках и архивах, ознакомился с содержанием рукописи Витсена, из которой опубликовал один эпизод — встречу Витсена с патриархом Никоном. Краткий рассказ об этом Ловягин завершил пожеланием: «Ввиду того, что в этой рукописи встречается немало еще интересных частностей, было бы, конечно, весьма желательно скорейшее появление ее в печати в целом виде» 2.
Многие голландские ученые трудились над подготовкой рукописи к изданию. Завершили эту работу Т. Лохер и П. де Бюк; только через 300 лет после того, как дневник и заметки были написаны, в 1966—1967 гг., в Гааге вышла в свет книга: Nicolaas Witsen. Moscovische Reyse, 1664—1665. 's-Gravenhage, 1966—1967.
Дневник Николааса Витсена является прологом главного научного труда его жизни — книги «Северная и Восточная Тартария», первого обширного сочинения о Сибири, включавшего также составленную Витсеном подробнейшую карту. Со времени поездки [8] в Московию в 1664 г. и до самой смерти в 1717 г. научные интересы Витсена были прежде всего связаны с Россией. В автобиографии он пишет: «В Московии он 3 общался с самоедами, татарами, персами и т. д., что положило начало для составления карты Тартарии и следующей затем истории Северной и Восточной Тартарии» 4. В предисловии ко второму изданию своей книги Витсен написал, что посвятил 25 лет подготовке, первого издания (1692 г.) и еще десять лет — переработке для второго (1705). Третье издание вышло посмертно в 1785 г.
Составив карту Тартарии (Сибири), Витсен первым в Западной Европе смог дать достаточно достоверное представление об огромном Российском государстве XVII в. Она принесла ему похвалы ученых современников, сравнивших этот труд с «открытием Нового Света Колумбом» (Р. Соутвелл), и благодарность русского правительства в жалованной грамоте царей Петра и Иоанна (1691 г.). [9]
Большое место в жизни Витсена занимала и его государственная деятельность: 13 раз он избирался бургомистром, 11 раз назначался казначеем города, был депутатом нидерландского парламента, ездил с дипломатическими поручениями в Англию, одновременно продолжал работать как один из управляющих Ост-Индской компании. Он был богатый, но скромный человек и не только не покупал себе титулов, как другие богачи, но и отказался от титула баронета, который пожаловал ему английский король.
Однако главное — Витсен приобрел известность как один из самых ревностных покровителей наук и искусств. Об этом, воздавая заслуженную похвалу Витсену, писал Ф.Вольтер: «<Петр1> обучался натуральной истории в доме бургомистра Витсена, Гражданина знаменитого как по своей любви к отечеству, так и по доброму употреблению своих бесчисленных сокровищ, которые он расточал как прямой Гражданин целого света, посылая сведущих людей собирать все, что ни есть редкого во всех концах мира, чего бы то ему ни стоило. Он отправлял на свой счет корабли для открытия новых земель» 5.
Петр I впервые услышал имя Витсена в связи с его первым ученым трудом — «Древнее и современное судостроение и судовождение», который вышел двумя изданиями в Амстердаме. Это огромный трактат с многочисленными чертежами и рисунками, причем для иллюстрации судов древности Витсен использовал изображения кораблей на древних римских медалях и монетах, значительную коллекцию которых он собрал. Научные труды Витсена и его практическая деятельность по поставке в Россию кораблей были высоко оценены Петром. «О том, как ценят мой труд и меня самого, — писал Витсен, — свидетельствует царское письмо, скрепленное большой государственной печатью и датированное 30 марта 7202 г. [1694 г. по новому летоисчислению]. Оно писано на пергаменте, крупными буквами, превосходно разрисовано и украшено золотом с изображением гербов». В том же 1694 г. сын Лефорта, прибывший в Амстердам, вручил Витсену портрет царя, обрамленный бриллиантами. Витсен регулярно переписывался с Петром I — сохранились четыре его письма царю. [10]
Еще более тесные связи Витсена с Россией и Петром установились в 1697—1698 гг., когда правительство Нидерландов поручило Витсену принимать и сопровождать Петра I в Голландии. Николаас Витсен был с Петром во всех его поездках в Гаагу и Утрехт, вместе с ним участвовал в публичных приемах послов, в празднованиях, давал советы при отборе людей на службу в Россию. Поскольку царь хотел брать уроки мореплавания и навигации, учиться проектированию кораблей, искусству гравирования, Витсен рекомендовал ему преподавателей. От имени города Витсен подарил царю полностью оснащенный корабль, который Петр назвал «Амстердам».
Витсен познакомил Петра с учеными знаменитостями того времени — Петр осмотрел замечательные коллекции древних монет и языческих идолов Якова де Вильде, анатомический кабинет профессора Рюйша, где упражнялся в хирургических операциях и оставил в альбоме для посетителей свою запись и подпись. У доктора Бургаве царь работал над трупами, заставляя своих русских спутников, наблюдавших за ним с отвращением, разрывать мускулы трупа зубами. Посетил лекарственный огород, «...в том огороде зело многое множество древ иностранных... Потчевали послов в том саду Николай Витцен и приставы посольские. В ествах и питии со всяким довольством» 6.
Бывая в доме Витсена, Петр познакомился с его археологическим музеем, в котором находились так называемые сибирские древности, найденные в пещерах и курганах России. «Если бы старость мне не мешала,— писал Витсен 15 июня 1714 г.,— я сумел бы прояснить рассказы о северном золоте и серебре. У меня самого много минералов, полученных с Новой Земли, из Нерчинска, из Сибири, Норвегии и др.» 7.
Петра связывала с Витсеном сердечная дружба: в период Северной войны (1700—1721) ходатайство Витсена во многом способствовало решению Генеральных Штатов о неучастии в войне на стороне Швеции; при содействии Витсена из нейтральной Голландии, несмотря на строгий запрет ее правительства, тайно [12] вывозили оружие для России, причем русский посол в Гааге А. А. Матвеев решительно предупредил свое правительство не оскорблять Витсена предложением денежного вознаграждения. Дружба Витсена с российским императором оказалась немаловажной для истории всей Европы.
Николаас Витсен скончался 10 (21) августа 1717 г. Есть сведения, что Петр I, который был в это время вторично в Голландии, присутствовал при кончине Витсена, после смерти которого сказал, что в его лице потерял одного из своих лучших друзей в Голландии.
Николаас Витсен, чей девиз «Труд все побеждает» подтвержден всей его жизнью, с полным правом заслуживает благодарной памяти наших современников и внимания исследователей.
Р. И. Максимова, В. Г. Трисман
Дневник Н. Витсена "Путешествие в Московию (1664—1665)" впервые был опубликован на староголландском языке Теодором Лохером и Питом де Бюком (Гаага, 1966). Издатели снабдили рукопись обширным аппаратом, состоявшим из пояснения языковых особенностей староголландского текста и комментариев реалий русской культуры и быта. Издателями также были исправлены ошибки, допущенные переписчиками текста, и предложены варианты трактовки непонятных фраз.
В переводе на русский язык, выполненном В. Г. Трисман под редакцией Р. И. Максимовой (рукопись была депонирована в 1981 г.), учтены все эти исправления и разъяснения. В настоящее издание включена значительная часть примечаний Т. Лохера и П. де Бюка, отобранная И. Дриссен и переведенная И. М. Михайловой.
В предисловии к рукописи В. Г. Трисман и Р. И. Максимова выразили благодарность Л. М. Сабуровой, В. В. Мавродину, Р. Ф. Итсу и А. А. Невскому за помощь и консультации при подготовке перевода.
Йезин Дриссен, Наталья Копанева
Более подробно о рисунках Н. Витсена и их истолковании как историко-культурного источника см.: Кирпичников А. Н. Россия XVII в. в рисунках и описаниях голландского путешественника Николааса Витсена. СПб.: Славия-Интербук, 1996.
 ИСТОЧНИКИ, НЕОДНОКРАТНО ЦИТИРУЕМЫЕ В КОММЕНТАРИЯХ, И ПРИНЯТЫЕ ДЛЯ НИХ СОКРАЩЕНИЯ
История Москвы. Период феодализма XII—XVII вв. М., 1952 (ИМ).
Очерки истории СССР. Период феодализма, конец XV — начало XVII в. М., 1955 (ОИ).
Памятники искусства, разрушенные немецкими захватчиками в СССР. М.; Л.: Наука, 1948 (ПРН).
Псковские летописи. Под ред. А. Н. Насонова. М., 1955 (ПЛ).
Boreel J. Verbaal van Jacob Boreel ambassadeur naar de Grootvoret. 8 sept. 1664—21 aug. 1665. Rapport 21 aug. 1665. Geexhibeerd 7 dec. 1665. ARA 's-Gravenhage, Eerste Afdeling, Staten-Generaal, No. 8522 (dubbel: 8523), Aantwoord van de tsaar: 8524 (Verbaal).
Olearius A. Persiaensche Reyse uyt Holsteyn, door Lijflandt, Moscovien, Tartarien in Pereien. Amsterdam, 1651 (Olearius).
Richter W. M. Geschichte der Medicin in Russland. Moscau, 1813—1817 (Richter)
Scheltema J. Rusland en de Nederlanden beschouwd in derzelver wederkeerige betrekkingen. 4 din. Amsterdam, 1817—1819 (Scheltema)
Voyagie van den Heere Koenraad van Klenk, Extraordinaris Ambassadeur van haer Ho. Mo. aen Zyne zaarsche Majesteyt van Moscovien. SPb., 1900 (VKK). Русский перевод: Посольство Кунрада фан-Кленка к царям Алексею Михайловичу и Федору Алексеевичу. СПб., 1900 (ПКК).
Комментарии
1. См. иллюстрации и статью в конце книги.
2. Ловягин А. Николаас Витсен из Амстердама у патриарха Никона // Истор. вестник. Т. 77. СПб., сент. 1899. С. 879.
3. Автобиография написана в третьем лице.
4. Witsen N. Kort verhael van myn levensloop tot den jare 1711 // Scheltema P. Nicolaas Witsen, eene autobiographic. Amsterdam, 1872. Biz. 42.
5 Вольтер Ф. История Российской империи в царствование императора Петра Великого. М., 1809. 4.1. Кн. 2. С. 51.
6. Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. СПб., 1867. С. 925—926.
7. Gebhard J. F. Het leven van Mr. Nicolaas Comelisz Witsen(1641-1717) Utrecht, 1881—1882. Din. 2. Biz. 394.
Текст воспроизведен по изданию: Николаас Витсен. Путешествие в Московию. СПб. Symposium. 1996
© текст - Трисман В. Г., Максимова Р. И., Дриссен Й., Копанева Н. 1996
© сетевая версия - Тhietmar. 2003
© OCR - Halgar Fenrirsson. 2003
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Symposium. 1996
Начато 1664 г. 17 сентября
Н. Витсен 1
17 сентября.
В этот день вечером я с послом прибыл в порт Хелдер, и на следующий день, 18 сентября в 11 часов, мы были на борту корабля "Борзая" 2. Дул сильный холодный ветер с юго-запада, когда подняли якорь. Во время посадки стреляли из пяти пушек и играли трубы. Когда мы вышли в море, дул такой сильный ветер, что все члены нашей свиты без исключения мучились от морской болезни: все лежали вповалку. В первую ночь море продолжало действовать на нас так, что у некоторых шла горлом кровь.
19 сентября.
Рано утром море успокоилось. После полудня подул северный ветер, и тогда вокруг судна появилось большое количество тунцов. Здесь я убедился в правдивости пословицы "он плавает, как тунец"; действительно, они так быстро плавают, что за ними не уследить. [16]
20 сентября.
Суббота. Держался северо-западный ветер, мы продвигались довольно быстро. Ночью ветер стал попутным; боясь, что бакштаг 3 сбросит нас к берегу Ютландии, мы легли в дрейф.
21 сентября.
Утром на рассвете увидели мыс Скаген, он похож на наш берег. Это высокие песчаные дюны, видны несколько домов, издали они кажутся очень простыми, и бакен. Теперь все были здоровы. Казалось, что мы находимся в двух милях от берега. Было около 9 часов, когда мы подошли к упомянутому мысу, и здесь увидели наши два флейта 4 на мели: у одного был еще бушприт, другой был без вантов и швартовых. В этот день наш пастор читал проповедь, во время которой начался большой шум — приближалась буря; все бросились к парусам и снастям. Вскоре после полудня мы увидели Анголт и твердый берег Ютландии, а к вечеру берег Норвегии. Была очень тихая, хорошая погода и попутный ветер. Ночью я заметил, что луна заходила очень странно: сперва она казалась настоящим серпом с ручкой, а затем прямым столбом. В эту ночь, во время собачьей вахты 5, мы прошли мимо Анголта. На рассвете подошли к норвежскому берегу, он здесь высокий, и земля, видимо, плодородная. В следующую ночь мы совсем сбились с пути, бросали лот раз 50, прежде чем распознали, что глубина воды 10 сажен, а не 20, как думали и как должно было быть; оказалось, что мы подошли слишком близко к норвежскому берегу. С помощью поворота переменили курс и тогда почувствовали глубину. Наш флейт, который раньше заметил эту опасность, шел перед нами и, чтобы дать знак, что он почти попал на мель, поспешно повернулся к нам, но все кончилось благополучно. Вода вблизи Ютландии белая, в Остзее 6 она черная и солоноватая, а в Северном море — зеленая. Течения здесь непостоянные, что и послужило причиной нашего отклонения от курса. Это происходит [17] оттого, что пролив Белт выбрасывает огромную массу воды то в одну, то в другую сторону, поэтому и трудно учесть курс.
22 сентября,
в понедельник, мы еще шли около Норвегии. Берег там высокий, горы голые. Около полудня, все еще с попутным ветром, мы увидели мыс Куллен, там начинается территория Швеции. Перед мысом каждый, кто проходит здесь в первый раз, должен на рейде опуститься в море. У нас это сделали три матроса — женихи — они сверх требуемого обычаем несколько раз спускались (в море) в честь того или другого члена посольства. Этот мыс, когда к нему подходят, кажется сперва продолговатым, а потом округленным.
В этот день, около второго перерыва на еду, мы видели Кроненбург, Элсенер и Элсенбург. В 5—6 часов бросили якорь в проливе Зунд между Элсенером и Элсенбургом, выполнив обычные церемонии: спустили флаг и марсель и дали 9 выстрелов. Датчане из замка ответили тремя-пятью выстрелами. Шведы тоже стреляли из двух пушек, на что мы снова ответили первому тремя, а последнему одним выстрелом. К вечеру, когда мы собрались сойти на берег, нам в этом отказали. Наша лодка стояла у берега. Но нам, голландцам, под угрозой телесного наказания, запретили сходить на берег, так как они боялись чумы. Одного датчанина, который хотел войти в нашу лодку, я нелюбезно повернул назад, сказав ему: "Не хотите нас пускать к себе в страну, так оставьте наше судно". Негостеприимные датчане с любопытством подходили к нам. Мы же, считая, что отказ в выходе на берег есть неуважение к нам, немедленно отчалили.
23 сентября.
На следующий день мы убрали паруса и покинули Зунд. С попутным ветром прошли в тот день мимо Копенгагена и острова Амак, где живут голландские крестьяне 7, до [18] устья Балтийского моря. Корабль "Адмирал Аделаар" 8 стоял на якоре у Копенгагена под датским флагом и следил за соблюдением карантина. Отсюда мы еще видели шведский берег.
24 сентября,
среда. Погода была хорошая, но совершенно безветренная. Берег местами виден с обеих сторон, как обозначено на карте. Вечером поднялся сильный встречный ветер, и мы бросили якорь на острове Борнхольм.
25 сентября.
На острове, перед городком Ротте, нам удалось хитростью выйти утром на берег, заверив, что мы пришли из Бордо и вышли на берег купить свежие продукты. Обнаружили, что на этом острове довольно хорошие пастбища, здесь делают много хорошего масла, гуси и свиньи пасутся сотнями. Городок Ротте 9 застроен беспорядочно, дома из глины, церкви построены из белого камня, внутри украшены многими фигурами святых и крестами в католическом стиле; там же алтарь, орган. У каждого дома свой двор, окруженный стеной из собранных в кучи камней, очень неряшливый; так же ограждены земельные участки и кладбище. В конце острова виден большой неуклюжий замок 10. У берега много мелких скал и утесов, что неудобно для причала больших судов. У них красивые женщины, и самые знатные одеты по-датски.
Когда мы отправились осматривать местность, один офицер подошел к нам и сказал, что по приказу Его Величества не велено пускать голландцев на берег. От матросов они узнали, кто мы. Я ответил, что мы готовы в точности подчиниться приказанию Его Величества, но не знали о таком запрете, и попросил извинения. Они предложили принести нам все необходимое на судно, но мы должны были покинуть берег. У нас был заказан обед, и нам было жалко оставлять приготовленную пищу и накрытый стол. Но нас немедленно окружили солдаты и, едва позволив забрать купленные [19] продукты, погнали к пристани, где стояли солдаты с пиками в ружьями, чтобы не пускать нас обратно. Некоторые из наших набросились на них с бранью, говоря, что они не боялись голландцев, когда мы освободили Копенгаген и заняли Фунен. Как только мы покинули берег, губернатор прислал нам пропуск с правом выходить на берег острова, с извинением, так как оказывается, он не знал, что мы из свиты посла. Здесь мы дешево купили рыбу, похожую на нашу треску по вкусу и виду, но мельче. Мы покинули остров еще со встречным ветром до шестой склянки [3 часа]. В здешнем гарнизоне находились 500 солдат, 200 всадников.
25—28 сентября.
Шли с легким ветром до утра воскресенья, когда увидели землю, как оказалось, — берега Курляндии 11, откуда, как думали штурманы, мы находились еще далеко. Наше счастье, что мы подошли к этой земле уже с рассветом, иначе положение для нас было бы весьма опасным. Теперь дул сильный ветер, повар с трудом подавал еду. Значительное время мы шли вдоль берега и считали, что находимся недалеко от мыса 12 в проливе, в который нам надо войти, чтобы плыть до Риги. Однако мы находились еще на расстоянии 20—30 миль оттуда, так что, как оказалось, наши моряки очень просчитались.
29 сентября.
Ветер был встречный, и в понедельник утром мы увидели, что далеко отошли от берега, но не продвинулись вперед. Курляндия расположена в низине, местами видны деревья, дюны похожи на наши. Нам попалось место, которое они называют Сефенберген [Семигорье] из-за его семи холмов.
29-го мы спокойно плыли вдоль лифляндского берега, которого не было видно. Ночью ветер усилился, а именно в нашу пользу, так что в полдень мы увидели мыс, который ожидали и должны были обогнуть. Там высокие холмы, покрытые лесами, они кончаются пляжем на песчаном берегу. [20]
После полудня мы быстро продвинулись. Нашего флейта мы уже два дня не видели, и так и не увидели до реки Дуны 13. На этом месте кончается Курляндия и начинается Лифляндия 14. Там виден высокий бакен из дерева 15. Здесь же в проливе 16 мы увидели остров Русел 17. Издали берег кажется очень синим, почему его и называют Синей Землей. После полудня мы прошли этот пролив и увидели остров Рунен 18. Мы вошли в залив к вечеру и бросили якорь около 10 часов, боясь, что сильный ветер мог бы посадить нас на мель.
30 сентября.
Утром в 5 часов снова подняли якорь, шли берегом и пришли к полудню к реке г. Риги — Двине. В бухте вода спокойная; в устье реки с обеих сторон видна земля, песчаные холмы, местами с деревьями, над водой выступают мели. Прошли по фарватеру шириной примерно с выстрел. В устье реки лежит Дунамунда 19 — сильный шанец со множеством солдат шведской короны; они охраняют все течение реки и удержали город, когда русские 9 лет назад [в 1656 г.] его осаждали 20. Шанец построен со стороны реки из камня, а с суши — из глины. Валы полые и служат солдатам жилищами, на них видны дымовые трубы, выглядит это странно. Рядом с простым домом губернатора возвышается деревянное строение, не смею назвать его башней, хотя оно несколько похоже на китайскую фарфоровую башню 21 своими зубцами и формой, только ниже. На другое берегу реки на расстоянии видны зеленые бастионы, очень низкие. В устье реки удобный бассейн, он служит гаванью, сейчас здесь стояло на якоре много голландских судов. На побережье здесь много дюн, как на о. Тессел [Texel], однако кое-где есть отмели и растет тростник. Против замка или крепости, на том же берегу, стоят несколько домов, где живут воины, охраняющие город. Здесь купили семгу — 7 штук меньше, чем за 5 гульденов; сами мы ловили окуней и другую рыбу.
Когда вошли в реку, то, после спуска флага и парусов, мы дали в честь крепости пять, а шведы — четыре выстрела, но когда собрались идти прямо к городу вверх по реке, то [21] сразу к борту подошел офицер из крепости и сказал, что у него приказ нас пока не пускать; он хотел сразу послать в город сообщение о нашем прибытии. С нами говорили издали, запретили выходить на берег и не хотели принять наши бумаги. Наше судно дало три выстрела в его честь, когда он возвращался на берег. Он немного обиделся, что мы, не бросив якоря, продолжали идти дальше, тогда как там принято просматривать каждое судно. Мы извинились: не знали, что этот закон касается и военных судов. Когда посол сказал, что хочет кого-нибудь из своих послать с корабля в город к его превосходительству генерал губернатору 22 для выполнения необходимых церемоний вежливости, он извинился и сказал, что этого не разрешит. Я видел здесь странные суда, похожие на кельнские баржи, покрытые травой.
К вечеру на нашем судне появились два человека из города: капитан здешних городских солдат и Харман Беккер, купец из Риги, предложивший послу свою усадьбу, чтобы там расположиться, так как он беспокоился, что нам придется пройти карантин. Посол сказал, что на следующий день придет посланец графа, который известит его о королевском приказе. Он благодарил Беккера за приглашение в усадьбу, но предпочел остаться на судне. Воздух здесь был уже довольно холодный, ясный и по-зимнему морозный.
1 октября.
В 10 часов следующего дня упомянутый человек подплыл к борту нашего судна. Это был старший лейтенант Стефкен. Посол пошел к нему навстречу, оставаясь на борту своего судна. Первое, что он [Стефкен] сказал, был вопрос, не желает ли посол на короткое время переехать в усадьбу Беккера. Посол сказал, что не имеет инструкции оставить судно таким образом, но любезно передал просьбу к графу прислать подводы, повозки и все необходимое для дороги, тогда он не войдет в город, а если ему и в этом и в высадке откажут, то он вернется назад и пристанет к другим берегам. Они обращались друг к другу весьма любезно. Эта встреча была похожа на беседу Сереалиса и Сивила, как они [22] изображены на картине в нашей ратуше, когда они издали кричали что-то друг другу, стоя на перерубленном мосту 23. Когда лодка отчаливала, загремели пушки и зазвучали трубы. В этот день у нас гостили трое господ, которые пришли на наш флейт, двое из Риги и один из Курляндии.
2 октября.
NB: как мы пили под звуки труб и гром пушек. На следующий день мы все еще не получили ответ на вчерашнее предложение. Погода была скверная, шел град и снег. Наши земляки, шкиперы, стоявшие на судах вокруг нас, не смели или им не разрешили перейти на наше судно, и их карантин или стоянка были опять продлены на 8 дней.
3 октября,
пятница, погода успокоилась. Лейтенант Стефкен принес разрешение губернатора Оксенштирны, по которому мы могли подойти к городу на расстояние одной мили до определенного места [усадьбы Хермана Беккера]; обещал доставить нам все необходимое и сказал, что эта стоянка якобы будет длиться не более 5—6 дней. Перед отправкой мы палили из пушек, и из шанца тоже выстрелили. Едва мы прошли четверть часа, как ветер стал встречным, и нам пришлось бросить якорь.
Берег с одной стороны равнинный, а с другой — высокий, холмистый. На низком берегу некоторые дома сложены из бревен, покрытых камышом. На противоположном берегу мы нашли деревню, где стояли на земле только 3—4 дома или избушки, остальные дома — это землянки, а вокруг них деревянные частоколы, воткнутые в землю. Землянки покрыты навозом и глиной. В некоторых было два, а в других только одно помещение. Я влез в одно из них, подарил жителям табак, который употребляют и мужчины и женщины. Место для сна — это угол, куда все лезут на подостланное сено. Пол грязный и мокрый от просачивающейся из-под земли влаги. Очаг в середине, дым выходит из единственного отверстия. На детях, хотя уже было очень холодно, ничего [23] не было, кроме рубах, а у большинства женщин верхняя часть тела ничем не покрыта, мужчины же одеты в тулупы. Их обувь — это подошвы из древесной коры. Я видел новорожденного, он лежал совершенно голый, без всяких пеленок, в корыте; короче, нищета такая, что невозможно описать, хуже, чем у рабов. Несмотря на это, они еще обязаны платить дань господину и даже за свое пребывание там тоже должны платить деньги. У нас свиньи живут лучше. Однако эти люди здоровые и рослые, их пища — это сухой хлеб и рыба, питье — вода. Они все рыбаки, держат свиней в своих ямах в одном помещении с собой. У детей и поросят одна судьба: постоянно копаться в земле; почти у всех детей большие пупки. За небольшие деньги они дали нам много рыбы. Женщины, как и мужчины, занимаются рыбной ловлей, работают не менее тяжело. В большие сети они ловят семгу, в этом участвуют все жители деревни. Женщины сопровождают своих мужей в плавании, участвуют в рыбной ловле и во всякой работе. Один из наших слуг застрелил здесь тюленя.
4 октября.
Из-за плохой погоды мы не могли двинуться; узнали, что на следующий день снова кто-то придет от губернатора к послу. На обоих берегах этой реки говорят на нескольких языках: где на не-немецком, где на курляндском 24. Сегодня услыхали, что в городе издан приказ не допускать чужих из Курляндии. Пока наш корабль не в городе и не разгружен, они не хотели, чтобы мы пришли к ним в город. В субботу, после полудня, к нам опять подошел старший лейтенант Стефкен с разрешением дойти до усадьбы X. Беккера, куда мы сразу направились, но встречный ветер вновь помешал нам.
5 октября.
Рано утром, в воскресенье, мы подошли к упомянутому месту и в тот же день присутствовали на церковной службе. Река имеет с одной стороны много рукавов. Берег на той стороне, где стоит усадьба, очень низкий, на противоположной [24] стороне — высокий песчаный. После полудня я направился на лодке к усадьбе: она расположена по-голландски, постройки — по обычаям страны — из скрепленных бревен. Я видел, что дети здесь, как и в той деревне с землянками, ходили нагими, в одних лишь рубашках; взрослые тоже плохо одеты; они ни слова нашего не понимали, это странно, потому что в соседнем городе говорят по-немецки. Здесь в течение двух дней стояли 20 солдат, чтобы охранять посла, когда он выйдет на берег, но теперь они уже ушли; осталось только несколько офицеров, которые нас спросили, собирается ли посол сойти на берег, в этом случае они отправят к нему вестового; мы сказали, что не знаем его намерений.
Эти все тоже очень боялись нас, не смели близко подойти, и мы кричали друг другу издали.
6 октября,
в понедельник, некоторые из нас хотели выйти на берег купить у крестьян молочные продукты. Нам отказали в этом солдаты, находившиеся на берегу, сказав, что у них есть приказ никого из наших не пускать на берег, в чем мы скоро убедились, ибо, когда я и еще один (из наших) хотели выйти на берег немного прогуляться, нас не пустили солдаты, и мы, чтобы не подвергаться оскорблениям, сразу вернулись. Теперь на обоих берегах были солдаты, они мешали всякому допуску к нам. Вскоре после полудня двое из ратуши пришли как депутаты приветствовать посла и выразили свое сожаление, что его так долго задержали здесь, предложили свои услуги и т.п. в длинной немецкой речи по их обычаю. От нашей стороны посол ответил с такой же вежливостью и любезностью. Отчаливая, мы выстрелили три раза.
7 октября.
На следующий день мы получили разрешение выйти на берег, не подходя близко к домам. Посол отправился с целой свитой прогуляться по высокому берегу реки; солдаты следовали за нами издали. То же самое произошло и после [25] полудня. Земля здесь просторная, место высокое и сухое, заросшее вереском и кое-где соснами, домов немного, хорошо для прогулок и проветривания, что нам и предписали, так они боялись чумы. К вечеру подошли к нам несколько нидерландских купцов, с которыми мы, все оставаясь на своих судах, стоящих борт о борт, выпили глотка два, не переходя друг к другу.
8 октября,
в среду, к полудню, упомянутый старший лейтенант снова пришел к нам от имени генерал-губернатора, извиняясь, что еще не может дать нам возможности заниматься делами (т.е. выйти на берег), он предложил свои услуги расквартировать нас всех у горожан, как только кончится срок карантина; жаловался, что некоторые наши люди были в кабаке на берегу и плохо себя вели, вопреки обещанию и запрету.
После полудня погода позволила нам снова немного прогуляться по этой сухой и незаселенной земле, мы ловили рыбу и стреляли дичь. Куда бы мы ни пошли, финские солдаты шли за нами по пятам, все время отстраняя нас от немногочисленных жилищ.
9 октября.
9-го ничего значительного не произошло. Мы развлекались на берегу игрой в "метание камней".
10 октября,
перед полуднем, один человек приходил на наш корабль, предлагая свои услуги; его схватили, когда он вернулся на берег. Вскоре после полудня появился тот самый старший лейтенант, в сопровождении двух капитанов, уже не около нашего корабля, как прежде, а на корабле. Он принес разрешение входить в город со следующего вторника, где хотели нас встретить и просили подойти несколько ближе к городу. В понедельник мы могли при желании [26] отправить людей в город, чтобы все приготовить. Прием должен был состояться в понедельник, но это был такой день, когда шведы не начинают ни одного праздника или военного похода, потому что в этот день они когда-то потерпели поражение в бою.
11 октября.
В субботу погода была опять холодная, теперь каждый приходил беспрепятственно на наш корабль.
12 октября.
В воскресенье мы находились на расстоянии примерно полутора пушечных выстрелов от города. Это было удобное место для высадки, там большая площадь для размещения карет при встрече. Река здесь имеет несколько островков. Берег с одной стороны высокий, а с другой низкий, на обоих берегах луга, и хотя мы были уже вольны пускать к нам любого, и даже самим выйти на берег, они все же еще не допускали, чтобы мы заходили в дома, занятые солдатами.
13 октября,
в понедельник, опять загвоздка: старший лейтенант Стефкен принес известие, что наш шкипер флейта умер, и именно от чумы, а также, что мы ему солгали, сказав, что уже 6 недель назад выехали из Голландии: оба эти известия были неверными. Шкипер должен был сам и через своих знакомых засвидетельствовать, что он жив, и показаться лейтенанту. После этого все было налажено, но наши люди должны были до вечера оставаться с багажом около городка, прежде чем их туда впустят. Сочинили также, что мы выбросили мертвого шкипера за борт и что его тело всплыло. Погода была теперь хорошая, и для развлечения мы стали грести. Узнали, что рыбаки, многие из которых ловили рыбу вокруг нашего корабля, использовались, чтобы доносить, приходят ли к нам на борт какие-либо купцы. [27]
14 октября.
Наконец во вторник, 14 октября, когда мы уже 13 дней стояли на этой реке, нас встретили, и мы получили возможность заняться делами. После нашего выхода на берег срок стоянки опять увеличили. Если бы мы не были впущены до этого приказа, то, без сомнения, еще долго стояли бы.
Итак, в этот день точно в два часа к нашему кораблю подошли за послом две королевские шлюпки со старшим лейтенантом; шлюпки были покрыты синим сукном, и все гребцы были тоже одеты в синее сукно. После долгих речей посол, трое дворян и старший лейтенант вошли в первую шлюпку, другая часть свиты, кроме слуг, — в другую шлюпку, трубачи впереди. Когда посол сошел с корабля, сразу спустили флаг и стреляли из пушек. Швед не хотел сидеть рядом с послом, все же его удалось уговорить, но он оставил большое пространство между ними, так что посол сидел как бы отдельно.
На берег посол шел по приготовленному мосту, где его сразу приветствовал и принял барон Кроненштерн 25 с ассистентом Королевского Совета Хелмисом от имени генерал-губернатора Оксенштирны. Он говорил по-латыни длинную речь, но так тихо, что я, стоя позади посла, с трудом мог понять, на каком языке он говорил. Посол ответил по-французски. После него пришли приветствовать посла от имени Совета секретарь Кихман и советник Хилболт. Они говорили на верхненемецком языке, и им ответили на нидерландском. После них подошли двое нашей нации 26 и выступили с речью, в которой были хорошо подобранные слова и смысл. Они говорили так, чтобы слышали все. Когда они подходили, присутствующие начали ухмыляться, не ожидая ничего хорошего. Все это происходило на берегу в окружении многих людей и рижских всадников. После этого посол сел вместе с упомянутыми господами 27 в карету губернатора, которая была последней в процессии, что по правилам страны считалось почетным местом, а впереди губернатора ехала карета посла, в которой сидел шталмейстер, перед ними дворяне [свиты] в карете, запряженной шестью лошадьми, а также карета [28] второго губернатора. Перед ними еще карета с шестью лошадьми, в которой сидели другие господа из города. Перед ней карета, запряженная четырьмя лошадьми, в которой сидел наш доктор, секретарь и т.д., впереди них шли еще 13 карет, заказанных нидерландскими купцами к нашему приему; так что там были: 1 карета генерал-губернатора, 1 — губернатора, 2 — от города и 13 от купцов. Перед послом ехал телохранитель с войсковым молотком 28 в кулаке, после него наш гофмейстер 29, затем пажи, которые шли за хирургом, камердинеры и т.д. Лакеи шли вокруг кареты пешком; продвигались медленно, нас провожала большая толпа пешеходов — поляки, лифляндцы, русские, немцы. Когда въехали в город, по обе стороны стояли войска. Основная часть, не менее 200 человек, стояла в хорошем порядке на площади внутри ворот. Рынок, мимо которого мы ехали, тоже был занят солдатами, в большинстве это финны и лапландцы. Как только посол появился внутри городских ворот, дали 24 выстрела из орудий, стоявших на валах; наш корабль ответил на них.
Итак, нас привезли в предназначенный нам большой дом, в прихожую которого можно въехать в карете с шестью лошадьми, с четырьмя можно поворачиваться. Стены толщиной 6—8 футов. Стену, по-старинному отделанную деревом, украшают вместо картин оловянные тарелки: 200—300 штук едва хватает на одну комнату. Постройка грубая и бесформенная, каждое помещение имеет печь, кухня находится в передней части дома.
15 октября.
В первый день после нашего приезда старший лейтенант Стефкен пришел беседовать с послом, а после полудня его приветствовал бургомистр и Совет города Риги. По обычаю страны они принесли ему пищу и питье, но посол отказался принять. Это показалось им странным и необычным, они даже предположили, что наше правительство плохо относится к ним. Но когда посол извинился, сказав, что у нас не принято принимать дары, они остались довольны 30. То же [29] самое произошло и с графом, который прислал приветствие послу. С нашей стороны подобные приветствия были переданы ему через секретаря.
В этот день я был на проповеди и на праздновании — благодарность Богу за освобождение этого города от длительной осады русских 8 лет назад. У царя тогда было 180 тыс. человек [войска]. Ими был сожжен весь пригород, и сейчас еще видны следы их лагеря. В церкви, где слышны красивая музыка и пение, я имел возможность наблюдать за многими дамами: все одеты в самые лучшие платья, на голове ценные собольи шапки. Женщины-горожанки всю красоту вкладывают в них, так как им не разрешается носить драгоценностей; на плечах — короткие пальтишки, на длинных юбках белые передники. Другие, дворянки, одеты по-французски, у некоторых голова [убрана] по-французски, а одеты — по обычаю страны. Женщины из простонародья ходят по улице с накинутыми на голову одеялами. Люди знатные ездят в санях, покрытых искусной резьбой. На священниках во время проповеди — длинные кафтаны с воротниками и шапки. В церкви алтарь, горящие свечи и образа, как у католиков. Консистория 31 состоит из восьми пасторов, из которых один является главным интендантом и четверо занимаются мирскими делами. Городское управление состоит из четырех бургомистров, при нем полиция, суд и большое число советников. Один из четырех бургомистров представляет там короля Швеции.
16 октября.
На следующий день посол отправил нашего секретаря к графу, чтобы приветствовать его и справиться о здоровье. С той же целью старший лейтенант Стефкен пришел от имени графа к послу. Наш переводчик сегодня ездил к русскому послу, чтобы от имени нашего посла справиться о здоровье царя, но русский не посмел его принять. Вечером я посетил рижских дам; полагается поцеловать их протянутую руку, они же кивнут головой и иногда поклонятся. [30]
Каждое утро здесь большой рынок с сотнями людей: поляки, русские горожане, не-немецкие и курляндские крестьяне; продают там все. Местные крестьяне — очень бедные люди, они считают себя богатыми, если у них есть лошадь, топор, корова и лопата; они все крепостные, каждый находится под властью своего господина; это грубый народ, язык их странный, и они не понимают горожан.
Наши земляки в этот же день пришли приветствовать посла, среди них был крестьянин из Де Рейп, который живет и торгует здесь уже 30 лет. У него усадьба размером в 5 миль, в которой 100 крестьян, его рабы, обрабатывают землю и ежегодно приносят ему свою дань.
Люди из простонародья открыто, без стыда, купаются, мужчины и женщины выбегают из бань на улицу в чем мать родила и кидаются в холодную воду или обливаются ею. У людей знатных отдельные бани в своих домах, где девушки моют купающихся мужчин и женщин.
17 октября,
в пятницу, у нас снова появился старший лейтенант. Мы осмотрели 20 пушек, взятых у русских. После полудня приехал сам граф Оксенштирна приветствовать посла с большой свитой из алебардщиков, благородных пажей и слуг. Я и мой коллега проводили его от кареты до прихожей дома, навстречу послу. Мы провели всех шведов внутрь дома, и они пошли вперед, чтобы приветствовать посла и его свиту. Сидя, они беседовали больше получаса в нашем присутствии. На шляпе, перевязи и перчатках графа было много бриллиантов, его одежда была украшена позументом. Уходя, дворяне шли впереди, мы следовали за послом.
В этот день у нас рассказывали, как дешева здесь дичь. Если господин дает своему охотнику 1 фунт пороха и к тому еще и дробь, тот должен принести ему 80 штук дичи: зайцев, рябчиков, серых куропаток, глухарей и т.д., и тому это еще и выгодно, ибо он может застрелить больше ста штук.
Кто здесь грешит против правил веры, должен каяться в церкви, перед всеми, одетый в белое. [31]
18 октября,
после полудня, посол сделал ответный визит графу Оксенштирне; поехали ко двору в двух каретах. Мы все прошли вперед до малого внутреннего зала. Наверху они вдвоем беседовали, что продолжалось четверть часа. После этого посол отправился посетить жену Беккера. (NB: это было после того, как мы, уйдя от графа, снова сели в карету.) Замок — четырехугольный колосс, построенный из белого гранита [Hartsteen] 32. Он находится в запущенном виде, окружен рвом и земляными валами для защиты. Когда посол прибыл, графиня стояла со своими дамами у окна. Граф принял посла так же, как его приняли у нас (т.е. у входа). Теперь пришел приказ, что нидерландские корабли должны вместо двух стоять шесть недель в карантине.
19 октября.
После полудня, в воскресенье, к послу пришел с приветствием председательствующий бургомистр Риги. Сразу после его ухода посол поехал к нему с ответным визитом и передал ему грамоту от Их Высокомогуществ этому городу.
20 октября.
20-го были у нас двое из Совета, предлагали послу свои услуги и всякую помощь и сказали нам, что магистрат немного недоволен заглавием послания к нему: в титуле позабыли слово "Высокочтимый", тогда как со времени последней осады им [членам магистрата] пожаловали дворянство.
21 октября.
Во вторник я отправился осматривать город, в том числе водопроводное сооружение, через которое горожане из Двины получают воду в свои дома с помощью труб. Насосы, приводимые в движение лошадьми или ветром, нагоняют воду вверх в бак. [32]
В этот день посол еще посетил здешний дом холостяков 33, где мы пили из больших серебряных чарок; и пьянствуют же в этом доме! Наши имена здесь записали. Этот дом, говорят, построен 400 лет назад Артом, королем Польши, для холостяков, здешних жителей, из них некоторые являются постоянными его управителями, среди которых один является самым старшим. Дом имеет большие доходы, там едят и пьют за небольшие деньги, все в пользу горожан-холостяков. В доме много старых обычаев и правил. Это добротное здание внутри и снаружи; на фасаде фигура Мавра 34; внутри помещения — очень ценный серебряный сосуд для питья. Скамьи для сиденья и столы украшены красивой резьбой. На балке висит шкура волка, который, как говорят, убил здесь многих людей, перелезая через стены города. Говорят еще, что юноши оказывали королю Арту большие услуги во время беды, почему он им в награду и подарил это здание со своими привилегиями. Но я не мог узнать истинную правду, а также собственные их законы самоуправления; они их сами едва ли знали, хотя их очень много и они содержатся в древних письменах.. Они показывали нам и большие шпоры, длиной и шириной в пядь в диаметре, а также и оружие для рослых людей, их предков.
В тот же день я осматривал самую большую их церковь 35. Поистине, как все это похоже на католичество: перед хорами наверху изображены Страсти Господни в 9—10 плоскостях, все искусно вырезано из дерева и разрисовано; распятие находится наверху в виде изваяния больше человеческого роста. На хорах у алтаря видны сакрифиция 36, большие горящие свечи и много скульптур. Эти евангелики устраивают свои утренние и вечерние пения в церкви, женщины стоят на коленях. Мимо церкви мужчины проходят с непокрытой головой и молитвой.
Люди здесь одеты великолепно, роскошно и утонченно, так что король вынужден был назначить налог на одежду; горожанам запрещено носить на одежде серебро, золото, кружево или позумент, а женщинам — ходить с распущенными волосами. Дворяне и чужеземцы носят то, что им нравится. Несмотря на запрет, горожане вешают на себя [33] вещи, стоящие тысячи, а именно меха. Когда они выходят из города, женщины и мужчины украшаются, важно выставляя напоказ свое богатство, надевая на себя все, что они могут носить. Но, как только возвращаются в город, они все это должны снять. Питание здесь в изобилии и дешевое, особенно куропатки, зайцы, рябчики, фазаны, глухари, тетерева и т.д.
Мы чувствовали себя все очень вяло, сильно болела голова от слишком натопленных помещений, к чему мы не привыкли.
22 октября.
На следующий день, в среду, мы думали отправиться дальше, но отправка была отложена из-за плохих дорог: шли проливные дожди, и нам сказали, что если бы мы поехали, то рисковали бы здоровьем и багажом. Посол снова отправил несколько человек к московитскому послу передать привет и справиться о его здоровье, однако тот вновь передал, что не может нас принять; а я думаю, что он не смел с нами беседовать, потому что на это у него не было приказа и это могло быть истолковано в дурную сторону. Без приказа они ничего не могут сделать, даже самое малое.
Когда я в тот день для развлечения пошел гулять, то увидел на полях кости сотен убитых, непохороненных русских, ямы, полные трупами, многие едва покрытые землей. Это осталось от недавней осады города, во время которой сам царь с войском около 200 тысяч человек находился под Ригой.
28 октября.
Мы поехали со всей нашей свитой посмотреть большую рыбную ловлю на реке Двине. Участвуют несколько сотен лодок; рыбу гонят сверху вниз по течению на несколько миль, ударами и всплесками по воде, и здесь ее ловят целыми косяками. Этот способ рыбной ловли применяется один раз в году для всех, кто хочет в этом участвовать. [34] Охота здесь тоже разрешается всем. Там, где рыбаки собирались и поднимали свои сети, находилось дворцовое имение, нечто вроде поместья. Там стояли рядом 3—4 деревянных отапливаемых домика; некоторые служили спальнями, другие складами для хлеба, который здесь сушили и собирали, третьи — стойлами для скота. Погреба стояли прямо в поле и открывались через люк; кухня такого же типа, покрыта и огорожена ветками и кустами. Это место называют Девичий двор; здесь работают более 100 крепостных крестьян, которые, по обычаю страны, все, вплоть до детей, обязаны выполнять всякую работу для местной власти или для владельца; без разрешения они не могут сделать и шага, не имея никаких личных прав. Каждый знает, сколько он должен принести продуктов, в зависимости от количества земли и членов семьи. В определенное время они должны явиться на барский двор, послать слугу или прислугу; девушек обычно сажают за прялку. Самым богатым считается крестьянин, у которого большее количество детей, если он может их удержать у себя, ибо господа имеют власть торговать ими и продавать их. Во время уборки урожая эти крестьяне работают день и ночь почти без сна, подремав только час или полтора; это мне кажется достойным удивления. Считаются богатыми те, у кого собственная лошадь, корова, плуг и топор, этим они могут обойтись и все устроить. Это народ вороватый, одеты очень скудно и бедно, носят обувь из коры и т.п. Если их не держать в такой бедности и подчинении, они выйдут (из повиновения. Господа имеют право распоряжаться жизнью и смертью своих крепостных, что в Курляндии еще часто практикуется; но все же их права более ограничены, чем это было в Древнем Риме.
Здесь сами господин и госпожа угощали нас пищей и напитками. Госпожа сидела во главе стола и всем раздавала угощение; ели из маленьких блюдечек и тарелочек; кисловатое вино с сахаром и пища — все приготовлено по их обычаю, всего было в достатке.
Мы проехали мимо покинутого русского лагеря: это большое пространство более получаса езды в окружности, [35] огороженное бруствером и сухим рвом; посередине — небольшая речка, видны еще два кладбища и большие кучи костей убитых. Здесь стоял сам царь и с ним около 200 тысяч людей, еще было видно, где стояла его палатка.
29 октября.
Я был на рижской свадьбе, или хоогтейт, как они говорят. Все там происходит совсем по-другому, чем у нас. Невеста и жених без встречи или приветствия сами по себе приходят к дому гильдии, где празднуют свадьбу. Так же приходят и все гости, отдельно мужчины и женщины. Когда все соберутся, происходит бракосочетание молодых в свадебном зале. После длинной проповеди священник в плоской шапке и ризе с воротником надевает молодым кольца, соединяет их руки и женит их, при этом долго поет и благословляет их словами и жестами. После этого все садятся за стол, мужчины вверху, а женщины внизу стола, в соответствии со своим положением. Пищу подают на маленьких блюдечках, пиво — в кружках, вино — в кубках. И так сидят до вечера. Музыканты меж тем не сидят без дела; затем ведут на танец невесту, украшенную венцом из ценных камней. Она танцует первой, что происходит по польскому обычаю: мужчины следуют впереди, женщины — за ними, держа их за руки; одна пара тянет за собой другую, и так семенят по комнате друг за другом, без особого искусства. Кто выглядит в танце наиболее чопорно и скромно, тот, считается, и танцует лучше, чем они все очень гордятся. Женщины стоят вместе в углу, а мужчины тем временем пьют. Ухаживать, а тем более целовать женщин, не позволяет обычай. Когда кто захочет танцевать, он выбирает одну и, окончив танец, приводит ее туда, откуда взял. Мужчины сидят за маленькими круглыми столиками, вроде треножников, перед ними стоят напитки, и каждый пьет, когда хочет. После этого невеста и жених с гостями уезжают к своему дому. Там снова танцуют и едят, и до рассвета чета не ложится в постель. Но перед этим отец невесты передает жениху его любимую с важным видом, речью и увещеванием, [36] пожеланиями и тому подобным, а жених ему отвечает. Музыканты встают и прерывают речь, часто прямо на середине. Люди здесь так великолепно празднуют свадьбы, что иногда треть, да даже половину своего добра тратят на это. Здесь два общественных свадебных дома: один для большой, другой для малой гильдии 37.
30 октября.
Наш шталмейстер 38 отправился в Псков, чтобы сообщить о приезде посла. Ночью сгорел дотла великолепный дом; здесь хороший порядок при тушении пожаров.
31 октября.
Главные из наших, по обычаям страны, были приглашены на праздник официальным напечатанным письмом. Мы узнали, что дороги к Пскову хорошие.
1 ноября.
На следующий день Совет прислал послу письмо для Их Высокомогуществ, но ввиду того, что титул был составлен неправильно, оно не было принято; это звучало так: "Его наисветлейшим, великомощным штатам Голландии и Западной Фрисландии". NB: об этом я с городским секретарем крепко поспорил. Все было приготовлено к выезду.
Город Рига, по-моему, окружен восьмью больверками, очень высокими и укрепленными оборонительными палисадами, с валами, перекладинами и т.д. На наружной части каждых ворот находится оборонительное сооружение; здания некрасивые, улицы застроены без порядка, дома большие и неуклюжие; фасады тяжелые, кирпичные, окна такие, как у нас в стенах пивоваренной, с телегой и лошадью можно въехать прямо в дом. Комнаты отапливают, каждая с двойными дверями, чтобы сохранять тепло; на стенах блюда вместо картин.
Город имеет шведскую, немецкую и латышскую церкви; все эти великолепные здания покрыты медью; одна из них [37] имеет очень высокую острую башню 39. Внутри они разукрашены по католическому обычаю; священники, которые здесь участвуют в управлении, в ратуше, ходят одетые в пышные рясы и носят плоские шапочки. Один из них — главный управитель или епископ; у них большие доходы. Здесь лютеранское богослужение, свои заутрени и вечерни, поют и молятся внешне набожно; когда после проповеди произносят "Отче наш", пастор уходит, и каждый молится про себя, затем поют, играет орган. Мужчины выходят первыми, а женщины остаются еще молиться, каждый уходит, когда захочет. Этот город имеет Латинскую школу; здесь была и гимназия, но по недостатку учеников она теперь закрыта 40.
Мне кажется, что город имеет 4 наземных и 5 водных ворот. Каждый вид судов имеет свою стоянку или пристань. Голландцам отведено самое большое место. В городе высокая старая пороховая башня, теперь пострадавшая от русских. Ратуша не стоит своего названия; когда собирается Совет, закрывают рынок. Управление города состоит из бургомистров, советников и старейшин 41. Четыре тысячи солдат находятся в гарнизоне от имени шведской короны. Здесь резиденция генерал-губернатора Лифляндии и губернатора 42.
Здесь жесткие порядки: впрягают людей рядом с животными в телегу с навозом. Народ очень корыстный и торгашеский, друг другу не доверяют. Если покупают сапоги, то сапожник держит один сапог, пока не получит деньги. О вкусной пище и питье они очень заботятся, до мелочей; что касается одежды, то они потеряли бы всякую меру, если бы сверху за этим не следили. Ни один купец не должен носить кружево, белые чулки или серебро; так же и женщины, которым запрещено носить распущенные волосы. Дворяне, солдаты, иноземцы носят что им угодно. Надо отметить, что когда купец выезжает [из города], он роскошно одевается, как бы выражая этим свой протест, назло дворянству; это. им разрешается. Женщины ходят в церковь одетые по-особенному: в трех пальтишках, надетых одно на другое, — верхнее из соболя, которым замужние женщины покрывают и голову. У них всякого рода рыба, идущая в пищу: караси, карпы, судаки, странный угорь, мелкая сельдь и такие же [38] рыбы, как у нас. Много мяса и дичи: глухарь, серая куропатка, рябчик и тетерев. Люди говорят здесь на разных языках: некоторые горожане говорят только на латышском языке, другие — на верхненемецком, третьи по-рижски, т.е. на нижненемецком, самые знатные говорят на этих трех языках. Бани здесь тоже в обычае. Молодые люди обоих полов общаются иначе, чем у нас; здесь существует обычай, по которому летом целые семьи, все вместе, молодые и старые, уезжают к крестьянам развлекаться. Ночью старые спят вместе, так же и молодые, они лежат все рядышком, то юноша, то девушка. Однако одна старуха ночью караулит, чтобы не совершилось греха. Это называется выезжать, чтобы "лежать в рядах". В городе очень много лошадей, они имеются у каждого горожанина. В обиходе монеты — риксдальдеры, польские гульдены, серебряные шиллинги, марки и т.д. Барки и повозки очень простые, первые все низкие, вторые — едва 2 фута высотой, все сделаны без железа.
4 ноября.
К послу пришли голландские купцы [живущие в Риге], которых обидели: они просили, чтобы посол выхлопотал у генерал-губернатора для них свою церковь. Несколько дней они не появлялись, пока посол их не пригласил, чтобы поговорить о своей поездке. После полудня посол простился с генералом, который в свою очередь на следующий день пришел в дом посла прощаться. Теперь купцы снова пришли поговорить с послом о своем деле, но для них ничего не было сделано. Когда я увидел парад солдат и удивился, почему ни у кого из них нет ружья, мне сказали, что их отняли, чтобы не было баловства на улицах. Эти воины, получая мало денег, часто начинают воровать и грабить. Мы отправили наш багаж вперед, примерно на 50 повозках.
6 ноября.
Депутаты Совета пришли прощаться с послом.[39]
7 ноября.
Мы выехали из Риги, нас проводили члены Совета и несколько человек от имени графа, присланные с каретами. Посол сидел в карете графа, вокруг ехали и шли его слуги. Нас провожали также несколько человек верхом, дворяне и горожане. Свита посла ехала перед его каретой. Как только мы очутились за воротами, сразу дали залп из пушек. Нидерландские купцы нас проводили не так, как встретили. NB: на расстоянии получаса езды от города нас оставили провожатые после надлежащего прощания, и мы ехали через горы и леса еще 4 мили 43, остановились, не доехав полмили до реки А 44. Лес здесь и до самой Москвы состоит из сосен и елей, ими и удобряют землю: дерево сжигают, и зола служит удобрением; когда земля истощается, она снова заращивается лесом. В деревушке Нойермюлен мы переехали рукав Двины. Там стоит старый замок, который я наспех срисовал; там же с нами попрощались наши последние друзья. Здесь я видел двух медведей, которые очень забавно танцевали в такт звукам труб. Мы еще прошли мимо озера под названием Белое. Остановились ночевать в Ионкерсгофе 45. Дворы у дворян здесь все из дерева, низкие, дома из 2-3 комнат. В тот день мы ехали около 6 часов.
8 ноября.
На следующий день отправились в 9 часов и спустя полчаса проехали мимо реки А, здесь я срисовал ее волок. Она впадает недалеко оттуда в море 46. В тот день мы квартировали на 3 мили дальше у одного дворянина по имени Вольф. Эта земля заселена редко, дома встречаются кое-где, церквей очень мало, почти все дворяне живут в провинции, занимаются земледелием.
9 ноября.
На следующий день мы уехали от Вольфа в 10 часов и за 7 часов проехали 3,5 мили через горы, долины, пустоши, леса. Мы остановились под горой, среди высокого соснового [40] леса, на постоялом дворе, вблизи реки Брасле 47. Здесь уже попадались бревенчатые мосты 48. Было любопытно видеть, как наши возчики устроили лагерь из подвод, зажгли большие костры, у которых они ночью вместе с лошадьми легли спать под дождем и ветром. Место ночевки было очень скверное: нам дали нарубленную солому, отнятую у свиней, наши лошади и скот не получили корма; харчевни имеют здесь только одно помещение, куда мы все втиснулись.
10 ноября.
Продвинулись только на одну милю, и то за 2 часа; сделали остановку, потому что дальше не было вблизи жилья. Место, где мы ночевали, они называли Большой Рооп, но оно немного лучше прежнего. Здесь находятся два замка 49, на расстоянии пушечного выстрела друг от друга, один на этом, другой на том берегу реки. Больший замок расположен на горе, прежде он служил укреплением. Одна его половина спускается к реке, а другая половина — это крепость; забавно видеть крепость наполовину сухую и наполовину мокрую от высокого водопада. Здание построено частично из кирпича, частично из выжженных изразцов; позади него — старая разрушенная церковь, как показано на моем рисунке. Через два дня владелец этого замка собирался хоронить своего сына, тело которого уже год стояло на земле. В знак траура о нем ежедневно звонят колокола. NB: о похоронах дворян здесь. Другой замок стоит тоже на выступе, ho не в таком хорошем состоянии и не так укреплен, как первый, что и видно на моем рисунке.
11 ноября.
Мы уехали за 3 часа до рассвета из Роопа по непроезжим дорогам и пустошам. Из-за множества болот и неудобства от бревенчатых мостов много наших подвод опрокинулось и получило повреждения. Это опасные места, особенно для лошадей, так как мосты — это уложенные сплошь деревья, которые местами сгнили; из-за них провалилось несколько [41] наших лошадей. Квартира наша была в очень плохом трактире, где мы должны были ночевать под зерном на земле у дымового отверстия. Мы приспособили палатки и шалаш из веток и зелени как кухню и жилье для слуг; ночью, в 4 часа, начали топить печь, чтобы нам всем согреться. Этот трактир принадлежал одному шталмейстеру. По пути в течение этого дня мы встретили мало селений и ни в одном не было более шести домов. Молодые женщины одеты почти как мужчины: в шапках, белых плащах и обуви из коры. В этот день мы продвинулись всего на 3 мили, так как в пути мы должны были сами делать мосты.
12 ноября.
Продвинулись на 4 мили до городка Вольмар. Посередине пути мы остановились в харчевне под названием Паткилс у речки или ручья. В четверти часа езды до города нас встретил комендант замка в Вольмаре, который при нашем появлении приветствовал Его Превосходительство [посла] пальбой из пушки. В замке нам предоставили квартиру. Это был третий замок, что мы встретили в пути, и еще оставили в стороне три замка, построенных неким отцом для своих трех сыновей. Замок в Вольмаре 50 довольно большой, построен почти треугольником из кирпичей; план его я набросал наспех (так как это не позволено). Он сильно разрушен: внутри ничего нет, только развалины, кроме одного крыла, где живет комендант, сохранились также внешняя стена, вал и ворота. По случаю того, что здесь при странных обстоятельствах погибла одна из лошадей, нас хотели уверить, что это дело злого духа этого замка, который всегда показывается в виде коменданта, и то поражает караульного, то таскает кого-нибудь за волосы, то убивает животных и т.п., в этом солдаты и местные жители усердно старались нас уверить. Здесь же в тюрьме находилась старуха, которая слыла колдуньей; я говорил с ней, но она толком ничего мне не хотела рассказать; говорили, что она не тонет в воде, — спустя некоторое время ее сожгли. [42]
Этот замок служил прежде жилищем епископов, от него там еще сохранились останки. Прежде весь город и окрестные земли были им подчинены, теперь же все это является владением графа Оксенштирны, подарено ему короной, может давать доход около 50 тысяч риксдальдеров в год. Размер владений [графа] почти равен территории города Мёйдена [в Голландии], но постройки здесь хуже. Дома покрыты землей, деревом, а некоторые черепицей. Город имеет двое ворот; одна сторона его смотрит на [реку] А. Замок стоит в конце города, как показывает мой рисунок. Его охраняет команда из крепостных финнов, они подарены замку, чтобы навечно со всеми своими мужскими потомками служить здесь солдатами. Ох и велика же их зависимость!
Церковь довольно хорошо построена, по обычаям страны. Здесь я присутствовал на молении, но с какими церемониями и суеверием они его совершают! Сперва поют, затем молятся, снова поют громко молитвы, то поют, то говорят. Священник поворачивается к алтарю и спиной к народу, пока те молятся, а потом крестит и благословляет их. Еще я увидел там крещение и заклинание дьявола. Служба происходит на латышском и немецком языках. Крестьянки приходят в церковь в вышитых шапочках, набросив на себя одеяло, как бы в пальто. Когда мы здесь веселились, палили пушки, — на каждый глоток вина по два выстрела, а всего выстрелили более 100 раз, это вызвало большой шум в маленьком городке. Эти замки обслуживаются окрестными крестьянами, которые там по очереди отрабатывают барскую службу: укладывают сено в стога, прядут и выполняют любую работу, какую им приказывают. Над ними надзиратель, который часто и весьма ощутимо напоминает им об их долге. Говорят, что здесь еще действует древнее право хозяина на первую ночь невесты.
16 ноября.
Воскресенье, мы здесь приняли причастие, вместе с комендантом Ван де Бруком и его женой — голландцами. Кладбище находится вне городка, ров со стороны берега [43] был бы сухим, если бы не маленькая речка. Наш пастор крестил здесь ребенка. Я видел, что местные жители в своей церкви тоже причащались: они употребляли облатки, которые пастор клал им в рот, после того как он сам перед алтарем прикладывал губы к чаше. Церемонии, хотя и лютеранские, у этих латышей странные: они постоянно крестятся и кланяются, как мужчины, так и женщины. Я видел, как две пары венчались, церемонии похожи на наши, каждый по желанию давал пастору деньги или серых куропаток, рябчиков. Мужчины, как и многие женщины, одеты в белые кафтаны, головы некрасиво острижены; кружевные шапки декоративной работы неплохо идут девушкам, они сделаны из листвы, мишуры, соломы, тряпок, перьев, мха и т.д. Теперь здесь был сильный мороз и шел снег.
17 ноября.
Понедельник, мы уехали из городка Вольмар; пушка палила 16 раз. Некий военачальник со своими всадниками провожал нас одну милю за город. Некоторые из наших поссорились с ними, разгорелся спор, но кончился полюбовно. После трех миль пути мы приехали в трактир, названный по имени хозяина, господина Стренсена. Шел довольно сильный снег, и у лошадей под копытами были комья снега, что затрудняло езду. Я уже два раза падал вместе с лошадью. Нам встречались выдолбленные деревья, которые здесь служат ульями. Мы узнали, что здесь опасно, почему мы удвоили караул и снабдили охранников патронами.
18 ноября.
На следующий день мы продвинулись на 5 миль лесом. Странно, что на этой дикой земле встречается так мало зверей, хотя, говорят, что их там много. Теперь нашей квартирой был трактир Кагера. Здесь я опять упал вместе с лошадью. Командир Вольмара проводил нас до половины пути. Теперь уже показалась река А.[44]
19 ноября.
Мы проехали три мили, одну милю по таким же голым местам, как и прежде, две остальные — через лучше устроенные и заселенные земли, до постоялого двора Вал. Здесь говорят на другом языке, похожем на финский 51, а люди в предыдущем трактире его не понимали.
20 ноября.
На следующий день мы проехали только две мили. Квартировали у ротмистра Укскойла. Переехали на плоту через ручей, названный по своей окраске "черный". Я видел здесь суденышко, похожее на американское каноэ, которым и управляют так же. Молодые крестьянки очень бедно одеты, на них наброшено только одеяло, ноги обвязаны корой, голова острижена, как у норвежских крестьян, круглая, как будто голая. Когда они собираются вступить в брак, они сбрасывают рубаху, которая длиной не ниже пупка, несомненно, у нас тысячи людей приняли бы их за мужчин.
Здесь нам впервые встретилась группа польских купцов. Сегодня был день, когда медведи впадают в спячку на 6 месяцев, чтобы отдыхать, и только сосут свою лапу. Это послужило причиной разных толков о них: два дня назад они утащили с верфи красивую собаку. Много рассказывали об их проделках, как они нападают на животных и людей. Из-за них в этих местах было небезопасно.
21 ноября.
Прошла ночь, и наступило 21 ноября; мы продвинулись на одну милю по высокой сухой дороге, а дальше на две мили тянулось болото, где многие из наших подвод опрокинулись. Ночевали мы в трактире, никогда еще не было так плохо, как здесь: наши лошади должны были стоять на открытом воздухе, а мы все расположились в маленькой дымной комнатке. Майор Хем был здесь управителем. [45] Следует знать, что все трактиры в этой стране принадлежат дворянам, которые берут себе все прибыли. Простые люди в Эстонии, как и в Лифляндии, все крепостные, но их здесь содержат лучше, почему эта страна и больше заселена.
22 ноября.
Снова прошла ночь, и мы проехали 4,5 мили до двора Бранта мимо высоких гор, холмов и многих стоячих вод 52. Остановились у подножия горы на озере Корсел. Сегодня мы снова встретили много польских купцов. Этот двор был лучшим пристанищем за весь наш путь. В нем было много отдельных помещений, одно из них служило мельницей, другое — хлебным амбаром, третье — винокурней и т.п. Водку перегоняют из овса, пшеницы, ячменя, ржи и т.п. Эти зерна варят все вместе, затем пропускают пар через перегонную трубку, проточная вода охлаждает трубы, отчего спирт опускается, что, по их словам, дает больше спирта. Здесь ловят медведей, загоняя их в большие ямы.
23 ноября.
Мы прибыли в добром здравии в замок Нивен-Хойзен 53, нас сопровождали старший лейтенант Стефкен и два лейтенанта 54, которые помогали нам во всем пути. Теперь мы узнали, как обстояло дело с нашим приемом: русские, из боязни чумы, заняли все проходы, чтобы мы не прошли в их страну. Воевода Пскова не решался открывать письма посла, не подпускал к себе близко и наших посланцев: когда он разговаривал с ними, то между ними зажигали костры, а письма окуривали. Он требовал письменное свидетельство о том, что мы здоровы и что в Риге мы спокойно ходили по улицам, что и было сделано. Их же уверили, что большая часть свиты умерла в Риге. Сегодня мы прошли одну милю верхом. При нашем въезде палила пушка. Замок — это очень старая постройка, сделанная еще рыцарями-крестоносцами 55, на его стенах заметны кресты. Замок стоит на высоте, [46] валы сухие. Прежде чем добраться до замка, переходят через маленькую речку. В замке устраивают службу в маленькой церквушке. Здесь хранится лук, из которого много лет назад был поражен один великий князь. По легенде, замок был осажден 10-тысячным войском, а когда осажденные собрались сдаваться, они помолились, затем еще раз выстрелили и попали как раз в царя [князя]; поэтому они и освободились 56. Замок очень разрушен, как обычно разрушены замки в этих морских районах, раньше их было 150. В гарнизоне 25 шведов из Скопена, русские посты находятся на расстоянии не более выстрела от замка, и оттуда можно бросить в Россию камень.
Две недели мы потратили на этот путь. Рано утром мы сели на лошадей и не слезли, пока не добрались до ночной квартиры. Там мы разбили лагерь из подвод, около которого сами несли караул. Наши русские и латышские возчики зажгли костры, легли около них, набросили на себя снятую одежду и спали так, несмотря на мороз, дождь или снег. Они питаются хлебом с водой. Лифляндия — это как бы сплошной лес, в большинстве сосновый, через одну-две мили встречается дом или грязный трактир. Крестьяне живут бедственно: пашут для господина, а о своей жизни говорят:
"Я лифляндский мужик,
Жизнь моя отравлена,
Полезу я на березу,
Вырублю из нее седло и повод,
Свяжу обувь лыком,
Наполню своему юнкеру шкаф,
Отдам пастору долг
И ничего не знаю про Бога и его слово",
из чего вкратце можно судить и об их жизни. Хотя здесь резкий холод, эти крестьяне не мерзнут, у них есть одежда и бани, моются два раза в неделю.
Находясь в замке, мы ежедневно ждали, что скоро за нами приедут, ждали известий из России, но нам отвечали, [47] то — что большой господин приедет за нами, но еще не явился, то — что боярин приедет нас приветствовать, или — что подводы 57 уже готовы. Однако ни тот ни другой не появлялись. Однажды прислали крестьянина к послу с просьбой, чтобы он не писал в Москву, а все адресовал бы князю 58, который находился на границе для поддержания порядка. Мы написали ему, что если он не хочет пропустить нас в Псков, то пусть лучше скажет; в свое время на это будет жалоба Его Величеству, и что дорога обратно была тоже еще открыта. Очевидно, они уже получили приказ принять посла, но из-за боязни чумы мешкали возможно дольше; это видно было из того, что они говорили с нами только через костер и обкуривали наши письма.
На границе стояла стража из крестьян, которые нас всегда задерживали, когда мы, прогуливаясь, хотели пойти в их сторону, спрашивая каждого, откуда идет и куда. Стража располагается примерно в получасе ходьбы от замка, оттуда был слышен барабанный бой и команды. Около места караула лежит небольшой круглый камень, который они называют Теплым. Назван он так потому, что поляки, когда пытались вытащить пограничные столбы Лифляндии 59, стреляли горячей пулей, чтобы определить расстояние, на которое хотели переместить столбы [к востоку]. Русские считают свои границы проходящими около замка, т.е. граница — это речушка, омывающая замок, она проходит несколько ниже, через деревню [Мегетситс], поэтому деревня полурусская, полулифляндская; как пограничная речка она известна на всех картах. По поводу этой границы часто бывают большие споры. Недавно, когда русские собрались принять некоего князя у себя вблизи замка, им заявили, что откажут в этом, если они явятся с оружием, но если безоружными, — то разрешат. Немногочисленное население, живущее вокруг замка, из которых нет знатных на расстоянии 6 миль в окрестностях замка, говорит только на финском и русском языках. Лук, о котором говорилось [выше], высотой 5 футов, очень тяжелый и сделан из толстого слоя рыбьих костей, положенных друг на друга. Железяки, с помощью которой лук натягивали, — нет. Когда 8 лет назад русские заняли [48] замок 60 и один из них спросил, почему этот лук должен был висеть рядом с другими, никто не посмел ему сказать, что из этого лука 300 лет назад было поражено сердце их царя [князя] и что здесь празднуют этот день. Тогда русский забрал это железо и подковал им своих лошадей, а остаток бросил.
Пока мы находимся в Лифляндии, я еще скажу, что вся страна вместе с крестьянами подарена шведской короной ее фаворитам и что у нее здесь ни фута земли собственной, но summum imperium [вся власть] остается за нею, и она взимает дань. Все эти фавориты и любимцы живут в деревнях, в своих имениях, в простых бревенчатых домах, у них мало или почти нет домашней утвари, кроме сундука, стола, стула, скамьи и ружья; русские во время войны разорили их добро. Пьют они здорово, часто вместо вина пиво. Крестьяне живут далеко друг от друга; на вид они сухопарые и костлявые, их пища — простой хлеб, питье — вода, а также и пиво из хмеля и ячменя. Это люди дурные, вороватые, чему было у нас несколько примеров, впрочем, они простые и простоватые. На ярмарках женщины украшаются цепями из монет, бус и рожков, которыми они себя обвешивают, и голову обматывают украшениями; одежду надевают белую. Лица у обоих полов неприятные, бледные и морщинистые. Молодежь ходит с непокрытой головой. Скот такой же, как у нас. В лесу есть тоже волки, медведи, лисы и лоси. В одиночку ездить опасно, особенно ночью: только за два дня до нашего приезда у одного жителя волк среди бела дня утащил нескольких его собак. Язык содержит много греческих и латинских слов: do — я даю, theus — бог, tu es pecus — я устал, gramma — письмо. Детей часто не крестят до 2-3 лет из-за того, что мало священников, и по небрежности крестьян.
(пер. В. Г. Трисман)
Текст воспроизведен по изданию: Николаас Витсен. Путешествие в Московию. СПб. Symposium. 1996
© текст - Трисман В. Г. 1996
© сетевая версия - Тhietmar. 2003
© OCR - Halgar Fenrirsson. 2003
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Symposium. 1996

Комментарии
1 Собственноручная подпись Н. Витсена.
2 "Борзая" — военный корабль "Winthont". Капитан — Антон де Марре. Об этом судне Витсен писал в своей книге "Древнее и современное судостроение и судовождение" (Witsen N. Aeloude en Hedendaegsche Scheepsbouw en Bestier. Amsterdam, 1671).
3 Бакштаг — косой попутный ветер.
4 Флейт — трехмачтовое транспортное судно XVII в.; на таком судне находились часть свиты посольства и багаж.
5 В эту ночь, во время собачьей вахты...— Т.е. с полуночи до 4 часов утра.
6 Остзее — Балтийское море. Далее в тексте дается современное название.
7 ...мимо... острова Амак...— В 1516 г. группа голландских крестьян переселилась по приглашению на этот датский остров; их потомки живут там и сейчас.
8 Курт Сивертсен Аделаар (Curt Sivertsen Adelaer) — датский адмирал норвежского происхождения, родился в 1622 г., недолгое время состоял на морской службе в Голландии, затем много лет служил в Венеции. В 1663 г. был назначен адмиралом Датского флота, после чего занялся его преобразованием по голландскому образцу. Умер в 1675 г. Фамилия "Аделаар", под которой он в 1666 г. был инкорпорирован в датское дворянство, добавилась к его имени во время его службы в Голландии. Слово "adelaar" по-голландски значит "орел": Курта Сивертсена так прозвали за то, что он умел водить суда по морю с необыкновенной скоростью. С Николаасом Витсеном Аделаар был знаком, поскольку, служа в Голландии, часто бывал в доме его родителей. См.: Bruun Chr. Curt Sivertsen Adelaer. Kjobenhavn, 1871; а также письма Н. Витсена 1714—1716 гг., опубликованные И. Ф. Хебхардом (Gebhard J.F.jr. Het leven van Mr. Nicolaas Comelisz Witsen. Utrecht, 1881—1882. P. 410, 446).
9 Pomme — т.е. Ренне (Rцnne) на западном побережье о. Борнхольм (Bomholm); на голландских картах XVI и XVII в. часто обозначался также как Роттюм (Rottum).
10 Замок Хаммерсхус (Hammershus) на северо-западной оконечности острова Борнхольм; в средние века был яблоком раздора между датскими королями и архиепископом Лунда (Lund). В XVII в. служил государственной тюрьмой. В настоящее время от замка сохранились руины — едва ли не самые грандиозные во всей Скандинавии.
11 Курляндское герцогство возникло в XVI в. на территории современной Латвии.
12 Имеется в виду мыс Домеснес (Domesnas).
13 Дуна — Западная Двина (Даугава); далее в тексте — Двина.
14 Лифляндией называлась область Прибалтики между Рижским заливом, Псковским озером и Западной Двиной. В XIII в. была захвачена немецким орденом меченосцев. После Ливонской войны 1558—1583 гг. отошла к Польше, затем, в 1621 г., — к Швеции, а в 1721 г.— к России. (Прим. Р.И.Максимовой.)
15 Витсен слегка запутался в том, где проходит граница между Курляндией и Лифляндией. Сначала он говорит о Лифляндском побережье до мыса Домеснес, а позже утверждает, что Лифляндия начинается у этого мыса. На самом деле граница находилась немного западнее Риги.
16 Здесь же в проливе... — Имеется в виду Ирбенский пролив.
17 Остров Русел — современное название Сааремаа.
18 Остров Руно, на русских картах — остров Рухну (в Рижском заливе).
19 Дунамунда — крепость, построенная в XVII в. на левом берегу Двины.
20 Когда русские 9 лет назад... его осаждали. — В 1656 г. (т.е. не девять, а восемь лет назад, как это и сказано в записи от 15 октября) царь Алексей Михайлович безуспешно осаждал Ригу. Сам город и большая часть Лифляндии были в 1621 г. завоеваны у Польши шведским королем Густавом II Адольфом (Gustaaf Adolf).
21 Вероятно, подразумевается знаменитая фарфоровая пагода в Нанкине, построенная в 1411—1430 гг. и разрушенная в 1856 г. во время тайпинского восстания. См.: Wells Williams S. The Middle Kingdom. London, 1883. 1. P. 102.
22 Шведский генерал - губернатор Лифляндии — Оксеншерна (Oxenstierna).
23 Имеется в виду картина Якоба Иорданса в тогдашней ратуше, нынешнем Королевском дворце в Амстердаме. Картина называется "Заключение мира", написана около 1662 г. Входила в серию из восьми полотен, изображающих эпизоды освободительной борьбы батавов против римлян. Первой в этой серии была картина Рембрандта "Заговор Юлия Цивилиса, или Трапеза". Полотно Иорданса, посвященное заключению мира между Цивилисом (Civilis) и Цереалисом (Cerealis), воспроизводится в книге Ван де Ваала (Van de Waal Н. Drie eeuwen vaderlandse geschied-uitbeelding 1500—1800, een iconologische studie. 's-Gravenhage, 1952. Deel 1. P. 225, 226).
24 Под "курляндским языком" ("Coerlants") подразумевается курляндский вариант латышского, под "не-немецким" ("Onduyts") — вероятно, южнолифляндский вариант латышского; между этими двумя вариантами имелись значительные диалектные различия. Однако не исключено, что в данном случае Витсен "не-немецким" называет ливский язык, родственный финскому. В записи от 16 октября также не вполне ясно, употребляет ли он слова "не-немецкие" и "курляндские" (крестьяне) в качестве синонимов или нет. Адам Олеарий пишет об обитателях Риги, что они "кроме немецкого, пользуются курляндским и литовским языком". Иохан Арнолдс ван Бранд (Johan Arnolds van Brand) различает пять языков, на которых разговаривают в Лифляндии: 1) ливский, 2) латышский, или курляндский, 3) эстонский, 4) немецкий, 5) шведский. Если исходить из такого перечня языков, то правильнее будет считать, что Витсен под "курляндским" подразумевал латышский, а под "не-немецким" — ливский язык.
25 Барон Кроненштерн — военный комиссар от короля Швеции.
26 ...двое нашей нации...— Нидерландские купцы, жившие в Риге.
27 Т.е. с бароном Кроненштерном, Хелмисом и Стефкеном.
28 ...с войсковым молотком... — С молотоподобным войсковым оружием. {Правильнее было бы – с боевым молотом. Хотя, это лучше, чем "медвежья алебарда" — HF}
29 Гофмейстер — дворецкий.
30 Это правило было установлено специальной резолюцией Генеральных Штатов от 1651 г.
31 Консистория — учреждение при архиерее с церковно - административными и судебными функциями.
32 Замок генерал - губернатора — старый замок немецкого ордена в Риге, построен в 1330 г. В конце XV в. был снесен, а в середине XVI в. вновь отстроен.
33 Дом холостяков — дом гильдии Черноголовых, основанной еще в XIII в. как общество неженатой купеческой молодежи, избравшей своим патроном мавра. Св. Маврикия (отсюда название "Черноголовые"). Дом гильдии был разрушен немецко-фашисткими оккупантами в 1941 г.
34 Скульптурное изображение святого Маврикия. В ПРН (466—472) указывается, что фигура святого Маврикия находилась справа от входа, а верхнюю часть фасада украшал бюст короля Артура.
35 Домский собор, или Марией Кирхе, — старейшая церковь Риги, построена в начале XIII в.
36 Сакрифиция — жертвоприношение. В данном случае употреблено в смысле — дарохранительница.
37 Большая гильдия — купеческая, малая — гильдия ремесленников.
38 Шталмейстер — старший конюший.
39 Вероятно, имеется в виду Петри Кирхе; ее башня вскоре после посещения Витсеном (в 1666 г.) обрушилась. Впрочем, Домский собор тоже имел в ту пору высокую остроконечную башню.
40 Витсен имеет в виду Академическую гимназию, которая была создана на базе старших классов Домской школы в 1631 г.; прекратила свою деятельность в 1656 г. и возобновила в 1678 г.
41 "Старейшины" гильдий, с 1604 г. числом не меньше 63, могли участвовать в Совете городского управления.
42 Губернатор — от имени короля Швеции.
43 Немецкая миля составляла 1/15 меридианного градуса. В результате измерения градуса Снеллиусом (Snellius) в 1617 г. было установлено, что одна немецкая миля равна 1900 рейнландским рутам. Позднее было обнаружено, что немецкая миля составляет 7407,4 метра. Однако Витсен, как то явно следует из его книги "Северная и восточная Тартария" (Witsen N. Noord en Oost Tartarye... Amsterdam, 1692. D. II. P. 812), продолжал придерживаться данных Снеллиуса и после 1669—1670 гг. Так что для него 1 немецкая миля равна 7157,3 метра.
44 Река А — современное название — река Гауя.
45 Йонкерсгоф — у Витсена — jonkere hoff, в Verbaal (168) — vrouwe Hillekens. Возможно, это местечко недалеко от Риги.
46 Ома впадает недалеко оттуда в море... — Т.е. в Рижский залив.
47 Река Брасле — рукав реки А.
48 По-голландски knuppelbrug — мост из грубо обработанных стволов деревьев. Слово происходит от верхненемецкого Knuppelbrucke. Хутерис описывает такой мост следующим образом: "...мы сочли, что хуже этого моста быть не может, что даже мост, по которому проходит дорога в ад, и то, наверное, лучше. Эти мосты делаются из круглых сосновых стволов и прокладываются через болота и реки. Подобных мостов там очень много, и бывают они очень длинными, от 1, 2, 3, 4 до 8, 10 и 14 миль... причем многие бревна во многих местах от старости истлели и поломались, а кое-где прогнило по 1, 2, 3, 4, 5 бревен подряд, и сверху на них положены новые, причем эти новые никак не закреплены и катаются туда-сюда, так что человеку через них очень трудно перебраться, а лошадям с грузом еще труднее..." (Goeteeris A. Joumael der legati, ghedaen in de jaren 1615 ende 1616 by Reynhout van Brederode, Dirck Bas en Aelbrecht Joachimi. 's-Gravenhage, 1619. P. 25—26).
49 Здесь находятся два замка... — Большой и Малый Рооп.
50 Замок Вольмар основан в 1283 г. немецким орденом, был в 1561 г. разрушен поляками.
51 Это эстонский язык.
52 ...и многих стоячих вод. — Т.е. мимо прудов и озер.
53 Замок на границе Лифляндии и русского государства. Ныне сохранились лишь руины замка в 18 км от Печоры.
54 Смит и Берг — переводчики.
55 То есть рыцарями немецкого ордена Kreuzherren, который господствовал в Лифляндии и Эстляндии до 1561 г., когда Эстляндия отошла к Швеции, а Лифляндия — к Польше. Хорошо укрепленный пограничный замок Ноехаузен (Nieuwehuijsn — Neuhausen), первоначально называвшийся Фрауэнбург (Frauenburg), был построен орденом Крестоносцев в середине XIV в. (1340—1345), равно как и расположенный несколько южнее замок Мариенбург (Marienburg), для охраны границ от русских. См.: Schiemann Th. Russland, Polen und Livland bis ins 17 Jahrhundert. Berlin, 1887. S. 87, 307; Seraphim E. Geschichte von Livland. 1. Gotha, 1906. S. 99.
56 События, лежащие в основе этой истории и имевшие место приблизительно за 300 лет до Витсена, никак не могли быть связаны с царем, поскольку первые цари появились на Руси лишь в XVI в. Возможно, историческим ядром этого рассказа послужили события, описанные в ПЛ (28, 104), согласно которым в 1368 г. (в 6876 г. по древнерусскому летоисчислению) замок Нивенхёйзен осаждался псковичами под предводительством князя Александра Псковского. В связи с этой осадой воевода Пскова Селило Скертовский вел свои войска в Керепигу (Kirepiga), но по дороге был убит неожиданно напавшими на него немцами. Псковичам, осознавшим после этого убийства свою слабость, пришлось вернуться восвояси. Таким образом, многое сходится: это происшествие имело место примерно за три века до Витсена, замок Нивенхёйзен сначала осаждался русскими, но потом осада была снята, погиб русский военачальник, однако он не был князем и погиб, по-видимому, не у стен Нивенхёйзена. См. также: Тихомиров И. О первой псковской летописи // Журнал Министерства народного просвещения. СПб.. 1883. № CCXXIX. С. 218—219.
57 Подводы — у Витсена — podenwoden.
58 Здесь Витсен подразумевает Федора Григорьевича Ромодановского — воеводу Пскова. Впрочем, Псков находился достаточно далеко от границы.
59 Поляки владели Лифляндней в 1561—1621 гг., после них — шведы.
60 В 1656 г. царь Алексей Михайлович завоевал Дерпт, но был задержан под Ригой. При заключении мира в Кардисе в 1661 г. русские вернули свои завоевания Швеции. Это на 50 лет задержало выход России к Балтийскому побережью.

MOSCOVISCHE REYSE: 1664-1665. JOURNAAL EN AANTEKENINGEN
28 ноября.
Наконец к послу пришел ротмистр Сила Иванович Аристов, дворянин лифляндского происхождения, присланный от царского воеводы из Пскова. Он приветствовал посла от [49] имени воеводы и справился о его здоровье. Его поручение, собственно, состояло в том, чтобы выяснить, есть ли чума в Амстердаме, есть ли или были у нас мертвые и больные с собой и были ли таковые на море, в Риге или по пути. Получив отрицательный ответ 61, он сказал, что сообщит об этом своему воеводе и Его Величеству, потому что опасно, добавил он, пускать таких, которые приезжают из зараженных стран. Посол сказал, что не намерен здесь так долго оставаться, это унижает его государство, и что он может сообщить это своему воеводе. Он [Аристов] сказал, что они вскоре ждут почту из Москвы и теперь пошлют еще запрос; также он потребовал от посла письменное свидетельство о том, что мы были в Риге, которое он и получил. Он не посмел взять на себя ответственность, чтобы кто-нибудь из нас отправился с ним в Псков за ответом. Правда, из-за нас никто не мог перейти границу. Его спросили, почему они недавно писали, что некий дворянин ждет нас на границе, а нас до сих пор не пускают. Он ответил, что теперь Его Величеству быстро сообщат о приезде посла. Когда он только приехал на границу, то сказал, что ему необходимо говорить с послом, и спросил, пойдет ли он сам к послу или посол придет сюда. У него было около 20 человек, некоторые из них вооружены луком и стрелами. Комендант передал, что ему разрешается с тремя людьми прийти в замок, что и произошло. Я встретил его во дворе замка, пожал ему руку и ввел внутрь, а после беседы с послом также проводил обратно, но дальше, чем прежде (т.е. до середины замка), а наш переводчик проводил его до ворот. Он несколько раз надевал и снимал шапку, которую прежде держал под мышкой, и мы точно так же надевали шляпы, чтобы сохранить наш престиж. Произнося титул своего царя, он ошибся, и его переводчик открыто пришел ему на помощь. Когда он ушел, комендант получил от воеводы Пскова письмо, в котором тот просил сообщить ему, болен ли чумой посол или кто-нибудь из его свиты.
Хорошая погода побудила меня сегодня погулять около Теплого камня и русских караулок, построенных из ветвей [50] и листьев, там стояли 12-13 человек, вооруженных дубинками и бердышами; я видел; как они толкли рябину в полом дереве [корыте] и ели ее. Дорогу от нас загородили ветвями и поставили своих караульных на самых высоких холмах для наблюдения. Упомянутый русский титуловал Их Высокомогущества как подобает. Дни теперь здесь очень короткие: в 2 часа уже вечер, а в 3—4 уже темно.
29 ноября,
суббота, погода была хорошая, и мы прогуливались верхом около границы, но когда наши трубачи с курьером хотели переехать через границу, их удержали силой.
30 ноября.
Воскресенье, последнее число месяца, здесь в церкви замка мы совершили наше обычное богослужение.
1 декабря.
Ничего особенного не произошло. Мы должны были, как обычно, чтобы не заражать воздух [чумой], оставаться дома. К столу нам подали вишни, будто только что сорванные, их сохраняют под землей [в погребе].
2 декабря.
Воевода Пскова сообщил коменданту замка, что он может теперь снова свободно, со своими лифляндцами, входить в Россию, покупать необходимые продукты и действовать по усмотрению, как и прежде, что им в течение 10-11 недель было запрещено из боязни, чтобы с ними не прошел кто-нибудь из нас; а послу он сообщил, чтобы тот имел терпение и что он надеется в скором времени получить разрешение впустить нас, чего без четкого приказа не смел сделать.[51]
Теперь от нас уехал господин старший лейтенант Кристиан Стефкен, командир шанца, который от Риги сопровождал нас от имени шведской короны; уехали и 2 лейтенанта: Смит и Берг, которые служили нам гидами и переводчиками. Был сильный мороз, и падал густой снег. Я и еще несколько человек из наших проводили их с полмили от замка.
4 декабря.
Посол со свитой отправился в лес к одному крестьянину, который с помощью веревок умел забавно лазать по самым высоким и прямым деревьям; этот способ придуман, чтобы, выдалбливая деревья сверху, устраивать в них ульи, так как внизу мед съедают медведи и волки. Посол еще с одним из наших отделились от нас, и мы блуждали до вечера в лесу.
Между тем в замок пришел Иоахим Грик, переводчик, который сказал от имени дворянина, находившегося в Печоре для приема посла, что все готово к его приезду и посол может сам назначить время приезда. Стража, которая до сих пор караулила нас, ушла отсюда, и из Нарвы, и из других мест, дороги были теперь открыты; еще он добавил, что за полмили отсюда нас встретят; но посол велел сказать, чтобы его встретили как подобает, на том месте, где они [русские] прощались с английским послом 62. Когда в замке комендант сказал, что Теплый камень и есть пограничный столб, посол ответил, что не знает такого камня. Из-за этого возник между ними небольшой спор; посол сказал, что очень удивлен, что его так долго здесь задержали, он известит об этом Его Величество; что у нас принимали послов лучше, просил прислать ему сани и кузнецов подковать лошадей, а также передал просьбу, не может ли кто-нибудь из нас отправиться в Печору для покупки всего необходимого при таком холоде. И пусть они изволят знать, что если они готовы, то теперь пусть ждут, пока он будет готов: он не может сразу, как простой человек, отправиться в дорогу. Переводчик взялся все передать. [52]
5 декабря.
К нам в замок приехал тот самый дворянин, который должен был нас принять; перед этим он известил нас о своем прибытии; солдаты, которые были с ним, остались на своей земле. У него было 14 слуг с собой, четыре дворянина сопровождали его в замок. Он въехал на коне во двор замка и остановился посередине, где я встретил и провел его. Он был роскошно одет, седло под ним покрыто красным бархатом и вышито золотом. Войдя в комнату посла, он вытащил из кармана маленький клочок бумаги, по которому сказал несколько слов, вперемежку, без порядка, пропуская кое-что; это был малый титул царя всех русских, а также малый титул Их Высокомогуществ. Высказав все это, он подал послу руку и продолжал свою речь о том, что подводы готовы, стрельцы тоже готовы нас сопровождать, а он готов, чтобы от имени Его Царского Величества проводить посла через страну до Москвы. Он хотел принять посла в упомянутой деревне [Мегетситс], т.е. не там, где они оставили англичанина, уверяя, что иначе ему придется долго ждать на холоде, пока мы сидим в теплых комнатах, если он должен будет ждать нас на открытом месте на границе; сказал, что всегда было принято именно здесь принимать послов и о границе никогда не было споров. Однако так как посол упорно настаивал на том, чтобы его приняли именно на том месте, где они оставили англичанина, то он согласился принять его у упомянутого камня. А посол ответил, что если его примут не там, то он вернется обратно и потом будет жаловаться, так как и его хозяева — короли и принцы, и он не хотел уступать королевскому послу [английскому]. Затем было назначено время встречи — на следующий понедельник, а на субботу — отправка багажа к месту стоянки, на что русский сперва очень не хотел согласиться, так как ему было поручено охранять наши вещи, и, если что пропадет, то он пострадает, а эти вещи могли пропасть, если их пошлют вперед. Он очень хотел, чтобы мы сейчас же вместе с ним поехали, но на другой день было воскресенье, и поэтому мы еще медлили; он спросил: "Нидерландцы [53] никогда не путешествуют по воскресеньям?", на что мы ответили отрицательно. Когда посол снова сказал, что подорвали его авторитет тем, что так долго задержали здесь, то он сказал, что авторитет посла не был задет, так как задержка произошла не для того, чтобы его обидеть, а только из-за боязни чумы. Имя этого господина Микита Степанович; 6 декабря посол пригласил его на обед.
7 декабря.
Было воскресенье; так как у них был пост, он извинился, что они не придут; но когда ему обещали, что им не предложат ничего скоромного, он сказал, что они приедут вчетвером, если за ними пришлют. В субботу ему привезли наш багаж, а в воскресенье появились гости: он, его сын, капитан, толмач и секретарь. Наш переводчик зашел задними. Я принял его [Микиту Степановича] внизу, а посол — наверху. После того как справились о здоровье, прошла два раза подряд чаша с водкой и каждый получил 1/4 яблока. Тем, кто сидел с одной стороны стола [т.е. русским], поставили рыбу, без молочной пищи. Когда Микита увидел эту разницу в пище и блюдах, он сказал: "Так и подобает, чтобы стол подходил к местному обычаю: одному по-шведски, другому по-русски". За столом случилось, что бычье ребро прикоснулось к голове щуки, стоящей перед русскими и приготовленной для них. Все сразу закричали, что рыба была осквернена и должна быть убрана, что и было сделано. Когда пили за здоровье их царя, каждый, прежде чем пить, произнес его малый титул, очень благочестиво наклоняя голову к столу, что нам было непривычно и смешно. Тост за царя выпили одним глотком, за короля Швеции — в три глотка и не допили до дна, за Их Высокомогуществ — в два и до дна. Микита сказал, что молит Бога, чтобы мы в добром здравии увидели светлые очи царские, а затем чтобы он смог снова проводить нас до этого места [в обратный путь]. За столом их манеры известны: не употребляют салфеток, не провозглашают друг за друга тосты и за провозглашенный тост не благодарят; по поведению они похожи на наших [54] крестьян, называют друг друга просто по имени 63. Однако беседа Микиты Степановича была безупречна: он очень интересовался законами и нравами нашей страны, спрашивал, как мы ехали; когда ему сказали, что у нас очень многолюдно, он ответил, что его господин богат и землей и народом. Наконец дошли до вопроса о месте, где он встретит посла. Он пытался назначить встречу в замке, но комендант отказал ему, сказав, что этого нельзя делать, так как между ними и шведами шел пограничный спор. Наконец решили, что Микита, как друг, сможет прийти к замку, но солдаты пройдут только до упомянутого камня. Это Миките было безразлично; он сказал, что его царь имеет столько земли, что этот клочок его не тревожит. Разногласия между ним и комендантом обмыли стаканчиком, пожали друг другу руки и назвались друзьями, лучше братьев. Они так напились, что едва держались на лошадях, а один из них свалился.
8 декабря.
В назначенный час мы выехали из Нивенхёйзена в Печору — в Россию. Пристав 64 встретил нас на расстоянии полружейного выстрела до Камня, а не у замка, как было договорено; об этом изменении он сообщил заранее. В Нивенхёйзене прогремел выстрел из пушки, комендант и его дочь проводили нас на четверть мили дальше Камня. При встрече Микита, оставаясь верхом, сказал только, что посол желанный гость, благодарил за вчерашний прием и добавил, что ему пришлось долго ждать посла на холоде. Отряд из более 100 человек стоял при нашем въезде около границы, они усердно размахивали двумя знаменами, на которых изображены были кресты и розы. Они маршировали по трое в ряд, вооруженные легкими ружьями, топорами или алебардами; с ними были еще 20—30 всадников. Посол держался справа от русских, и, как только комендант оставил нас, Микита снял парадную одежду и надел обычную, а каждый из нас сошел с коня и сел в свои сани, — их было не меньше ста. Печора находится в двух с половиной милях от Нивенхёйзена. [55]
В Печоре мы остановились в доме ратуши и таможни; помещение для весов послужило нам стойлом. Постройки здесь из хорошо подогнанных друг к другу круглых бревен, образующих поднимающиеся вверх стены жилищ 65. Мы с удивлением рассматривали их закопченных святых и наблюдали, как они перед ними молятся: это плоские картинки 66 того или иного святого, перед ними всегда горит огонек [лампадка]. Они висят в углах, перед ними крестятся и кланяются всякий раз, как входят в комнату, прежде чем посмотрят на кого-нибудь или скажут что-либо. Уже при первом посещении мы заметили вежливость русских: для каждого из нас принесли пищу и напиток, каждому — определенную порцию. Нашу гостиницу охраняли полроты солдат так ревностно, что мы сами едва могли выйти. Печора — местечко или большая деревня, она принадлежит в большинстве своем монастырю 67; это большое здание с высокими каменными стенами и башнями. Внутренние постройки — из дерева, для каждого монаха — отдельное жилье. Камни оштукатурены белым, как и все здания духовенства здесь. Его можно представить себе из моего рисунка, но так как было очень холодно и к зданиям близко не подпускали, то я не мог их срисовать так, как хотел бы. Монахов здесь 200—300 человек. В подвале лежит икона Богоматери, перед которой молятся очень набожно, к ней приходят паломники за несколько сотен миль. Раз в году она появляется в Пскове со всеми ее статс-дамами [иконами], чтобы укрепить стены и город, а затем святыню провожают обратно. Монастырь лежит у двух покатых гор, между ними протекает река 68. Очень удивила нас странная манера русских креститься, кланяться и молиться. Здесь был старик более 100 лет, он молился иконам, чтобы святые помогли ему получить от нас милостыню.
9 декабря.
В 9 часов мы отправились и ехали в санях все вместе 6 миль до деревни под названием Ваймич, расположенной у озера длиной в 10 миль, которое они называют Великое. 69С удивлением я наблюдал, как русские набожно крестятся [56] и кланяются перед каждой попадающейся на глаза часовенкой и крестом. Микита, наш пристав, присоединился в своих санях до остановки, куда мы ехали больше мили через это озеро; лед был уже настолько крепок, что мы с грузом и лошадьми могли ехать по нему без страха. Я заметил здесь, что замужние женщины стыдятся открывать волосы, равно как и китайские женщины скорее выйдут нагими, чем покажут косы.
10 декабря.
Отсюда мы отправились в 10 часов, после того как Микита получил разрешение из города [Пскова] на наш приезд. Проехав полторы мили вдоль реки [Великой], которая течет из озера 70, мы остановились у небольшого монастыря [Св. Николая] и приготовились въехать в город. Здесь попы просили милостыню, чтобы зажечь свечу Св. Николаю. Тут возник спор между приставом и послом о порядке дальнейшей езды в санях. Русский должен был сидеть справа, но посол сказал, что лучше поедет в своих санях, отдельно, чем в роскошно украшенных присланных санях, но слева от пристава. Пристав тоже не смел занять место слева от посла. Решили, что русский поедет впереди один и тем временем отправит своего писца к князю Федору 71 за приказом, как ему в этом случае поступить. Вскоре писец вернулся с ответом, чтобы русский уступил послу, что и было сделано.
Когда прибыли в город, Микита извинился за то, что он необдуманно поступил. Порядок во время езды был следующий: стрельцы шли впереди, затем каретные лошади, потом наш хирург, за ним камердинер; далее шли с литаврами и трубами, за ними — офицеры и дворяне, затем четыре разукрашенные лошади на запас, если устанут лошади посла; конюх, сопровождавший лошадей, ехал верхом; один русский верхом вел сани посла. Пристав ехал в своих санях впереди посла; оба они сидели в богатых санях, обвешанных тигровыми и другими великолепными шкурами; полость была вышита золотом. Сани посла были окружены русскими [57] дворянами, наши пажи и слуги следовали пешком за послом. Затем вели его лошадь, а также лошадь Микиты. За нами следовала наша свита в санях, затем — наша карета и наш багаж. Красиво выглядел на льду длинный ряд разукрашенных лошадей, разодетых голландцев и русских.
Так мы ехали вдоль реки, мимо красивых часовенок и небольших монастырей. Один монастырь, который стоит там на высокой горе Снетная 72, я наскоро срисовал. Еще через полмили мы, сверх ожидания, вошли в город, ибо русские редко впускают чужих в Псков. Нас провели по большой части города, прежде чем мы пришли к назначенному нам двору, и это между рядами военных людей: мы насчитали более 100 знамен; их главные все были в своей наилучшей одежде. Гостиница — это большой загородный дом. Жена воеводы в очень богатых украшениях смотрела на нас из окна, мы видели ее, проезжая мимо, но, когда мы пытались ее приветствовать, она сразу пригнулась. Как только посол вошел в дом [гостиницу], воевода прислал дворянина справиться о его здоровье и благополучно ли мы доехали. Этот человек, хотя и не из простонародья, прочитал все, что говорил, по записке, запутался в титуле посла, очевидно, он не умел ни как следует читать, ни как полагается сказать приветствие из 12 слов; он передал свою цедулку нашему переводчику, чтобы ее зачитать. Посол ответил этому царедворцу, что по милости царя он благополучно доехал. Когда наш пристав все устроил, он распрощался, предоставив нам из особой милости двойной рацион. Посол просил спросить воеводу, разрешат ли нам завтра выйти и обеспечить себя теплой одеждой при таком холоде, на что пристав ответил, что сообщит об этом.
Я сразу заметил, как здесь считают время: счет начинают с восхода солнца и до захода, а оттуда снова до утра. Часов у них мало, а где таковые имеются, там вращается циферблат, а стрелка стоит неподвижно; она направлена вверх, показывая на цифру вращающегося циферблата 73. Холод стал такой пронизывающий и сильный, что мы временами начинали тереть нос и глаза снегом.[58]
11 декабря.
После спокойно проведенной ночи утром пришел пристав, осведомился от имени воеводы о здоровье посла и справился, хорошо ли он спал; позволил нам по желанию выходить в город за покупками с уговором, что нас всегда должны сопровождать солдаты, которые будут нас охранять, провожать и предупреждать о том, какие места нам не позволено осматривать. Так и сделали: они нас отстраняли от крепостей, валов, ворот, церквей и т.д.
Монастырей здесь 72 74, все из камня, каждый имеет свое название по определенному святому. Кроме того, имеется еще вне города 23 маленьких монастыря, принадлежащих этим. Главы на башнях 75 обычно покрыты деревом и железным листом; собор Святой Троицы имеет позолоченную крышу, говорят, она обошлась в 50 тысяч дукатов. Кроме этих церковных построек, все другие из дерева, даже улицы вымощены бревнами. Лавки имеют выступающие навесы, Река Пскова течет через город (и у Кремля сливается с рекой Великой); здесь я видел, как множество голых людей, выйдя из бани, бросались в реку, хотя сильно морозило.
Город лежит полумесяцем на реке: он состоит из 4—5 частей, каждая со своими стенами 76. Это старинные высокие и прочные постройки. Гарнизон — свыше 4 тысяч человек; их начальные люди — это немцы, англичане, шотландцы, поляки, шведы и русские. Над входами в церкви и на воротах всех домов видны иконы какого-нибудь святого, и на них они, особенно при звоне колоколов, крестятся. Все духовные лица либо священники, либо монахи 77. Первые должны быть женатыми, ибо сказано в Писании: "Священник должен быть муж одной женщины" 78. Они изображают своих святых только на плоских картинах [иконах], ибо резные изображения святых делать запрещено 79.
Сегодня посол отправил меня к воеводе князю Федору Григорьевичу Ромодановскому, окольничьему 80, чтобы приветствовать его, справиться о здоровье и вручить ему грамоту от Их Высокомогуществ, что я и сделал. Когда мы пришли к воротам его двора, нас встретили несколько дворян и [59] привели в большое помещение, где было много офицеров и сынов боярских 81; нас посадили на скамью с правой стороны от нашего пристава; под ногами лежал ковер. Князь, после некоторого промедления, подошел к нам в сопровождении многих старых толстых мужчин с длинными бородами, великолепно одетых по их обычаю. Я выполнил свое поручение, поблагодарив его за честь столь торжественного приема. Князь справился о здоровье посла, а также Их Высокомогуществ, которых, как я ему сказал, мы оставили в добром здоровье, и добавил, что мы, благодаря милости Его Величества, продвинулись так далеко в его стране. Когда я сказал, что посол так спешил по столь плохим дорогам, в такое холодное время года, только из желания видеть ясные очи Его Величества, он ответил: "Верю, ибо мы его [царя] считаем святым и чтим, как Христа на земле". Он спросил, какая у нас вера, рассматривал нас с головы до ног, спросил, кто мы такие у себя дома, на эти вопросы я ответил через переводчика осторожно и понятно. Мы должны были с ним выпить прямо из его рук несколько чарок водки, налитой старшими офицерами. Так же, как нас привели сюда, так и увели обратно. Русские, знающие немецкий, были вокруг нас, чтобы подслушивать.
12 декабря.
На следующий день наш пристав, справившись о здоровье, как это здесь принято, принес свидетельство, которое ему дал посол в Нивенхёйзене о себе относительно чумы. Он хотел, чтобы посол вместо "мы, Якоб" и т.д. написал "я, Якоб", что и было сделано. В России не принято, чтобы кто-нибудь писал "мы", кроме Его Царского Величества. Эта бумага была послана вперед в Москву. Посол велел сегодня передать список продуктов, которые он ежедневно хотел бы получать.
Сегодня здесь состоялся их ежедневный базар, теперь устроенный на льду. Там в изобилии были хорошая рыба, лук, чеснок, сельдь и без счету разных других товаров; было много народа, по сравнению с нами странно одетого.[60] Чужеземные постройки выглядели приятно. Куда бы мы ни шли, солдаты шли за нами по пятам, грубо отстраняя нас от укреплений и ворот, и это еще делалось от имени воеводы: "Только, — сказали они, — для прогулки и по необходимости Вашему Благородию разрешается бывать на улице". Издали я видел стены, высокие и узкие, по старому обычаю, пушек на них мало; на базаре стоят 2 очень большие пушки, а в других местах, кое-где — несколько меньшие. Содержать трактиры или пивные здесь считается позором для знатных, они все относятся к казне царя. Преступников водят с тяжелыми кандалами на ногах побираться. Наша гостиница охраняется одним знаменем солдат 82, которые в первом часу дня и в первом часу ночи бьют в барабан.
Список пищи, которую нам, начиная с Нивенхёйзена, выдавали, был следующий: для посла — 4 чашечки двойной водки [двойной выгонки], 1 бутылка вареного меда, 1 бутылка испанского вина, 1 бутылка французского вина, полведра пива, кусок баранины, 1 кусок говядины, 1 гусь, 1 утка, 30 яиц, 2 фунта масла, 2 фунта соли, 6 восковых свечей. На 14 человек дворян и офицеров — каждому 4 чарки водки, и на всех — 2 ведра невареного меда, 3 ведра пива, 1 гусь, 2 утки, 3 куры, 1 овца, 4 куска говядины. Для людей (31 чел.): каждому по 2 чашечки водки, и на всех 5 ведер пива, 1/2 овцы, четверик крупы и лука, чашка сливок; бутылки были по полторы пинты 83, ведро — около половины нашего.
Мы получили здесь письма с Родины, и посол сообщил князю Федору, что он получил письмо от Их Высокомогуществ: они здоровы и справляются о здоровье Их Царского Величества, еще рассказал ему, как посол Его Величества 84 был принят в Амстердаме, газеты сообщили о приеме, и посол привел это им в пример.
14 декабря.
Сегодня они праздновали день Воскресения Христова [воскресенье], но не торжественно. После полудня лавки снова открыли, все торгуют, многие веселятся, пьянствуют. Когда сегодня двое наших слуг на улице ранили друг друга [61] из ружья, стрельцам, даже их десятникам, здорово попало за то, что они плохо их охраняли и отпустили одних гулять. Ни немцев, ни других иностранцев к нам не подпускали, а если те и отваживались, то их весьма немягко отводили за руки. Теперь был русский пост [40 дней перед Рождеством]; и когда мы остатки нашей пищи отдавали бедным, то они ее замораживали до того времени, когда ее можно будет есть.
Как было сказано, город этот очень богат монастырями и церквами, стоя на базаре, можно насчитать вокруг 13 монастырей или приходских церквей 85 и 50 башенок. В соборе Святой Троицы находится место суда, он [собор] находится на площади Кремля и служит при необходимости крепостью, так как окружен высокими стенами, укреплен и опирается на крепостную стену; здесь имеется 7 ворот. Я очень охотно срисовал бы это место и несколько построек в нем, но меня предупредили не делать этого: могли бы истолковать в дурную сторону, и если частное лицо это сделает, его, без сомнения, бросят в тюрьму как шпиона 86.
Здесь я узнал их бани, это бани парные. Помещение нагревают печами, а горячие камни, лежащие на них, поддерживают и увеличивают жару тем, что образуется пар, когда на камни льют воду. В бане стоят друг над другом 2—3 ряда лавок, на которые каждый может лечь голым. Самые верхние скамьи — самые жаркие. Обслуживают девушки или, если хотят, слуги; они трут тело и ополаскивают его, а также слегка бьют, чтобы открылись поры.
16 декабря.
Был день Николая 87; его праздновали с большим благочестием. Люди шли по улицам, крестились и молились, перед иконами зажигали свечи, иконы находятся напоказ внутри и снаружи дома; остаток дня они проводят в чрезмерном пьянстве. Воевода просил передать нам не выходить сегодня, ибо мы могли пострадать от пьяных. Я все же вышел на улицу из любопытства и видел, что весь город пьян, и [62] мужчины и женщины; несмотря на большой праздник, лавки были открыты, и торговля шла вовсю. Был такой сильный мороз, что влага в носу замерзала, как только выйдешь на воздух. Когда я однажды слишком долго был на улице, у меня лицо и рот так окоченели, что я с трудом мог говорить.
18 декабря.
Наш шталмейстер отправился вперед с каретой и лошадьми в Новгород; любопытство так захватило меня, что я, подкупив солдата, который меня сопровождал, крадучись, вышел из ворот и осмотрел валы снаружи. Стены частично из оштукатуренного камня, недостаточно прочные, чтобы выдержать большой натиск, они кривы и косы, местами с башнями и ротондами. Из семи ворот, которые скорее можно назвать отверстиями в валу, некоторые из камня, другие из дерева. Со стороны суши у сухого рва есть высота, с которой виден город. Пушек на стенах не видно. Купцы из Швеции и Любека имеют за городом каждый свой двор 88.
Управление городом находится в руках воеводы, его помощника и дьяка; они теперь ведают военными и политическими делами.
19 декабря.
За день до нашего отъезда воевода отправил послу подношение из трех блюд — питание в дорогу. Это были пироги: сладкий и с перцем пирог, другой — черный выпеченный кусок, на вид как наши сыры, из тамаринда, слив и меда, а третий был свернутый кусок, с виду похожий на засмоленную парусину 89. Я осмотрел здесь и городскую тюрьму: в большом саду, огороженном высоким частоколом, много маленьких каморок, внутри которых заперты заключенные. В нашем доме сегодня умер маленький ребенок. Хоронила его женщина: отец в порыве гнева из-за того, что тот кричал, с бесчеловечной жестокостью <...> 90
Когда здесь загорелся небольшой монастырь Св. Николая и не удалось потушить огонь, многие русские сказали: "Как [63] же так, если святой Николай себе не может помочь, как же мы сможем?" и бросили тушить 91.
Мы долго настаивали, даже покраснели от переговоров, но добились у воеводы увеличения количества напитков и перемены каждодневной пищи и получили наконец следующий список. Для посла — 2 бутылки французского вина, 1 — испанского вина, 2 — вареного меда, 1 бутылку двойной водки, полбутылки уксуса, 1 бочонок меда и несколько больший — с пивом. Для дворян и офицеров — на 14 человек — одну бочку меда; для офицеров и слуг вместе: 1 бочонок водки и одну бочку пива. Для посла — кусок говядины, четверть овцы. Для офицеров —овца, для остальных — 2 овцы и кусок говядины. В общем на каждый день: 7 кур, 2 утки, 2 гуся, 100 хлебов, 1 кусок свинины, 10 окуней, 4 щуки, 2 фунта слив, 1 пакет с фунтом горчичных семян, такой же — с изюмом и с лучшими сливами, 5 мускатных орехов, 1/2 лота гвоздики, 1/2 унции перца, 1 пакетик корицы, 1 голова сахара, 1 фунт риса, 1 фунт растительного масла, 50 яиц, чашка сливок, ведро огурцов, 5 редек, соль и хрен, четверик муки, 3 фунта масла, ящик крупы, 8 небольших свечей.
20 декабря
мы собрались и проехали 7 миль от Пскова до деревни по названию Загорск; мы не отправлялись до полудня, поэтому только в полночь приехали на постой. Шел сильный снег, так что мы не высовывались из саней. Некоторые из наших слуг, из-за недостатка саней, ехали верхом и так закоченели, что едва могли двигаться и отогреться. Проводы были такие же, как и встреча, только теперь мы все были в санях, кроме трубача. По пути нашего следования под ружьем стояло лишь 42 человека, потому что дорога была короче. Перед отъездом я, от имени посла, попрощался с воеводой и пожаловался ему заодно, что у нас мало подвод и лошадей. Он бесцеремонно лежал в постели, т.е. по их обычаю на лавке, его тошнило, он очень гневался, что его раньше не предупредили, и с трудом мог говорить. Его [64] жена сидела в углу комнаты, заставленной сундуками, за которыми она пряталась. Причина, почему мы в этот день задержались с отъездом, была в том, что Микита заставил нас долго ждать, так как он был зверски пьян и пришел к нам с опозданием.
21 декабря.
Проехали 8 миль до Опоки 92, это довольно большая деревня; на полпути мы заехали ненадолго в Дубровну. Корчма, как обычно здесь, была очень грязной и закопченной, щели полны черных тараканов. От нас сбежали несколько возчиков, которые нас обокрали. Когда мне постелили постель около домашних икон, меня предупредили, чтобы я не лег к ним ногами, это они считали большим неуважением и грехом.
22 декабря.
Нас везли 7 миль до деревни Соли 93, откуда мы 23 декабря в 1 час ночи отправились, остановились в Голино и, проехав еще 2—3 деревни, продвинулись еще на 12 миль до местечка Завал, в трех милях от Новгорода; Завал принадлежит Троице-Клопскому монастырю 94; здесь останавливался господин Бург 95 по пути в Новгород.
24 декабря.
В Сольцах наш пристав вел себя отвратительно, забрал вещи одного молодого человека из нашей свиты, шведа, и хотел отправить его обратно, заявив: "Ни один швед не может ехать без паспорта", — и пригрозил, что если он поедет, то в Новгороде пристав бросит его в тюрьму. Меня отправили к нему сказать, что он нарушает права народов и бесчестит дом посла и его людей, что посол имел право взять на службу людей любой нации. Однако он не прислушался и в ярости крикнул мне: "Вы так можете еще многих иностранцев принять по пути на службу". Тогда я сказал ему, что мы находимся в его власти, но если он [65] тронет молодого человека, то мы пожалуемся, а если и тогда Его Величество не рассудит по справедливости, то и у нас будут обращаться с ними так же; что же касается того, что мы можем дополнительно принять еще людей в нашу свиту, то на это они доставляют нам недостаточно пищи.
После этого молодой человек [швед] убедил пристава отпустить его. Здесь мы получили известие, что наш курьер Корбет 96 был впущен в Москву после того, как он 6—7 недель находился в деревушке на карантине.
24 декабря.
Город Ракома лежит на большой реке Ильмень 97; вокруг него большие озера, мимо них мы уже 2 дня ехали. Вблизи Ракомы в середине реки, на острове, стоит большой монастырь, посвященный Святой Троице. Здесь деревня идет за деревней, и в них большие строения.
Когда мы сегодня думали попасть в Новгород, от которого мы находились на расстоянии только одного часа, и уже видели его издали, пришел приказ из города — задержаться еще на 2 дня, — не могли вдруг принять столь большое посольство. Воевода сердился на нашего пристава за то, что тот привез посла так близко к городу, не предупредив его заранее. Посол просил, чтобы Микита сообщил воеводе, что он намерен уехать отсюда через 4 дня и, упаси Бог, чтобы воевода принуждал его. Однако и он и мы получили известие, что до 10 января не будем впущены в Москву.
Один из наших поваров стрелял здесь в птицу на кресте церкви; это могло бы стоить ему жизни или большого штрафа; наше счастье, что ни один русский не видел этого. Одного немецкого офицера, который сделал по неосторожности то же самое, гнали кнутом по городу Москве и затем выслали в Сибирь. В комнатах обычно имеются окошки, через которые мы ночью часто мочились; как-то через окно один из английского посольства справил свою нужду. Русские узнали об этом, а он сбежал; если [66] бы его поймали, то зарубили бы. Это заставило нас остерегаться.
Настоящая причина, почему нас до назначенного времени не хотели пускать в Москву, была в том, что они от Рождества до Богоявления пьянствуют и не хотят, чтобы в этом им мешали.
25 декабря.
На Рождество мы видели здесь странный способ рыболовства на озере Ильмень: большими сетями они вытаскивали из-подо льда миллионы рыбок, похожих на корюшку. Ловят рыбу еще и другим способом: на озере сидит мужчина с удочкой в маленьком шалаше, составленном из его саней, шубы и соломы; около него небольшой костер для обогрева, а также для того, чтобы не замерзало отверстие на льду озера, через которое он опускает леску; ее конец привязан к веревочке, которая шевелится от малейшего прикосновения. Здесь в нашей корчме жили 4 брата со своими женами, и все это в одной комнате. Воевода Новгорода потихоньку от посла спросил одного из наших, все ли подарки такого высокого качества, как было указано.
26 декабря,
второй день Рождества; когда наш хозяин спросил обещанные ему чаевые, которые ему охотно дали, наш пристав велел его за это жестоко избить палками по голому телу, так что весь он покрылся синяками и ссадинами, это было ужасно. Пристав присутствовал при экзекуции, а когда солдаты уставали, то сам набрасывался на них и на несчастного с палкой; наши мольбы не помогали. Посол возмущался, что человека вытащили из его жилища и избили; ответ был так же груб, как и действие.
В то же утро мы готовились въехать в Новгород, от которого находились только в миле с лишком. После полудня мы сели в сани и поехали. По пути был нарушен порядок следования; Микита по рангу <...> 98. Спор разгорелся, [67] угрожали ружьями, несколько раз столкнулись лошадьми, пока наконец посол и Микита не навели порядок. Впереди пошли наши, по желанию и требованию посла, так мы ехали и дальше, в таком порядке: Микита как проводник впереди, в своих великолепных санях, затем посол, потом я и т.д. и т.д.
Под городом много монастырей и большие поля. Когда мы достигли города, они водили нас вокруг или вдоль него, что длилось, хотя мы быстро ехали рысью, 3/4 часа. Нас повели обратно вдоль реки, в объезд деревянной внешней стены, затем через реку Волхов, примерно до середины города, там нас высадили и через мост, ведущий из города, перевели в пригород. Этот мост не уступает нашему амстердамскому, но он сделан из дерева. Прямо в город, т.е. в пределы каменных стен, обшитых деревом, иностранцев не пускают 99.
Внешний город за рекой окружен деревянным валом 100. Когда мы проезжали мимо этих деревянных стен, кое-где показывались солдаты, из отверстий они выставляли ружья, знамена и высовывали головы. Слышен был барабанный бой. На расстоянии выстрела от упомянутого моста нас встретили те, которых прислали для встречи, с двумя великолепными санями, убранными сукнами и мехами: одни сани для проводника 101, другие для посла; вокруг стояли стрельцы с оружием и группа из 8—10 трубачей, которые, правда, производили много шума, но играли на трубах весьма беспорядочно. Русские шли впереди; на лошадях были позолоченные сбруи; они привели 5 ездовых лошадей для дворян, на лошадях тигровые и другие шкуры, белоснежные узды и седла по их обычаю, все великолепно. Наши трубачи ехали впереди, за ними наш шталмейстер — один, остальные — по 2 человека, после пристава — проводник и посол в санях. Его свита следовала за ним, каждый в своих санях. Упомянутый дворянин во время приема говорил все по свитку, с трудом мог читать написанное, переводчик пришел ему на помощь. Там только было сказано, что воевода царя посылает Якобу Борейлю, послу, все это в его честь, чтобы торжественно принять, [68] и справляется о его здоровье. Дав ответ, мы отправились к нашему двору сквозь ряды воинов, как горожан, так и солдат, на горожанах простая одежда и вооружение: кто с пистолетом, а кто с ружьем или мушкетом. Среди войск был один полк, одетый в красное, другой — в синее; их командиры были роскошно одеты: по походке и жестам они были похожи на комедиантов из нашего театра. Подали лошадь (запасную) для посла, и мы были окружены алебардщиками, их было так много, что с трудом поддерживали порядок в строю. Дом, где мы должны были остановиться, был завешан кое-где красным сукном, и у входа стояли солдаты, одетые в красное; слышен был и звук их труб. Рядом с нашими лошадьми шли сопровождающие их конюхи, тоже в красных кафтанах. Вокруг саней посла шло очень много таких же простых людей или немного выше рангом. Переводчик ехал, стоя в санях, а за ним шли пажи и слуги. Здесь зимой не время для верховой езды, это я вполне почувствовал; одна моя рука и полноса были почти бесчувственные и, попав в тепло, сильно ныли. Другие отморозили ноги так, что не могли долго усидеть. Среди оружия я видел здесь много старых голландских мушкетов, а также кривые приклады и длинные курки и т.п., у нас давно отмененные. Войска напоказ прошли мимо нашего двора, по их обычаю довольно беспорядочно. Несколько рот здесь было без ружей.
Когда мы вошли во двор, некий боярский сын сразу подошел к послу с пищей и напитками от воеводы 102, приветствовал его и обещал доставить все, что можно достать. С нашей стороны мы просили разрешения на выход и допуск к воеводе. На последнюю нашу просьбу он обещал дать ответ, на первую сразу ответил положительно, но только в сопровождении стрельцов. При нашем приезде 32 знамени были поставлены в ружье; я думаю, что едва ли 10 воинов из 100 умеют им пользоваться. Чтобы увеличить в наших глазах количество войска, перед нами вторично пустили только что прошедших солдат, как будто мы этого не заметили! В первый день нас угостили двойным рационом. [69]
27 декабря.
На второй день посыльный князя — воеводы Новгорода — наряду с обычным приветствием привез пищу и напитки. Привезенного было мало и плохого качества, на что мы уже часто жаловались, говоря, что нам не нужны плохие продукты, Их Высокомогущества могут нас прокормить, и здесь мы находимся в городе, где за деньги можно всё купить, мы очень удивлены такому плохому приему, тогда как у нас послы Его Величества имели всего вдоволь, да им еще в дорогу дают харчевые деньги. Слово за слово, разгорелся спор, мы говорили очень решительно. Упрекнули их, что и наши слуги привыкли к лучшему, а чтобы они знали, как и что пить, посол велел поставить на стол 7—8 бутылок своего вина, и напоили их так, что и они и мы крепко напились; NB: нашему врачу досталось здесь. Микита и еще двое увеличили компанию. Беседы, которые велись с ними, были очень поверхностны: нужно хвалить их и их страну, и их царя, который превыше всего на свете. Это они охотно слушали, хотя мы говорили так, что в Голландии и крестьяне могли бы заметить насмешку. Когда они пьют, то не поднимают стакан, а прежде чем пить, говорят, за кого пьют, и стакан идет по кругу. Наш посол сказал, что он счастливее, чем его отец, который часто и подолгу был послом в крупнейших странах мира 103, он же послан к самому великому монарху из всех. Говорили о времени нашего пребывания, об обратной дороге из Москвы, на что русские сказали: "Все зависит от воли Его Величества, сколько он захочет вас продержать и каким путем захочет послать вас обратно". Я, разгорячившись, рассказал им, как у нас встречают русских послов, показывают им все, вплоть до военного снаряжения и т.п. Спросил, почему они нас держат как в заточении и не пускают ни к валу, ни даже в город. "Без сомнения, — сказал я, — этот ваш город, как один из важнейших, наверное, всем снабжен, великолепен и достоин, чтобы показать его иноземцу". В ответ я услышал только: "Такова воля Великого Государя". Посол велел спросить, позволено ли послать кого-либо к воеводе, чтобы соблюсти надлежащую вежливость, [70] на что получил отказ: "В этом, — сказали ему, — было отказано и английскому и другим послам", — на что был ответ: вы отклоняете визит вежливости, но не можете подозревать нас в распутстве, ведь около наших спален поставили охрану, которая, если что пропадет, будет наказана.
28 декабря.
В воскресенье после проповеди наш пастор крестил здесь двух детей лютеранских родителей по нашему обычаю, с той лишь разницей, что ему пришлось опустить слова "здесь исповедуемое" 104. Капитан Юриан Григорьевич, который нас провожал до города со своими подчиненными, теперь нас покинул.
Наш дом охраняли 15—16 человек из гвардии воеводы, они же сопровождали нас, когда мы выходили. Место, где находится наш дом, это пригород за рекой, он окружен деревянным валом; но нам не разрешают выходить отсюда или рассматривать это деревянное сооружение. Нас отстраняют от реки, которая течет вдоль города, а также от моста, ведущего к замку 105 и к городу. Да, они не позволяют немцам, встречающимся на улице, обращаться к нам, тем более не разрешают нам ходить в их двор. Таковы обычаи этой страны. Несмотря на это, я хорошо осмотрел город: он лежит вдоль реки, по расположению несколько схож с Лондоном; мост деревянный, по величине не уступает мосту через Темзу, течение реки здесь быстрее 106. Город окружен деревянным валом, на нем кое-где неуклюжие башни; в них сверху и снизу есть амбразуры для мушкетов и луков, вал состоит из бревен, лежащих вдоль одно на другом; внутрь входят по лестницам и террасам; кое-где есть и каменные башни; ворот много — большинство из дерева, простого строения. У моста находятся каменные ворота в середине каменного вала; за его стенами живет воевода и находятся все приказы, но и не только они: рядом с ними там еще сотни домов. Эта каменная стена, высокая, белая, простирается вдоль реки на 8—10 минут ходьбы, это они называют замок [кремль]. Над воротами большие часы. В городе виднеется много [70] церковных глав, у одной из главных церквей пять глав, средняя — позолочена. В другой хранится большой жерновой камень, на котором нарисован Св. Антоний; этот камень вместе со святым приплыл сюда из Рима 107. Эта церковь — на окраине города, за рекой. В другой хранится изображение древнего языческого божества, которому люди прежде поклонялись и приносили в жертву живых детей, откуда она еще сохраняет свое название 108.
Пригород около реки можно справедливо сравнить с Лондоном хорошими базарами, лавками, изобилием всяких товаров. Шведский и любекский дворы находятся на одной улице, один против другого, между ними караульная будка. Как в городе, так и здесь излишек церквей. Окружность города я считаю 3 часа ходьбы. Здесь очень много рыбы.
Микита, наш пристав, однажды очень обиделся, потому что мы не проводили его как требует обычай. Он сказал, что это неуважительно по отношению к царю, а он должен соблюдать честь царя. Он хотел бросить в башню своего толмача за то, что тот сказал нам, будто среди русских не принято из вежливости провожать кого-либо, и запретил ему входить в наш дом.
Один из митрополитов имеет здесь свою резиденцию, а в России их четверо 109; из них выбирают патриархов.
Река около города редко замерзает в середине; русские рассказывают, что это потому, что царь Иван Васильевич погубил здесь много людей: их привозили к мосту сотнями, отрубали головы, и от этого вода окрашивалась 110. Монастырь Св. Антония хранит большой камень в маленькой часовенке у входа; на нем нарисован Антоний, стариком, с белой бородой; его тело хранится в подвале ближайшей церквушки, под медной крышкой гроба; об этом мне рассказал человек, который видел это под камышовым покрывалом 111.
31 декабря.
В последний день года мы выехали из Новгорода. Проехали в первый день четыре мили до деревни (Броница) на реке Мета. Мы продвинулись бы еще на две мили, но там сгорела деревня. Мы проехали через две деревни, одну [72] реку и довольно большое расстояние по равнине, местами с ивами и вязами.
Наш выезд из Новгорода произошел также торжественно: два полка стрельцов заняли улицу. Мы сидели в своих санях.
1 января 1665 г.
В Новый год мы прибыли в деревню Вина, 8 миль от Броницы. Проехали четыре деревни, в четвертой — ям, где мы меняли лошадей. Дороги были очень скользкие, что весьма неудобно при спуске с гор.
2 января.
Мы приехали в Рахиномост, продвинувшись на 8 миль. Здесь тоже был ям. Ехали вдоль реки Холово, в Крестцах, за три мили до ночного пристанища, меняли лошадей. На этой реке лежат вместе три деревни, числящиеся за патриархом, как и все лучшие деревни вплоть до Москвы и дальше.
3 января.
Ехали до Валдая 6 1/2 миль. Здесь на острове находится хороший монастырь по названию Иверский 112, принадлежащий патриарху. Приор монастыря сразу прислал нам в дар рыбу, хлеб, квас. Мы проезжали по многим тяжелым дорогам, так что ближайший ям, наверно, потому и носит свое название 113. Нам встречалось много курганов, под ними, говорят, похоронены кости погибших еще с польской войны 114.
Я видел здесь несколько домиков на сваях, из них ловят волков и медведей, и еще видел, как цедят из деревьев смолу. Сюда в монастырь пригласили нашего доктора и хирурга 115 для нескольких больных; там был монах, которому далеко за сто лет, перекрещенный немец. В монастыре живут 200 человек братии. Валдай мог бы сойти за городок; в нем две церкви, а также хороший базар и большие лавки. [73]
Так как у них было время Рождества и одновременно — пьянки, то мы должны были задержаться здесь до следующего полудня. Наш хирург перевязал ребенку грыжу, которая, как они воображают, происходит от колдовства; они обещали ему зажечь свечу перед Св. Николаем. Между тем богомольцы и священники пришли почтить посла своим обычным рождественским пением; пели как попало, без размера и порядка. При входе они поворачиваются к домашнему боженьке [иконе] и после обычных поклонов поют о рождении Христа; во время пения все били земные поклоны, а к концу пожелали царю, царевичу и царице, называя их по имени, счастливого года и долгой жизни; того же пожелали затем и слушателям. Медный крест, сделанный по их обычаю, священники держат перед собой; спереди на рясе вышит большой крест красного цвета.
4 января.
Отсюда мы отправились в назначенное время и пришли в деревню Едрово вечером.
5 января.
Отправились в 4 часа до рассвета и к заходу солнца продвинулись на 10 миль до Коломны, на красивом озере. Миновали 3-4 деревни, в одной мы обедали и меняли лошадей.
Наш пристав сегодня отобрал сани с табаком, велел бить возчика и сжечь товар. Эта торговля здесь запрещена под страхом наказания кнутом и даже повешения. Я видел здесь, как русские оттирают пьяных снегом до трезвости, они трут снегом лицо, шею и грудь и заставляют их жевать снег.
Каждая деревня, которую мы проезжали и где останавливались, должна была доставлять нам кур, гусей, яйца; баранину и говядину покупаем по установленной цене, хотя и в убыток крестьянину. [74]
Проехали 4 мили до Вышнего Волочка. Это хорошая деревня. Ночью на небе показалась большая кометная звезда 116 с громадным хвостом, который закрыл несколько звезд, вокруг луны мы видели большое кольцо; за этим последовала сильная гроза. В нашей кухне по небрежности поваров возник пожар. Русские очень волновались за свои деревянные дома, однако все окончилось благополучно.
7 января.
Мы снова проехали 6 миль до Выдропужска, где находится большой деревянный двор — собственность патриарха, у реки Тверцы. Здесь я видел, как одна пара танцевала по-польски.
8 января.
Отсюда проехали 7 миль до Торжка. Мы должны были ехать так медленно потому, что царь не желал приезда посла раньше предопределенного времени. Как только мы прибыли, некий старец, который был очень пьян, приветствовал нас от имени воеводы — Михаила Семеновича.
Торжок — просторный город, редко застроенный домами; у подножия горы, в небольшой долине, кое-где стоят группы домов, окруженные деревьями. На той стороне реки Тверцы, на высоком берегу, находится мужской монастырь, построенный из дерева. Рядом с ним стоит еще несколько простых домов, образуя как бы пригород. То, что они называют городом или замком, это местечко размером в половину нашего города Вееспа [в Голландии]; город окружен деревянным валом высотой в 14 сосен 117, бойницы такие, что едва проходит жерло пушки. И этот, и вышеупомянутый монастырь я зарисовал с натуры 118: этот лежит в долине, но на некотором возвышении, у него 17—18 деревянных башен; с одной стороны его омывает река, а с другой — ров; спереди и позади — сухо. В городке живут воевода, дьяк [75] и писцы, имеется 1 или 2 часовни, больше ничего особенного нет; почти все церкви деревянные. Там видна башня странного строения [это церковь], которую я зарисовал; есть здесь и женский монастырь.
8—11 января.
Любопытство привело меня в дом купца, куда я был приглашен на обед. Хозяйка приветствовала меня кубком пива, зачерпнув его из большого ковша, причем остатки из кубков выливались обратно в ковш, что было весьма неаппетитно. Стол накрыли грязноватой скатертью сами хозяин и его сын, хотя это важные люди, у которых в изобилии были холопы и слуги. Для каждого из нас была положена груда толстых ломтей хлеба всех сортов и деревянная ложка. Первым блюдом были засахаренные сливы и огурцы, на второе подали курицу в бачке, на третье — кусок свинины с уксусным соусом, который они ели ложками. Четвертое — какая-то странная жидкость, которую тоже едят ложками. Пятое — паштет из мяса, с луком, чесноком и т.д. Как мы сели, так нас и оставили сидеть. Очень просты были они со своими слугами. Кроме нас было еще двое русских гостей; ох, как же некрасиво они едят! Не молятся, а только крестятся; сидят хуже, чем самый неотесанный наш крестьянин. Во время обеда пришел сынок хозяина и приветствовал нас рукопожатием и поклоном; чем крепче ударяют по рукам, тем, значит, серьезнее. Этот поднес каждому из нас по чарке водки и продолжал стоять, склонясь до земли, пока они не опорожнились. Затем хозяин вызвал жену, которая также поклонилась каждому из нас и поднесла по кубку водки, после чего сразу, не говоря ни слова, опять ушла. При первом выходе хозяйка сказала: "Приглашаю вас на хлеб-соль". Одета она была богато: шапка вышита золотом и жемчугом. Привезли нас домой в санях купца, а на следующий день я также угостил их.
Сегодня у них святой день или, точнее, пьяный день: определенно весь город был пьян — все, кого мы ни встречали, даже многих женщин пришлось увозить домой в [76] санях. В этот день поэтому мы услышали на наш счет некоторые грязные поговорки, и нас посылали к местожительству немцев в Москве, что является оскорблением 119. Из всех домов показывались молодые женщины, они были разодеты и некрасиво напудрены, но, когда мы подходили, — убегали и не хотели появляться. Когда мы как-то раз направились к ним, они убежали; вышла старуха, клянясь Богом, что у них нет девушек, умоляя нас пройти дальше. Другая, видя из окна, что мы наблюдаем за ней, крикнула: "Почему вы смотрите на меня? Я уже стара, со мной ничего не получится, вам нужна помоложе!" Казалось, они здесь пугливее, чем в других местах, не привыкли к чужим. Еще по пути мы часто видели, что там, где на постоялых дворах были девушки брачного возраста, родители их сразу запирали. У девушек в ушах и через плечи висят серебряные цепочки, на голове позолоченная бахрома. Я видел здесь попа, выходящего из церкви, с крестом и еще во всем облачении, с кропилом и т.п. прямо со службы, он был пьян, приставал, как это делают пьяницы, выкрикивал множество глупых слов и чуть не подрался с нами. Я видел также, как дети слетали с высоких, крутых гор на длинных дощечках быстрее стрелы из лука, ужас! Здесь довольно большой базар, где продаются мясо, хлеб, пиво и много мелочей.
12 января.
Из Торжка мы уехали 12-го, проехали в этот день 6 миль до Медного Яма на реке Тверце. Здесь деревенский поп, будучи очень пьяным, поднес послу по их обычаю хлеб-соль.
13 января.
Отсюда мы уехали в 4 часа до рассвета и приехали примерно в 9 часов, по нашим расчетам, в Тверь, городок, похожий на предыдущий. Он лежит на реке Волге, на обоих ее берегах. На низком [левом] берегу лежат 4-5 городишек или деревушек, каждый со своей церковью; на другом — [79] высоком, находится замок, а также основная часть города. На берегу — крепость, валы, как и повсюду, из дерева, очень запущенные, нас туда не впустили. Там живет воевода и там же — главный рынок и большая часть жилищ горожан. На рынках здесь ночью купцы спускают больших собак для охраны своих лавок. Могилы здесь покрыты белыми плитами, которые лежат на каменных валиках, на некоторых — маленькие деревянные домики 120.
14 января.
Пока мы находились здесь, погода стояла ясная; солнце светило весь день очень приятно, на небе — никаких облаков. Около 10 утра появилась радуга, но бледнее обычной и держалась недолго.
Наступал большой праздник поклонения волхвов [Богоявление]; я очень охотно тайком отправился бы в Москву, откуда мы находились только в двух днях пути, чтобы там посмотреть на праздник, но наш пристав не посмел рискнуть, боясь наказания, иначе он отпустил бы нас, тронутый нашим горячим желанием 121. Из Москвы теперь пришел приказ — не привозить нас к городу раньше 20-го числа.
15 января.
Мы выехали из Твери и меньше чем за 4 часа продвинулись на 6 миль, до города Городня на Волге. Река получает свое название около Твери, ниже ее называют Тверца 122. Сегодня был канун праздника поклонения волхвов, когда царь вместе с духовенством совершают водосвятие. Это происходит во всех церквах, также и здесь, где мы сейчас находимся, следующим образом: большая процессия выходит из церкви после колокольного звона; церемонии внутри церкви не было видно, и о ней я мало что узнал. Первым вышел мужчина, в руках он нес много маленьких горящих восковых свечей; за ним несли большой крест, на каждом конце которого находится кружочек, а на них нарисованы евангелисты, затем несли большую икону [80] Св. Петра, потом икону Марии, увешанную четками, и нечто 123, на концах чего висели серебряные копейки, а на обратной стороне нарисованы другие Марии. Затем следовали еще одна или две иконы их святых, после чего один нес большую Библию с медным крестом, другой — кадило. После этого шел человек с большой книгой в деревянном ящике, за ним — другой, тоже с книгами; после него еще один человек, держа большой оловянный сосуд 124, полный воды, ею в церквях святят иконы и людей, которые, чтобы стать еще святее, присутствуют на этих церемониях. После всех этих носителей следовал священник, держа в руке палочку, сверху согнутую [вероятно, посох], одет он был в белую ризу, на плечах вышитую красным и желтым; на спине нашиты два маленьких крестика и один большой; из-под ризы висели длинные кисти. Затем шли крестьяне с непокрытой головой, женщины за мужчинами. Так они шли к реке, где во льду была вырублена большая квадратная прорубь. Вокруг нее все остановились, женщины с одной, мужчины — с другой стороны. Позади попа стояли двое его помощников. На двух углах проруби стояли по одному мужчине, каждый из них держал связку горящих восковых свечей над самой водой, так что воск капал в нее; эти капли считали священными, вылавливали и сохраняли как лекарство. Поп, благословив людей, начал петь по книге; он часто крестился, и все люди, при некоторых его словах, тоже кланялись и крестились; затем он кадил ладаном воду, идя вокруг проруби, и делал это на каждом углу; таким же образом окуривал все иконы, по три раза каждую, а также людей, но знатных усерднее, чем простолюдинов. После этого дьяконы — те двое, которые стояли сзади священника, — начали читать из большой книги, по-видимому. Поклонение Волхвов. Тем временем поп сказал несколько слов, после чего и он сам, и все остальные кланялись и крестились. Это чтение шло так же, как у католиков во время обедни, полупевуче. После этого поп принял другую книгу и читал недолго, а двое дьяконов там, где полагалось, говорили: "Господи, помилуй", при этом весь народ кланялся и крестился. [83] Покончив с этим, он снова взял кадило и окурил 3 раза воду; затем взял 3 горящие свечи и трижды благословил ими воду, но еще перед этим он благословил воду двумя пальцами. После этого взял медный крест и, держа его над водой, сказал по-русски несколько слов, благословил воду этим крестом, трижды опуская его в прорубь, а воду, которая стекала с креста, собрали в сосуд. Он поворачивал крест под водой; до этого он благословил воду своим дыханием, три раза крестообразно дуя над прорубью. Следует знать, что во время всех этих действий, между каждым из этих благословений, он долго читал. После этого представления он молился за царя, царицу, царевича и т.д., затем зачерпнул воды и долил дополна сосуд, где находились капли от креста, при этом он и дьяконы пели. Затем подошел один отец и окунул своего ребенка, больного водянкой, три раза с головой в воду: это делалось для выздоровления больного или для будущего блаженства умирающего. Каждый спешил зачерпнуть своим кувшином освященную воду, и все присутствующие смочили ею глаза и лицо, не обтираясь. Между тем зажгли маленькие свечки, которые обменивали на деньги. После этого поп взял кисть, похожую на короткий конский хвост, побрызгал ею сначала себя, перекрестился крестом и поцеловал ноги Христа, изображенного висящим на этом кресте; затем окропил водой из [водосвятного] сосуда иконы, кресты, книги и людей, которые стали целовать этот крест; мужчины шли впереди, за ними следовали женщины, больной ребенок шел вместе с ними и тоже получил благословение. Под конец подошли крестьяне со своими лошадьми, которых для здоровья тоже поили из освященной проруби. Теперь толпа пошла своим путем, а поп со своими отправился в церковь, как и пришел из нее, после чего зазвенели колокола. Эта церемония, по-моему, подражание тому событию, когда вода, после того как ангел к ней прикоснулся, вылечила первого вошедшего в нее человека 125. Здесь тоже каждый старался первым зачерпнуть воду. Подобные водосвятия происходят в России и летом 126. В Москве в нем участвуют все знатные, разодетые в лучшее платье. [84] Здесь я стоял так близко, что и на меня брызнуло с кисти.
Когда комета начала терять свой блеск, митрополит в Новгороде наговорил своим соотечественникам — землякам, что это значит мир между ними и Польшей 127.
16 января.
На следующий день, проехав 7 миль, мы прибыли в деревушку Спасское. Был день поклонения волхвов: священники ходили по всем домам, благословляли хозяев с их семьями святой водой, те весьма благочестиво целовали кресты и давали попам вознаграждение; все двери и косяки тоже благословляли крестом.
17 января.
Отсюда мы отправились утром в 4 часа к местечку под названием Пешки, очень простой деревушке, в 10 милях от предыдущей. Обедали в Клину; русские говорят, что это городок, а я считаю его деревней, лежит на Волге 128, это 2—3 деревушки вместе. На возвышенности стоит просторный каменный монастырь, Волгу переходят здесь по мосту.
Теперь получили приказ Его Величества привезти нас к Москве либо в воскресенье вечером, либо в понедельник утром (т.е. 18-19-го).
18 января.
Наш пристав привез нас в воскресенье; в этот день мы продвинулись на 9—10 миль. Оксинино, деревушка, куда он нас привел, бедная, и в ней мало домов; надо сказать, что, чем ближе к Москве, тем беднее крестьяне. Дом, где остановился посол, стоит за пределами деревни, это хутор, принадлежащий одному воеводе из Казани, у наших крестьян дома лучше. В трактире, где я остановился, порядок как в свинарнике. Ночью, когда мы спали, в нашей комнате под печкой начался пожар; попасть туда стоило большого труда, [85] но мы потушили пожар пивом и медом. Весь двор мог бы сгореть, при этом я слышал, что в Москве недавно сгорело 300 дворов. Здесь нам прибавили трех-четырех толмачей, чтобы нам служить и все у нас выведывать; они оставались с нами до конца нашей миссии. Один из них уверял нас в доброжелательном отношении к нам царя, который сам сказал, когда отправлялся на водосвятие, что все будет в порядке. Микита, наш пристав, сразу отправил посыльного в город узнать, когда состоится наш въезд.
19 января.
Пришел приказ, чтобы посол на следующий день подготовился к торжественной встрече, хотя он очень просил отсрочки еще на один день. Пока мы здесь находились, послу и нашим купцам разрешили встречаться и вести переговоры; вечером они пришли приветствовать его. Микита встретил их угрозами, не поверив, что имеется разрешение на встречу, он хотел задержать возчиков, и, хотя дело наладилось, он записал их имена. Нам не разрешали отправить кого-нибудь в город, чтобы приготовить предназначенный нам дом. В тот же день к нам пришел гонец Их Высокомогуществ 129 и рассказал послу о своих приключениях [в Москве], о том, как ему чинили препятствия увидеть светлые очи царя.
20 января.
Наступило 20 января — день, когда нас должны были впустить в город. Микита, наш пристав, просил передать послу, что у него приказ привезти нас к 4 часам 130, т.е. около 10 часов, к городу, куда он утром, в первом часу, отправил вестника с сообщением, что посол будет готов, а мы должны были ждать его возвращения и до этого не трогаться. Когда пришел приказ, около 9 часов, мы тронулись, после чего нарочный сразу отправился, чтобы сообщить, что великий посол поехал верхом. Мы ехали в определенном порядке: серые каретные лошади впереди, за [86] ними телохранитель 131 верхом, потом трубачи и литаврщики, все младшие офицеры верхом. Шталмейстер вел свиту; старшие офицеры ехали в санях, я был последним из них. За мной шла лошадь посла, великолепно украшенная; затем шли две пары лакеев, следовавшие за послом, сидящим в роскошной карете в сопровождении Микиты. За ними — сани посла и сани пристава, затем наши слуги не в ливрее, наконец, сани с багажом. Проехав немного вперед, Микита опять послал гонца в город, чтобы сообщить, где сейчас находится посол, и это повторялось несколько раз. Точно так же к нам из города приезжали более 15 посыльных, прежде чем мы доехали до места приема: один передал, чтобы мы остановились, другой, чтобы ехали медленно, третий подъехал спросить, докуда мы доехали, хотя он и сам это видел, и еще с подобными же маловажными поручениями; когда мы поехали немного быстрее, был прислан гонец спросить Микиту, кто ему советовал ехать так быстро. Наконец, примерно в 3 часа после полудня, нас привезли к месту приема 132; расстояние, которое мы проехали за 6 часов, можно было бы пройти пешком за 3 часа. Мы очень замерзли от медленной езды; я трясся и дрожал всем телом; у одного из наших долго после этого не сгибались колени. В пути мы топали и бегали, чтобы согреться.
Немецкие купцы верхом встретили посла по дороге. По их словам причина, почему нас так долго задерживали, была в том, что Его Величество поздно вернулся, его еще не было во дворце, а он всегда наблюдал из башенки за прибытием послов.
От места приема мы ехали некоторое время среди вооруженных всадников в форме войск Его Величества: некоторые в красном, другие в синем, третьи в белом. Несколько рот были верхом на белых конях; перед всадниками, кроме знамен, везли барабаны, литавры, трубы, свирели и флейты. Их главы очень гордятся своими дорогими одеждами, у многих в руках были серебряные позолоченные жезлы, на них были высокие меховые шапки и одежда из серебряной парчи; лошади увешаны тяжелыми серебряными [87] цепями и ценными попонами. Через некоторое время, посла встретил посыльный от старшего пристава, который должен был принять посла; у него были с собой царские сани, и он попросил посла сесть в них, чтобы поехать на встречу с приставом, который должен его приветствовать. Посол категорически отказался и заявил, что не выйдет из кареты, пока к нему не придут от имени царя. Посыльный сказал, что подобного еще не было, что так же поступали по отношению ко всем послам, кто бы они ни были. Посол ответил, что и сам знает, как полагается, и что если они ему этого не позволят, то он в своей карете поедет обратно. Тогда посыльный сразу отправился назад; через некоторое время он вернулся и передал, что если посол не хочет выйти из кареты, то его не смогут принять, и тогда посольство не достигнет своей цели. Наконец, после взаимных резких слов, посол вышел из кареты, после чего присланный сразу произнес малый титул, сказав при этом, что царь пожаловал посла этими санями, чтобы въехать в город. Сразу появился старший конюший с 15 белыми лошадьми для въезда нашей свиты 133. Первая, на которой я ехал, была с серебряной уздой, свита ехала впереди посла, и мы направлялись навстречу приставам; сани, в которых они сидели, тоже приближались. Только здесь начался настоящий спектакль. Вокруг стояло много дворян, вооруженные всадники, были музыканты с трубами, литаврами, барабанами. Весь вопрос был в том, кто из них первым — посол или пристав — выйдет из саней и обратится к другому. Оба встали, но медлили; как только посол поставил ногу на край саней, русский отступил назад, после чего посол не только отступил, но и совсем сел. "Ха, — сказал русский, — дело плохо", ибо он не хотел признаться, что первым отступил назад. Он не хотел также, чтобы обе стороны одновременно вышли из саней. Дважды посол делал вид, что падает, когда собирался выйти из саней; русский же всякий раз отступал назад и, поглаживая бороду, снова садился. Посол велел сказать ему, что это против правил; тот ответил, что Бог его достаточно научил, чтобы знать, что делать. Эта дурацкая сцена продолжалась более получаса. [88] Никогда я не видел комедии смешнее. Нас окружали сотни людей, наблюдавшие за этой сценой. Стало уже темнеть и, чтобы наконец закончить споры, младший пристав подошел к старшему, сел к нему в сани, и тут пришли к соглашению: первым выйдет младший пристав, затем посол, а потом уже старший пристав; так и было сделано 134. Невозможно рассказать о всех глупых жестах этой встречи, она была похожа на выступление двух гордых враждебных королей в театре на канате. Русские, выйдя из саней, сперва сняли свои шапки, после чего началось произнесение титулов с обеих сторон, все присутствовавшие обнажили при этом головы. Они [русские] читали титул и приветствие по свитку, посол же наизусть. Когда русский титуловал Их Высокомогущества как "Штаты Голландской Нидерландии", посол сказал, что не знает таких, но не помешал ему продолжать 135. Зачитав титул, они приветствовали посла, сказав, что Его Царское Величество пожаловали его столь пышной встречей, после чего каждый пристав сел в свои сани, посол ехал в середине. Перед санями ехал царский шталмейстер как проводник, с несколькими запасными лошадьми. Снова началась беготня посыльных: мы должны были то останавливаться, то ехать медленнее, то быстрее. Между тем дворяне, которые в нашу честь ехали верхом, обогнали нас. Много было и татарских всадников, вооруженных щитами, луками и стрелами; я предполагаю, что их было 6—7 сотен, нам же сказали, что их было две-три тысячи. Я видел, что те, которых мы уже миновали, спешили обойти нас, будто их били и подгоняли, и снова становились в строй напоказ; да, мы заметили, что одна и та же одежда некоторых знатных появилась перед нами два раза: то на одной, то на другой стороне дороги.
Было уже совсем темно, когда мы подошли к воротам, здесь нас встретили много солдат с факелами. Приставы объяснили, что царь пожаловал посла встречей с факелами. Посол заметил, что находит Москву красивым городом, на это ему ответили, что царь сделает его лучшим городом в мире. На базаре перед замком [Кремль] стояли те же самые дворяне и рядом множество всадников в полной форме; [89] значит, обогнав нас, они снова построились, пока мы еле двигались шагом. И так мы вошли во двор, где находилось приготовленное нам помещение, примерно в 7 часов вечера, проделав этот путь за девять часов вместо двух.
Пока мы ехали по стране, нас снабжали утром и вечером питанием. Хотя было холодно, это нас не беспокоило; мы ехали днем в санях по три-четыре часа, где под полостью можно было хорошо отдохнуть. Ввиду того, что мы должны были приехать в Москву к определенному времени, наш пристав часто останавливал нас, чтобы мы не ехали слишком скоро. Дорога от Риги до Москвы шла по сосновым лесам, по холмам и долинам, кое-где между ними скрытые нивы. Нет нужды рассказывать об удобствах пути, а о недостатках не стоит писать. В России много народа, деревни большие, не то, что в Лифляндии, но и здесь и там — рабы, в последней — в большей мере; они [лифляндцы] живут в дымных избах, полных черных тараканов, мешающих людям спать. Крестьяне лежат на печах, зимой спят очень долго, когда у них нет работы. По грубости они похожи на дикарей; они нам известны, а также и их страна.
Когда мы остановились в посольском дворе [в Москве], нас сразу заперли, и это затворничество длилось 14 дней. К нам никого и нас ни к кому не пускали; так должно было продолжаться до тех пор, пока мы не увидим светлые царские очи, здесь так принято 136. Между тем приставы приходят раз или два в день, чтобы справиться, хорошо ли спал посол. Беседы их напоминают беседы наших простых людей, они то разглядывают нашу одежду, то хвастаются собою и своим царем, и т.д. Одного зовут Семен Федорович Толочанов, он стольник 137, а другого — Иван Иванович Пешков, он дьяк 138.
22 января.
Микита с нами распрощался, посол подарил ему серебряный кубок и чашу с крышкой 139, а он велел в открытую перед собой унести подарки. В первую ночь нашего приезда здесь возник пожар. Приставы на встрече были [90] одеты в ценные золотопарчевые платья с жемчугами и камнями; как только они привели посла в его комнату, оба в переднем зале сняли эти платья и надели старые кафтаны на глазах у всех; кто испачкает царскую одежду, того наказывают.
23 января.
Приставы пришли с приказом Его Царского Величества, чтобы им показали все подарки, что и было сделано. Все открыли и тщательно просмотрели, очень внимательно пробовали все съедобное и справлялись о свойствах и питательности. Аккуратно запакованные шелковые мешочки пришлось развязать. Серебро они взвешивали, и так как у нас больше внимания обращали на искусство изделия, чем на его вес, то было сделано много замечаний о легком весе множества вещей; русский не ценит искусство и смотрит только на стоимость. О серебряном жемчужном ларчике они сказали: "Полагается, чтобы он был наполнен драгоценностями"; то же и о других пустых ларцах; умалили они и ценность узкой золотой парчи. Да, они рассматривали все так тщательно, что даже проверили пробу серебра. Пряности им, правда, понравились, но, когда мы сказали, что они привезены из [Ост-] Индии, кто-то спросил, какая это страна, как далеко от России и как туда попасть, удивились, когда им сказали, что на корабле. Мы наблюдали теперь их поведение: эти, хотя и большие господа, не стесняясь, громко рыгали, при этом всякий раз крестились, будто желая сказать: "На здоровье мне". Когда все потрогали пальцами и ощупали так, как даже самые осторожные купцы не осматривают товар, тогда все подарки были унесены в одну комнату, ее опечатали посольской печатью и поставили своих караульных, которым под угрозой телесного наказания было приказано не осквернять печати; офицеры всякий раз показывали ее вновь прибывшим часовым. Теперь они рассказывали нам о себе, каждый о своем почетном титуле и положении, о значении своей персоны, желая подчеркнуть тем самым милость царя, направившего к нам [91] столь знатных людей. Когда русский пристав узнал, что у нас сдохла одна лошадь, он сказал, что по милости царя здесь продаются дешевые лошади и что мы можем купить другую. Лакированные ларчики они приняли за стеклянные; сказали, что все вещи из меди должны были быть из золота, а все оловянные — из серебра, включая даже и замки. О фарфоровых чашках сказали: это глина, у нас ценится дешево. Об инкрустированном столе сказали — это дерево.
Наши купцы в тот же день сказали нам, что не подобает и не полагается, чтобы дары показывали приставам; но дело было уже сделано; они были удивлены также и тем, что посол при встрече допустил неправильное титулование Их Высокомогуществ, будто не зная наказа своего правительства. Еще они сказали, что наши подарки проветриваются, чтобы ветер выдул из них воздух чумы, именно поэтому нас так долго не выпускают со двора и строго охраняют.
(пер. В. Г. Трисман)
Текст воспроизведен по изданию: Николаас Витсен. Путешествие в Московию. СПб. Symposium. 1996
© текст - Трисман В. Г. 1996
© сетевая версия - Тhietmar. 2003
© OCR - Halgar Fenrirsson. 2003
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Symposium. 1996
Комментарии
61 В Verbaal (185—186) говорится, что на первый вопрос, т.е. о чуме в Голландии, посол ответил в письменной форме (как от него того и требовали), что при его отъезде эпидемия чумы в Гааге уже прекратилась, а в Амстердаме и нескольких других голландских городах еще продолжалась, однако число больных в сентябре уже уменьшилось наполовину.
62 Граф Карлейль в 1664 г. возвращался из Москвы.
63 Витсен, видимо, находит обращение по имени и отчеству недостаточно уважительным.
64 Пристав — официальное лицо, дворянин, который от имени царя приставлен к иностранному послу на время его пребывания в стране.
65 Означает ли это, что бревна не стояли вертикально рядом друг с другом, а лежали одно поверх другого? Или это означает, что у домов вертикальные стены, возвышающиеся над землей? Может быть, Витсен, прочитав описания путешествий в Россию, ожидал увидеть намного более примитивные жилища? Действительно, Жан Соваж и Энтони Дженкинсон описывают круглые, покрытые землей полуземлянки - полухижины, распространенные на севере России: Sauvage, Jehan. Memoire du voiage en Russie, fait en 1586, suivi de l'expedition de Fr. Drake en Amerique a la mкme epoque. Paris, 1855. P. 7; Early Voyages and Travels to Russia and Persia by Anthony Jenkinson and Other Englishmen // Works Issued by the Hakluyt Society. London, 1886. Din. 72—73. P. 27.
66 Подразумеваются иконы. Скульптурные изображения святых греческой православной церковью запрещены.
67 "Печора" означает пещера, грот; древние жители Печоры были отшельники. В 1473 г. дерптский священник Иоанн, покинувший свой город из-за притеснений со стороны "латинян", основал здесь церковь во имя Успенья Богоматери. Его преемник Мисаил построил монастырь, названный в честь настоятелей Антония и Феодосия Печерских, происходивших из Киево-Печерской Лавры. Монастырь был разрушен лифляндцами, но в 1519 г. восстановлен. В 1581—1582 гг. польский король Стефан Баторий безрезультатно осаждал Псково - Печорский Успенский монастырь.
68 Река Пимша.
69 Великое — Чудско-Псковское озеро, в него впадает река Великая.
70 Река течет не из Псковского озера, а в озеро.
71 Князь Федор Григорьевич Ромодановский, воевода Пскова.
72 Снетная, или Снятная, гора, Снетогорский монастырь. См.: ПЛ, 43.
73 Следует понимать, что циферблат вращается, а стрелка, постоянно направленная вверх, стоит неподвижно. На циферблате 17 делений, соответствующих 17 часам: такова продолжительность самого длинного дня или, соответственно, самой длинной ночи на широте Москвы. Человек, обслуживавший часы, должен был каждый день при восходе и заходе солнца поворачивать циферблат, чтобы против стрелки оказался бы первый час.
74 Монастырей здесь 72... — Имеется в виду количество монастырей и церквей.
75 Главы на башнях — это купола церквей.
76 Четыре части Пскова: Кремль (Детинец), Старый город (между реками Великая и Пскова), Запсковье (на правом берегу р. Пскова) и Завеличье (на левом берегу р. Великая). Стена Кремля, огораживающая Довмонтов город, датируется 1266 г.
77 Т.е. духовенство белое — священники и черное — монахи.
78 Это цитата из канонического перевода Библии на голландский язык: "Священник должен быть безупречным, одной жены мужем" (1 Тим 3:2). Ср. с каноническим русским переводом: "Но епископ должен быть непорочен, одной жены муж". Олеарий также приводит эту цитату, переводя соответствующее греческое слово не как в официальном голландском переводе (священник), а как в русском переводе: епископ.
79 С XVI в. исключение составляли резные фигуры Христа, Николая Чудотворца и Параскевы Пятницы (Христос распятый и Христос в узах — в терновом венце).
80 Окольничий — придворный чин и должность: дворянин, занимавший положение на одну ступеньку ниже, чем боярин.
81 Сыны боярские — так назывались дворяне более низкого положения, чем бояре. Несли военную службу, в особых случаях могли быть и на гражданской службе.
82 Знамя — отряд в 20—25 солдат.
83 Четверик — 18 кг; пинта — 0,56 л.
84 Русский посол Дашков Василий Яковлевич и дьяк Шипулин Дмитрий Емельянович по пути в Англию, куда они ездили, чтобы опровергнуть жалобы английского посла Карлейля на прием его в Москве. Они прибыли в Нидерланды в ноябре 1664 г. Им была устроена аудиенция и вручены подарки. Для отъезда в Лондон они получили в свое распоряжение военный корабль. См.: Scheltema, 255; Bittner L, Gross L. Repertorium der diplomatischen Vertreter aller Laender seit dem westphalischen Frieden (1648—1715). Berlin, 1936. P. 436.
85 В Пскове было 72 монастыря и церкви. Здесь указано 13, которые видны со Старого торга.
86 Все же Витсен, видимо, рискнул сделать рисунок башни Пскова, так как в Австрийской национальной библиотеке в Вене хранится гравюра, выполненная по этому наброску Витсена.
87 По русскому календарю — 6 декабря; в XVII в. разница между Грегорианским и Юлианским календарями была 10 дней.
88 На левом берегу р. Великой, в Завеличье, расположенном, строго говоря, уже за пределами города. Здесь еще в средние века находился немецкий торговый двор ганзейских купцов, которым было запрещено переходить наплавной мост через реку, соединявший Завеличье с самим городом.
89 ...свернутый кусок, с виду похожий на засмоленную парусину... — слоеный пирог.
90 Здесь в рукописи не хватает нескольких слов. Очевидно, смысл их был примерно такой: "Положил его за дверь на мороз голого".
91 Олеарий рассказывает такую историю: "Когда в 1611 г. шведский полководец Якоб де ла Гарди (Jacobs de la Gardie) взял Великий Новгород, то начался пожар, и тогда один русский просто повернул свой образ Николая Чудотворца лицом к огню и стал молить его потушить пожар. Но поскольку после молитвы помощи не последовало и пожар только разгорелся еще сильнее, он бросил от нетерпения образ в огонь и сказал: "Если ты не хочешь помогать нам, то помоги себе и погаси огонь" (Olearius, 217).
92 Опока — на р. Шелонь.
93 Имеется в виду деревня Сольцы на р. Шелонь.
94 Монастырь назван в честь Святой Троицы и в честь Михаила Клопского. Михаил Клопский, человек благородного происхождения, пришел в монастырь в 1409 г. в канун дня Св. Иоанна, чтобы постричься в монахи. Он скрыл свое имя и благородное происхождение и до самой своей смерти в 1453 г. прожил в монастыре аскетом как молчальник и пророк. В 1547 г. причислен к лику святых. См.: Benz Ernst. Russische Heiligenlegenden. Zurich, 1953. S. 429; Smolitsch I. Russisches Monchtum, Entstehung, Entwicklung und Wesen. 988—1917. Wiiraburg, 1953. S. 142.
95 Альберт Кунрадсзоон Бург (Albert Coenraadszoon Burg) — с 1631 г. бургомистр Амстердама, дважды приезжал в Московию в качестве посла Республики Соединенных Провинций, а именно в 1630 г. вместе с Иоханом ван Велтдрилом (Johan van Veltdriel) и в 1647 г. Маршрут второй поездки, о которой здесь и идет речь, пролегал через Ревель и Нарву в Новгород, где Бург и умер 24 декабря 1647 г. Его двадцатичетырехлетний сын Кунрад принял руководство посольством на себя. В отчете о посольстве Бурга (ARA, fol. 17v) имеется следующая запись от 15 ноября: "В монастыре Грегория (Gregory), около которого большая деревня, в которой нас разместили и где нам было велено оставаться, пока не придут последующие распоряжения новгородского воеводы". В отчете речь идет об основанном в 1119—1030 г. Георгиевском Соборе Юрьева монастыря, расположенном в трех верстах, т.е. чуть более чем в трех километрах, к югу от Новгорода на берегу Волхова. Если данное предположение верно, то Витсен, следовательно, был неправильно информирован или сам что-то перепутал, когда решил, что Бург останавливался в Завале у Троице - Клопского монастыря. Дело в том, что эта деревня находилась в трех милях, т.е. примерно в 21,5 км, к югу от Новгорода. О посольствах Альберта и Кунрада Бургов см.: Scheltema, 124—148, 208—226.
96 Капитан Клееф ван Корбет был послан правительством Генеральных Штатов через Архангельск в Москву, чтобы сообщить царю о приезде посла.
97 Город Ракома лежит на реке Волхов, текущей из озера Ильмень.
98 В рукописи несколько слов пропущено.
99 Эта часть города называлась Софийской стороной.
100 Это пригород, назывался Торговой стороной. Здесь и находились обычно иноземцы, в том числе немецкий двор — центр ганзейской торговли.
101 Т. е. русского дворянина, которого прислал новгородский воевода, названный в Verbaal (243) "воевода князь Иван Борисович Репеним (Репнин) Оболенский".
102 Воевода Новгорода — князь Репнин-Оболенский Иван Борисович.
103 Отец Якоба Борейля — Биллем Борейль (1591—1668) был в 1640 г. послом в Швеции, в 1644 г. — в Англии и с 1650 до 1668 г. — во Франции.
104 Речь идет о словах "здесь исповедуемое", которые полагается произносить при обряде крещения, как то было постановлено Дордрехтским синодом в 1578 г. Второй вопрос, задаваемый при крещении крестным родителям, формулируется следующим образом: "Во-вторых, признаете ли вы, что учение, содержащееся в Ветхом и Новом Завете и в символах нашей христианской веры и здесь исповедуемое, есть истинное и совершенное учение о блаженстве?" Позднее эта формулировка была изменена, но наиболее дотошные пасторы продолжали придерживаться старого правила. Под словом "здесь" подразумеваются голландская реформатская церковь в целом и местная церковь в частности. Поэтому естественно, что, когда реформатский пастор крестил ребенка из лютеранской семьи в Новгороде, он должен был опустить слова "здесь исповедуемое". См.: Olthuis Н. J. De doopspraktijk der Gereformeerde Kerken in Nederland 1586—1816. Utrecht, 1908. P. 138—154, 160—164.
105 Замок — кремль, называемый в Новгороде детинец.
106 В пятнадцатилетнем возрасте Николаас Витсен ездил вместе со своим отцом, который был тогда представителем Амстердамского адмиралтейства, в Англию. См.: Gebhard J. F. Het leven van Mr. Nicolaas Comelisz Witsen. 1641—1717. Utrecht, 1881-1882. Din. I. P. 22 e.v.
107 Речь идет о святом (преподобном) Антонии (1067—1147), который родился в Риме, после смерти своих состоятельных родителей ушел в пустыню, а позднее, в 1106 г., приплыл на мельничном жернове в Новгород. Здесь он договорился с рыбаками, которые как раз направлялись ловить рыбу, что первое, что попадет в их сети, они отдадут ему. Сети принесли сундук, а в сундуке оказались церковные одежды и деньги. На эти деньги Св. Антоний построил часовню, в которой его впоследствии похоронили. Его нетленное тело, как считается, покоится там до сих пор. Витсен об этом тоже упоминает (см. конец записи от 28 декабря). Тем, кто взглянет на останки Св. Антония, даруется чудесное исцеление, однако чужестранцев туда не пускают. "Здесь показывают только мельничный жернов, лежащий у стены. В память о великом чуде на этом месте построен большой чудесный монастырь, имеющий большие доходы" (Olearius, 111). Антониев монастырь расположен на правом берегу Волхова к северу от Торговой стороны.
108 Вероятно, это относится к легенде о древнеславянском боге Перуне, о котором рассказывает Герберштейн в своих "Комментариях" (Herberstein S. Rerum Moskoviticarum commentarii Sigismundi Liberi Baronis in Herberstein. Basiliae, 1571. P. 74—75). Его рассказы повторяют Соломон Нойгебауэр (Neugebauer S. Moscovia. Cedani, 1612. P. 27—28) и Петрус Петреус (Petrejus de Eriesunda P. Historien und Bericht von dem Groszfurstenthumb Muschkow. Leipzig, 1620. Р. 75—76), добавляя кое-что и от себя. Герберштейн и Нойгебауэр рассказывают, что в Новгороде раньше была статуя Перуна, стоявшая в том месте, где теперь находится названный в его честь монастырь. Действительно, вблизи Новгорода есть холм Перынь, где во времена Витсена стоял монастырь, называвшийся, как и холм, Перьнь. Этим именем он обязан своему местоположению, а, конечно, не богу Перуну, в честь которого монастырь никак не мог быть назван. На холме Перынь, расположенном у того места, где из оз. Ильмень берет начало Волхов, в Х в. находилось святилище Перуна, обнаруженное Новгородской археологической экспедицией в 1951—1953 гг. В частности, там было найдено подножие деревянного идола. Согласно Новгородской летописи, после принятия новгородцами христианства статуя Перуна была срублена и брошена в Волхов (в 988 г.); датировка этого события подтверждена результатами раскопок. Воспоминание об этом эпизоде и лежит в основе того варианта легенды, который рассказывают Герберштейн и Петреус. У Нойгебауэра дано описание статуи Перуна: он изображен в виде человека, держащего в руке огненный камень, напоминающий молнию. Дело в том, объясняет Нойгебауэр, что слово "Перун" у русских и поляков якобы означает молнию. Жрецы Перуна, пишет Нойгебауэр, обязаны под страхом смерти днем и ночью поддерживать перед его статуей огонь, подкладывая дубовые дрова. Согласно Герберштейну и Петреусу, новгородцы после принятия греческой веры сбросили статую Перуна в реку. Однако она скоро снова приплыла (против течения), швырнула на мост бревно или дубину и закричала, по словам Петреуса, ужасным голосом: "Возьмите это бревно на память обо мне". После этого, как пишет Петреус, среди горожан началась сумятица и завязалась драка. Герберштейн же сообщает, что голос Перуна продолжает слышаться в определенные дни года, и тогда горожане собираются в группы и начинают бить друг друга дубинами, так что губернатору (воеводе) едва удается навести порядок. О принесении в жертву детей, упоминаемом Витсеном, у Герберштейна, Нойгебауэра и Петреуса не говорится.
109 После учреждения патриаршества в 1589 г. было установлено, что в России должно быть четыре митрополита: в Новгороде, Казани, Ростове и в Крутицах — районе Москвы, где находился Новоспасский монастырь, резиденция епископа Сарайского, который, став митрополитом, начал именоваться "митрополит Крутицкий". См.: Amman A.M., Amman S.J. Abriss der ostslawischen Kirchengeschichte. Wien, 1950. P. 323.
110 Иван IV Васильевич, прозванный Грозным, в 1570 г. устроил в Новгороде ужасную кровавую расправу, навеки уничтожив последние крупицы самостоятельности, еще напоминавшие о расцвете некогда столь могущественного и свободного торгового города, сильно пострадавшего уже во время покорения его Иваном III в 1478 г.
111 ...под камышовым покрывалом... — Имеется в виду гробовой покров из камыша или полотна.
112 Иверский монастырь находится на одном из трех островов озера Валдай. Основан патриархом Никоном в 1653 г. На обратном пути Витсен называет монастырь Сиверским и описывает подробно (см. запись от 1 июня).
113 Название яма — Крестцы.
114 По всей видимости, эти курганы гораздо древнее: небольшие полукруглые возвышения, повсеместно встречающиеся в районе Валдая. Расположены группами от 10 до 100 курганов и образуют целые кладбища. Относятся к концу I — началу II тысячелетия до н.э. Этот способ погребения вышел из употребления в связи с принятием христианства.
115 ...пригласили нашего доктора и хирурга... — Д-ра Хееса (Hees) и хирурга Брейнестейна (Bruijneeteyn).
116 Вероятно, это первая из двух комет, показавшихся зимой и весной 1664—1665 гг. (См.: Lubienietz S.de. Theatrum cometicum. Amstelodamum, 1667.) В Verbaal (251) указывается, что эту комету снова видели еще через 8—10 дней, что она была "с очень широким хвостом, направленным в длину на юго - восток; комета находилась рядом с созвездием Близнецов; русские говорят, что после дня Св. Николая видели еще одну, находившуюся на востоке невысоко над горизонтом". Но это была, очевидно, та же самая комета, что и в начале января. Любинец подробно описывает рассказы людей, наблюдавших обе кометы в различных местах. Из его описаний ясно, что первую комету было видно с декабря 1664 г. по февраль 1665 г. Ср. также запись Витсена от 15 января: "Когда комета начала терять свой блеск...". Вторая комета стала видна лишь к концу марта 1665 г. О ней Витсен тоже упоминает (запись от 8 апреля).
117 ...окружен деревянным валом высотой в 14 сосен... — Сосны положены горизонтально, одна на другую.
118 Этот и другие рисунки Витсена хранятся в Вене, в Австрийской национальной библиотеке.
119 "Немцы", т.е. все западноевропейцы, были обязаны жить в отдельном районе Москвы — в Немецкой слободе, к востоку от города, на реке Яузе у ручья Кокуй.
120 Это древний дохристианский обычай. См.: Mahler E. Die russische Totenklage. Leipzig, 1935. S. 659. Ранее об этом писал E. В. Барсов (Барсов E. В. Причитания Северного края. М., 1872. С. 307).
121 Одиннадцатью годами позже, в 1676 г., свите посла Кунрада ван Кленка повезло больше: с разрешения царя они добрались из села Никольского до Москвы и видели своими глазами, как патриарх святит воду. См.: ПКК, 86, 88—89, 90 и т.д.
122 Это ошибка. Волга получает свое название у истока ее на Валдайской возвышенности. Тверца — это левый приток, который около Твери соединяется с Волгой. Кроме того, Витсен говорит "низ", где по течению "верх".
123 Имеется в виду священное знамя — хоругвь.
124 ...большой оловянный сосуд... — Водосвятная чаша.
125 Витсен здесь допускает ошибку. Водосвятие происходит в память о крещении Христа в Иордане, описанном в Евангелии от Матфея, Марка и Луки. См.: Sokolow D. Darstellung des Gottesdienstens der orthodox-katholischen Kirche des Morgenlandes. Berlin, 1893. S. 86; также далее, где дается описание праздника Крещения Иисуса Христа в Иордане 6 января.
126 Так называемое Малое Водосвятие — 14 августа.
127 Война за Украину между Польшей и России (1654—1667) закончилась Андрусовским перемирием, по которому к России отошла вся левобережная Украина, г. Киев на правом берегу Днепра, а также Смоленск и Северская земля, захваченные Польшей в начале XVII в.
128 Клин расположен не на Волге, а на р. Сестре, которая впадает в правый приток Волги — р. Дубну.
129 Гонец Их Высокомогуществ — курьер Нидерландского правительства капитан Клееф ван Корбет.
130 ...привезти нас к 4 часам... — То есть к 4 часам после восхода солнца.
131 Телохранитель — специальное лицо в посольстве, в особой форме и со своим оружием — войсковым молотком (см. прим. 28).
132 ...нас привезли к месту приема... — Около двух верст от Москвы.
133 В Verbaal (265—267) указывается, что сани послу, как и лошадей офицерам, предложил старший конюший, однако об обмене резкими словами посла с конюшим там ничего не говорится.
134 И эти события Борейль описывает в Verbaal (320) в более благоприятной для себя трактовке: "В конце концов порешили на том, что сначала один пристав, Иван Иванович, канцлер [это был так называемый второй пристав, стоявший рангом ниже, чем первый], а потом другой, стольник и глава комиссии, и я одновременно выйдем из саней, как и было сделано". Английский посол Ч. X. Карлейль (Сh. Howard Carlisle), посетивший Москву годом раньше (6 февраля 1664 г.), при въезде в город оказался в такой же ситуации: первый пристав сообщил ему, что ожидает, что посол выйдет из саней раньше него. Когда Карлейль отказался, начался горячий спор, закончившийся компромиссом: было решено, что посол и первый пристав выйдут из саней одновременно. Но и тогда пристав все-таки провел посла, "повиснув в воздухе на руках своего слуги и касаясь земли лишь кончиками пальцев ног, в то время как посол вышел свободно" (Carlisle Сh. Le relation de trois ambassades de Mr. Ie Comte de Carlisle. Amsterdam, 1672. P. 131—132). Автор процитированного рассказа называет поведение пристава нелепым примером гордости и неотесанности московитов. Ройтенфельс тоже описывает манеру поведения приставов (правда, он говорит о "дорожных приставах", сопровождающих иностранцев в пути, однако это относится и к приставам в Москве): "Они всегда стараются сойти с лошади или выйти из повозки последними, сесть в седло первыми, везде занять почетное место, снять шляпу последними, идти на несколько шагов впереди и постоянно повторять все титулы царя. Новые комиссары, которые встречают послов при въезде в Москву, еще хуже и обычно норовят сесть по правую руку от посла, следуя больше собственной гордости и высокомерию, чем воле своего господина" (Reutenfels J. De Rebus Moschoviticus ad serenissimus magnum Hetruriae ducem Cosmum Tertium. Patavii, 1680. P. 130—131).
135 Это замечание посла в его реляции опять же не упоминается. Одной из основных целей Нидерландского посольства было добиться от российских органов правления, чтобы они впредь, говоря о Генеральных Штатах, использовали титул "Высокомогущественные господа". Правительства других стран согласились титуловать так Генеральные Штаты еще раньше.
136 Уже Исаак Масса, представитель Генеральных Штатов при голландской миссии в Московию в 1616—1617 гг., сообщает в своем отчете, что в Москве ему не разрешалось выходить из дому или принимать кого - либо у себя до аудиенции у царя. В ответ на его жалобу по этому поводу русские объяснили, что посланников императора и короля тоже держали в изоляции до тех пор, пока они не лицезрели ясных очей царя. Эта изоляция была почетной! См.: Massa I. Verbaal van een zending naar Moscovie door Isaac Massa. Exhibitum 31 oct. 1617. Afschrift. ARA. 's-Gravenhage. Verzameling-Van Citters. (Aanw. 1876. XXI) P. XCVI e.v. Ср. об этом же: Ruffman К. H. Das Russlandbild im England Shakespeares. Goettingen, 1952. S. 35. Во время поездки в Москву посольства Ван Кленка в 1676 г. офицеры и дворяне в виде "особой милости" царя получили разрешение "выйти из дома и пройти по улице при условии, что возьмут с собой стрельца или солдата для обеспечения собственной безопасности; это была милость, никогда никому не даруемая до того, как они увидят ясные очи Его Величества...". Таким образом, исключение подтверждает правило. См.: WK, 105.
137 Стольник — придворный чин, первоначально человек, прислуживающий за царским столом.
138 Дьяк — секретарь, в первую очередь — секретарь приказа, начальник, письмоводитель канцелярии. В XVII в. в России насчитывалось около 100 дьяков. Обычно это были люди более или менее простого происхождения, которые благодаря своему знанию грамоты отвечали за важнейшую часть делопроизводства во многих приказах.
139 В Verbaal (274) "серебряную солонку и серебряную чашу"

MOSCOVISCHE REYSE: 1664-1665. JOURNAAL EN AANTEKENINGEN
23 марта.
К послу пришел дьяк Лукиан Тимофеевич Голосов 209 и сказал, что царь разрешил дать Штатам Голландии и Нидерландам требуемый ими титул, но что пока еще в ответной грамоте будут придерживаться старого написания. С первым послом, которого царь пошлет, привезут новый титул, а сейчас его не дают, чтобы не казалось, будто посол принудил царя к этому. Кроме того, он сказал, что в скором времени посол предстанет пред ясными очами царя, получит на все положительный ответ, ибо теперь он опять в милости у царя. Посол опасался, что посольство пришлют не скоро [в Голландию]. На это дьяк сказал: "Скоро". Раз такова воля царя, ответил посол, то с неправильной грамотой он мог бы привезти и правильную и тем быстрее закончить дела. Дьяк обещал все передать царю; этот господин был очень вежлив. Очевидно, как велика была недавняя немилость, так велика казалась теперь милость. Все хорошо, прекрасная погода!
Может, и не так уж удивительно, что русские столько спорят о титуле "Высокомогущества" Голландским Штатам. На их языке такое название дается разве только Богу; они не называют так и своего царя, так что этот титул кажется им очень странным. Упомянутый дьяк очень хорошо говорит на латинском языке, поэтому его здесь называют латинским [139] дьяком, и он единственный, кто в этой большой стране занимается латынью и приобрел в этой области ученость, кроме белорусов [украинцев]; у тех кое-где встречаются ученые. В Киеве имелась хорошая Академия 210, поэтому некоторые из тех, кто жил в Киеве, а также бывшие в Польше в плену понимают и говорят немного по-латыни.
В тот же день шведский комиссар посетил посла, чего раньше он не мог сделать; даже генерал-лейтенанта царской армии голштинца Баумана не допускали к нашим воротам.
В этот же день я узнал от двух-трех русских из самых знатных, как они обиделись за то, что Их Высокомогущества дали привилегию своим торговым компаниям плыть в Китай через Вайгач: "Ну разве вам мало того, что вы пересекаете все моря? — сказали они. — Вы хотите посетить еще и земли царя? Царь вам в этом помешает" (боятся за Сибирь), и т.д. и т.п.
24 марта.
Посол через пристава просил ответа на свою памятную записку, скоро начнутся религиозные — пасхальные — дни, во время которых он мог бы заказать перевод и проверить его, а также дать свой ответ, если что неправильно. Приставы дали несколько менее грубый ответ; они считали, что посол, получив вчера хорошие вести, снова находится в милости у царя. Посол сказал, что он не знает ни милости, ни немилости, что ничего не справедливого он не говорил и не требовал и что вчерашнее было не так уж хорошо, могло быть лучше, и т.д.
В эти дни мы опять услышали, что царь и его люди сердились на Его Превосходительство [посла] за то, что он отказался от посредничества, и еще за то, что в некоей памятной записке он сказал: "Если этого не произойдет, то мои Высокомогущественные Господа будут вынуждены поступать в этом деле по их усмотрению". Речь шла там о привилегии, которую русские предоставили англичанам на вывоз вара. Еще нам сказали, что польский посланник недавно высказался или проговорился, что если бы мы им предложили [140] посредничество, то они не отказались бы от него и это было бы приятно.
И сегодня многие знатные, впавшие в немилость, были высланы в Казань и Сибирь.
Примерно в это время отправился отсюда в Псков воеводой один из наших дьяков, Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин, так что с нами теперь остались только князь Иван Семенович Прозоровский, Иван Афанасьевич Прончищев и дьяк Алмаз Иванов.
27 марта.
Посол отправил секретаря в Посольский приказ с просьбой закончить текущие дела, но получил ответ, что посол может не грустить: до Пасхи он все равно не получит ответа.
Сегодня я узнал, что [ногайские] татары восточнее Казани во многом схожи с евреями; несомненно, это когда-то вывезенные племена [евреев], сохранившие старинные обычаи: они не едят свинины, совершают жертвоприношения по древнему обычаю, их жрецы получают десятину, правосудие проводят таким же образом и так же становятся "нечистыми", совершают обрезание, имеют по древнему обычаю скинию 211, у них тоже в обиходе псалмы Давида и книги Моисея, да они и говорят, что происходят от евреев. В Крыму живут такие же люди, они убежали от тех же, и у них тоже наблюдаются остатки иудаизма; это рассказал нам один из их рода, который здесь на службе.
27-го был день рождения царя. Ах, с каким великолепием его празднуют! Все были в самой лучшей одежде, так же были убраны лошади. Колокола звонили по всему городу. Для богослужения царь с большой пышностью отправился к одному монастырю; всё было занято вооруженными солдатами, каждый держал в руке маленькую палочку. Перед ним [царем] ехали самые знатные, такие как Алмаз, князь Прозоровский, каждый в отдельных санях; большинство с непокрытой головой, что здесь у знати в обычае, хотя еще так холодно. Впереди ехали епископы и митрополиты, по пути они всех благословляли. Прямо перед санями царя несколько [141] знатных ехали верхом, вокруг них шли стрельцы, одетые в белое. Лошадь царских саней вели дворяне; она была пышно убрана перьями, соболями и попонами из золотой парчи. На царе была высокая черная лисья шапка, кафтан камчатого шелка, украшенной драгоценными камнями; четыре красивых, молодых князя стояли на полозьях царских саней; двое, стоящих на запятках, держат полость, которая наполовину прикрывает его. Все четверо, повернув лицо к царю, стоят неподвижно, как изваяния, не смея шевельнуться. Другие шесть или восемь господ следуют верхом, за ними большое количество саней, затем группа невооруженных всадников. Сложенными руками царю протягивали челобитные и, если он прикажет, их принимают. Каждый должен, когда царь проезжает мимо, бить челом, что и мне пришлось сделать. В церквях, полных людьми, молились за жизнь и здоровье царя. Перед его санями несли несколько предметов, которые используются в церкви, такие как кресло, ножная скамья, ковер, чтобы стоять на нем, и т.д. Всё участие царя в богослужении состоит в том, чтобы стоять перед алтарем, где происходит служба, и время от времени класть поклоны. Он очень набожен: на этой неделе он уже два раза был в церкви. После окончания службы все веселые, и царь жалует многих своим столом и кормом, что досталось и на нашу долю. Когда на часах было 3—4 после полудня и царь со службы вернулся домой, к нам пришел князь Петр Семенович Прозоровский [стольник], а за ним его люди с пищей и напитками; их было 108 человек, и они принесли 64 блюда, 24 кувшина с напитками и бочку пива. С обычными церемониями накрыли стол скатертью; у каждого — тарелка, вилка и ложка, солонка, два позолоченных пустых кувшинчика. Князь сразу дал в руки посла хлеб длиной более 1,5 локтей, наподобие торта у нас. Это хлеб в честь дня рождения царя. Посол и один дворянин сами поставили его на стол. Затем поставили большие хлеба странной формы, это было первое блюдо. Перед тем как сесть, посол просил, чтобы ему не давали меда и испанского вина, а только русское и французское вино, что ему и обещали. Но когда сели, то они не сдержали слова, оправдываясь тем, что "таковы наши [142] обычаи". Короче, мы снова должны были против воли неприлично напиться: пили полными ковшами испанское вино и мед. Когда кувшинчик в 1,5 пинты, который мы все с большим уважением получали из собственных рук [князя Петра], был опорожнен за здоровье царя, то русские выпили за здоровье старшего сына царя, а мы — за Их Высокомогущества. Затем русские выпили за здоровье второго царевича — Федора и после этого белый мед за Штаты Нидерландов и Голландии, а мы — за второго царевича. Но какой же это был неправильный порядок тостов! Мы говорили: "Да хранит Бог надолго жизнь наследника", они же: "за здоровье Штатов", затем "за здоровье посла". Когда посол предложил поднять братину 212, т.е. осушить чашу в знак и пожелание доброго союза и т.д., князь отказался, говоря, что это уже подразумевалось при первом бокале. Это отчасти было и правдой, но на самом деле он отказался потому, что не смеет произнести тост, где имя царя будет вновь упомянуто после того, как пили уже за других, или если тост не был записан в его свитке, который он беспрестанно вытаскивал из рукава, прежде чем заговорить. А когда посол хотел предложить еще какой-то, то это осталось не выполненным, может быть, именно потому, что такого не было в свитке.
Все блюда были приготовлены без рыбы, мяса, масла, яиц, молока 213, однако все разнообразное. Во многие блюда входили горох, изюм, рис, ячмень, растительное масло, лук, чеснок, гречневая мука, были и пшеничные пироги, грибы, сладкие лимоны и т.д. и т.п. Действительно, многое было вкусно приготовлено и — не откажешь — красиво оформлено; были и разные соки и соусы и запеченные в тесте яблоки. Приставы сидели на прежнем месте с правой стороны. Платье на них было из багряного сукна, а те места, где обычно находятся петли, были обшиты жемчугом, бриллиантами и другими драгоценными камнями. Так же и воротник, который у нас оценили бы выше 5—6 тысяч рублей.
При уходе приставу подарили большой колоколообразный подсвечник, который он без возражения принял и велел нести перед собой. Смотритель винного погреба, который [143] пришел с едой, получил в подарок серебряную чашу, слуги —монеты.
Ночью здесь вспыхнул большой пожар, и много господских дворов сгорело.
28 марта.
В субботу перед Вербным воскресеньем царь по обычаю угощает своих князей и бояр до полного их опьянения, хотя сам он очень воздержан; он подает им чарки, и тогда они должны их осушить, даже если бы это стоило им жизни; теперь он особенно благочестив: стоит целыми ночами в церкви и бьет поклоны, ест в это время раз в 2—3 дня и то немного, посещает монастыри и подает заключенным подаяния.
Еще в пятницу, перед Вербным воскресеньем, посол тонким намеком спросил, нельзя ли посмотреть великолепное шествие царя в воскресенье. Долго он не мог решиться на эту просьбу, хотя и очень жаждал видеть это; он считал, что русский должен сам предложить ему; я же, чтобы прощупать и выведать, не предложат ли они сами, сказал: "Какое это будет великолепное зрелище — в воскресенье увидеть царя во время церемонии, и как хотелось бы это увидеть". Они ответили: "Дай Бог, чтобы вы это увидели", и т.п. Наконец младший пристав сказал на ухо нашему переводчику: "Если посол желает видеть воскресное торжество, то пусть сам попросит". Это тайно передали послу, и все было сделано.
В субботу, после полудня, пришел Семен Федорович Толочанов, наш старший пристав, передать послу, что царь из особой милости разрешил ему взирать на его ясные очи в Вербное воскресенье; и он обещал заблаговременно уведомить и проводить его.
29 марта.
В Вербное воскресенье утром он, очевидно, несколько ошибся во времени, прибежал в большой спешке и хотел, чтобы мы сразу поехали с ним, а так как карета еще не [144] была готова, рассердился и испугался, сказав, что если мы не поторопимся, то ему угрожает немилость царя. Мы поспешили к назначенному месту. Мы стояли у стены Кремля, близко от высокого полукруглого помоста, на который поднялся царь. Здесь же стояли две большие пушки, покрытые красным сукном; внизу — лавки и погреба. Царь ушел уже из дворца и находился в Иерусалимской церкви 214, где он присутствовал на богослужении в течение примерно получаса. В эти дни полагается, чтобы царь принимал причастие вместе с верующими. Он отправился в церковь с целой процессией, а затем с нею же к упомянутому помосту, где происходила церемония. Часть духовенства — митрополиты, епископы — шла впереди, часть — позади царя. Кресты, хоругви, иконы, книги и много церковной утвари несли впереди. Каждого митрополита вели два человека, так же и царя. Прямо перед ним шел митрополит из Газы, одетый роскошнее всех: на его голове была золотая митра, риза без рукавов из золотой и серебряной парчи расшита жемчужинами и бриллиантами. Позади шли самые знатные, все одеты в богатое платье, украшенное драгоценностями из жемчуга и бриллиантов. Вокруг шло много попов и монахов, все с пальмовыми ветками в руках; мне кажется, что это были ветки ивы с почками. Царь был в золотой короне, наверху которой — крест из бриллиантов. Вокруг шеи — воротник сплошь из драгоценных камней, полагаю, в 60 тысяч рублей; говорят, что его мантия из золотой парчи весит два пуда, т.е. 80 фунтов. В правой руке он держал скипетр, не менее ценный. Под звуки пения он поднялся на помост, покрытый коврами. В середине стоял аналой, на который положили Евангелие в переплете, отделанном золотом, и с золотой застежкой. Помост был тот самый, на котором стоял царь, отправляясь в Ригу [в 1656 г.]; он получил благословение патриарха, когда служил ему аналоем 215. Здесь дежурили 5—6 самых важных священников, пока царь находился еще в Иерусалимской церкви; все время они крестили друг друга и целовались.
Все стали на свои места на помосте. Никто, кроме его преосвященства, царя и тех двух, которые поддерживали его [145] под руки, не могли вступить на это священное место. У митрополитов на голове весьма занятные шапочки [митры]. Царь стоял прямо против главного митрополита, который занимал место [отсутствовавшего] патриарха; рядом с ним — греческий митрополит из Газы. Царь три раза перекрестился перед Евангелием и, как только поднялся, отдал свой скипетр и снял корону, которую положили на золотое блюдо; после благословения митрополит дал ему в руки иерусалимскую ветвь 216, затем такие же ветви были вручены сначала митрополиту из Газы, затем архимандритам, епископам и т.д., потом и знатным людям; они подходили к нему, целовали его руку и благословляли друг друга. Когда иерусалимские ветви были розданы, митрополит стал раздавать цветущие ветки вербы, вместо пальмовых; остальные ветки побросали народу. Каждый, кто имел какое-нибудь положение, получал их, также и солдаты, которые окружали царя. В это же время читали главу из Евангелия на эту тему. Я заметил, что царь несколько раз почесывал лицо и голову, что является привычкой многих русских; один человек около него, которому тоже дали ветку, держал в руке носовой платок. В разгаре представления царь позвал Алмаза, который, по их обычаю издали, получил приказ отправить Лукиана Тимофеевича [Голосова] к послу, чтобы от имени царя справиться о здоровье и обещать "корм" с царского стола. "Бог да сохранит здоровье Его Царского Величества, я здоров", — сказал посол и поклонился, а за ним и все мы. На миг царь поднял глаза на нас. Персы, которые стояли рядом с нами, тоже были пожалованы половиной такого же "корма", как и мы.
После чтения, благословения и раздачи веток настало время привести осла. Двое юношей 217 подошли к столбу, где на привязи стоял осел или конь, весь покрытый белым холстом 218, и сказали его "хозяину", что конь нужен Господу. Коня в течение целого месяца кормили только один раз в день и учили его проходить этот путь медленно, шаг за шагом; в течение последних трех дней его почти совсем не кормили, чтобы он не испачкал дорогу. "Хозяин", после полагающихся вопросов и ответов, отпустил лошадь, и юноши [146] подвели ее к помосту, где стоял царь. Лошадь накрыли тремя-четырьмя попонами разного цвета. Получив благословение митрополита, царь сошел с помоста и взялся за длинную шелковую веревку на шее коня. Его преосвященство [в данном случае митрополит] по приставленной лестнице взобрался на коня и сел на него боком, держа в правой руке крест, а в левой — книгу. Прежде чем сесть, он благословил людей, которые все очень благочестиво кланялись, что выпало и на нашу долю. Солдаты упали лицом наземь и остались лежать в таком положении, пока царь не скрылся из виду. Это было странное зрелище: видеть, как целые полки лежали ниц, покрывая своими телами базарную площадь.
Царь шел на расстоянии примерно одной сажени впереди коня, которого он вел, царя же поддерживали те же двое, <...> 219, также с обеих сторон вели и коня. В процессии шли священники с песнопениями, а за ними миряне; несли кресты, хоругви, горящие кадила, херувимов 220, книги, иконы. Все двигалось в своем определенном порядке; вся дорога от помоста до внутреннего двора дворца была заполнена попами и монахами. Коврами и большими кусками разноцветной ткани был устлан путь, по которому шла процессия; молодые люди, лежащие ниц, придерживали края ковров.
Впереди процессии двигалось сооружение [широкая низкая телега], на котором стояло дерево, а около него и на нем сидели дети, распевавшие Осанну. Срывая с дерева веточки и яблоки, они разбрасывали их. Это сооружение тянули четыре лошади в красных попонах. Шествие двигалось к церкви в Кремле, а оттуда ко дворцу царя. В этой церкви, мне кажется, служили благодарственный молебен. Теперь царь получает от патриарха, т.е. митрополита, 99 рублей за то, что вел коня. Мы стояли перед всеми этими людьми, и нас спросили, есть ли столько народа во всей нашей стране? Вопрос требует ответа, и я шутя ответил, что мы здесь представляем весь мужской пол Голландии и только женщины остались охранять дома. А мне кажется, что когда в Амстердаме происходит казнь, то людей [147] присутствует в полтора раза больше, чем сейчас в Москве.
Когда мы пришли домой, прибыл обещанный "корм" из 64 блюд и, соответственно, напитков. Теперь была рыба, а именно: осетр, очень крупная семга, щука, красная и черная икра, стерлядь, морской язык [рыба косорот] размером, наверное, 2 фута в квадрате, все с разными приправами; были паштеты, пироги с икрой, другие начинены чесноком и луком, большие пироги и печенье из толченой рыбы, которые сильно пахли, грибы в масле, печень, жаркое из осетра. Всю эту снедь привезли три юнкера; они просили, чтобы посол соизволил принять все своими руками, что и было сделано. Старший из них, державший речь, получил серебряную чарку, а двум другим юнкерам, как мы думали, слугам, поскольку они молчали, дали по рублю, но они отказались их принять и ушли недовольные.
Разница между "кормом" и "столом царя" в том, что в последнем случае угощать приходит приближенный царя. Во всех этих сложностях мы должны были сами разбираться. Эту пищу присылают из трех приказов: один дает выпечку, другой — напитки и третий — рыбу.
30—31 марта.
В понедельник утром молитвенный колокол звонил позднее, так же как и во вторник, чтобы люди лучше отдохнули от прошлого утомительного богослужения.
В последний день этого месяца я говорил с ногайским заказанским татарином и выяснил, что то, о чем выше 221 сообщалось, правда: он сам был обрезан, закалывал овец и ел мясо ягнят, у них есть Библия, и они, как и магометане, считают Христа пророком, верят в воскрешение из мертвых, почитают и Магомета и т.д. Их религия, как я замечаю, это смешение христианства, иудаизма и учения Магомета, от каждого что-то имеется. Они хорошо сложены, у них приятные лица, не такие плоские и желтые, как у других татар.[148]
Посол хотел выехать развлечься, но получил отказ, так как сейчас, в пасхальную неделю, неуместно идти к царю с такой просьбой, а без его разрешения это невозможно.
2 апреля.
Вблизи мы видели калмыков, о которых уже было сказано, они были в своей собственной одежде из волчьих шкур,, шерстью наружу; это кафтаны до земли, но сзади высоко подрезаны, чтобы удобнее было сидеть верхом на лошади, шапки тоже из меха, украшенные конскими хвостами; в ушах — очень большие кольца, с которых свисают кораллы. Вокруг шеи — цепь из мелких круглых бусинок, грудь открыта, ноги и ступни, как сказано выше, очень кривые; они постоянно ездят верхом и поэтому ходят с трудом.
В этот же день Его Царское Величество посетил церковь; из смирения он был плохо одет. Всю ночь с четверга на пятницу он стоит в церкви и бьет поклоны перед иконами, в это время звонят во все колокола; говорят, что он посещает и заключенных, многих отпускает, других одаривает и даже всем полякам [военнопленным] подарил новые кафтаны; еще говорят, что царь послал многим беднякам и монастырям пищу и питье.
3 апреля.
В страстную пятницу я опять видел царя в шествии от дворца к главной церкви [Успенский собор в Кремле]. В этот день торжественно несут иконы, реликвии и особенно — одежды Христа, ради чего, главным образом, это шествие и происходит. Одежду эту все целуют в церкви, реликвии моют, благословляют и освящают. Все главные иконы святых и реликвии, такие как черепа, руки и ноги умерших святых, книги, резные древности, иконы, кресты и хоругви, были взяты со своих постоянных мест и перевезены в собор [Благовещенский], чтобы они там встретились с одеждой Христа и как бы благословили друг друга. Рано утром, в [149] третьем часу, началось шествие. Впереди шел священник, который нес высокую хоругвь с изображением рождения Христа. За ним несли несколько больших крестов и рядом С ними два предмета, наподобие больших медных шумовок (рипиды], с изображением херувимов и серафимов. За ними снова несли несколько крестов; вокруг и впереди шли дети в белой одежде с горящими свечами в руках. Затем следовал главный митрополит, который держал икону, прислонив ее к своему лбу; его вели четыре человека. За ним шел митрополит из Газы, его тоже вели, и он таким же образом нес икону. Впереди несли упомянутую одежду [Христа] и большую икону "Страсти Господни"; перед ней шли двое и кадили ладаном. За митрополитом шло целое шествие монахов, и каждый из них таким же образом нес икону и священные реликвии. За митрополитом и главным духовенством несли их шапочки [камилавки], как признак их сана, среди них 8—10 певчих пели по записям. Все шли с обнаженными головами, даже священники, которые никогда не снимают эти шапочки. Я увидел, что у них волосы на макушке были сбриты; они были в церковном одеянии, но из простого материала. После важных и знатных паломников следовали священнослужители более низкого звания, человек 25, по двое. Они держали над головой золотые ящички [мощехранительницы], похожие на наши ящички для свечей, в них лежали священные предметы. За ними шло еще примерно 30 человек, каждый нес на голове фарфоровое блюдо, говорят, с освященным хлебом. Присутствующие смотрят на все это с большим благоговением и почитанием, все время крестятся. В это время были слышны все колокола Кремля. Когда все эти были уже в церкви, туда последовал царь со своими приближенными, очень плохо одетый 222, в старом шерстяном кафтане темно-коричневого цвета, сшитом как у священника: книзу заужено, сзади висит кусок ткани; на груди отвороты из простого меха. Он шел с обнаженной головой, волосы не причесаны и повязаны красной лентой, как у нас иногда носят сапожники. Его поддерживали под руки; он держал в руке посох, шагал медленно. Подойдя к двери, он, стоя, два раза перекрестился перед иконой Божьей Матери, находящейся [150] над дверью. В церкви они проводят несколько часов за молитвами. Несомненно, царь очень набожен; говорят, что он никогда не бывал пьян, живет очень целомудренно и, кроме того, что он не признает других женщин, он и от собственной жены вовсе воздерживается во время поста; да говорят еще, что и с ней он редко встречается, не более 4—5 раз в году, однако обычно ежегодно получает ребенка. Царь еще и очень щедр и милосерден, русские его почти обожествляют, а иноземцы хвалят и любят.
В Псков тоже ежегодно приходит икона Богородицы из Печоры, но приходит не сама она, а другая от ее имени; она же постоянно находится в глубоком подвале монастыря, куда никто не смеет прийти, кроме священников; вот какая она святая!
Сегодня после полудня я осмотрел царский сокольничий двор, но видел его только снаружи. Это большой красивый дворец, построенный, по обычаю страны, из дерева. Никому не разрешается туда войти, даже русским, кроме слуг, которые ухаживают за соколами. Когда мы попросили разрешения войти туда и предложили деньги, то сторожа сказали: "Сохрани нас Бог от этого, даже если бы вы предложили мешок с деньгами". У каждого сокола — свой слуга, и если с соколом что-нибудь случится, то слуга будет наказан кнутом или палками. Монстерхаус 223 и охотничий дом мы осмотрели тоже только снаружи; последний — тоже очень красивое здание, оно расположено на склоне горы, на берегу реки; это очень большая огороженная территория, с лесом, где водится разная дичь. Для развлечения царя имеется и большой пруд с рыбами. Когда мы спросили сторожей, какие там животные и рыбы, мы получили ответ: "Чтобы ответить на этот вопрос, у нас дня не хватит; почему вы спрашиваете об этом?" Эти люди очень ревнивы и боятся, что выдадут тайну, даже в таких мелочах. Под страхом телесного наказания там запрещено вблизи стрелять; они даже не смеют снаружи разглядывать эти здания или объехать их вокруг, чтобы не вызвать подозрения.
Сегодня я видел еще подобные сады для гуляний, а также места молений, со стоящими в поле крестами. Кроме [151] того, я ездил в Марьину рощу 224 — владение князя Якова [Черкасского], которая служит немцам в Москве увеселительным парком, там есть беседки, стоят столы и скамьи из глины.
4 апреля.
С пятницы на субботу царь снова был в церкви. Утром громко стреляли, радостно отмечая праздник Благовещения 225. На рассвете царь посетил "могилу Христа", как они говорят 226, и молился в церкви, где происходило богослужение. В этот же день я видел татар со стрелами и луками на плечах; они настреляли целые телеги дичи.
Вечером, накануне Пасхи, я снова посетил персов и с пользой беседовал с ними. Они спросили меня о нашей вере и так же ли у нас говорят, как у русских, что есть три бога, имея в виду Святую Троицу, и как мог у Бога быть сын, если у него нет ни плоти, ни кости? Они посмеивались над иконами русских, говоря: "Ну как же эти христиане считают своим Богом картины [иконы], которые можно разорвать?" Они сказали, что поклоняются одному Богу, а остальные — это его пророки и любимцы, как Моисей, Давид, Соломон, Исайя, Магомет, Али и Христос; им можно молиться не потому, что они боги, а потому, что они любили Бога. Я видел, как они с четками в руках молились Богу, говоря: "Господи, помилуй нас"; сказали, что у них есть священные книги, где описана история, начиная с сотворения мира; земля была создана в воскресенье, и т.д. и т.п. Определенно, эти люди рассуждают хорошо и довольно разумно.
5 апреля.
В день Пасхи, до полудня, я снова видел царя, роскошно одетого, который с большим благоговением вышел из собора в Кремле, в процессии со всеми своими приближенными. Впереди шла большая группа бояр, за ними духовенство: главный митрополит шел впереди, его вели двое, митрополит [152] из Газы следовал за ним, затем еще одно важное духовное лицо и целая толпа духовенства, которая опять несла кресты и священные реликвии, мальчики в церковной одежде шли с восковыми свечами в руках; на небольшом расстоянии следовал царь и часть знати за ним; он был одет в кафтан из золотой парчи, держал скипетр в руке и шел с непокрытой головой. В середине процессии, немного позади царя, шел почти голый юродивый, на нем были только тонкие короткие штанишки и холщовая тряпка, наброшенная на плечи; таких здесь считают святыми, и им оказывают большой почет; их часто сажают среди знати на почетное место за столом, а хозяйке дома велят подавать им водку и целовать их.
Затем царь, в самой лучшей одежде, сидел на своей лучшей лошади. Некоторые лошади были накрыты попонами из золотой парчи, другие — из серебряной, у третьих попоны были расшиты камнями, жемчугом и бриллиантами; стремена из серебра или великолепно позолочены, узда и сбруя из кованого позолоченного серебра, цепи со звеньями, размером больше пяди и шириной 2—3 дюйма, свисали с головы и шеи лошади, седла да и сами лошади были не менее великолепны.
В этот день есть обычай раздачи яиц, он очень здесь распространен: царь жалует ими своих начальных людей, старших слуг и наших купцов, раздают их и среди народа. Каждый дает другому яйцо, говоря: "Христос воскресе", это значит — Христос восстал из мертвых и целуют друг друга, а кто получает яйцо, тот отдает его, целуясь, другому. Этот обычай означает, что подобно тому, как из неживого яйца происходит живое существо, так и мессия восстает из мертвых. Каждый здесь так делает, и в поцелуе не откажет ни одна, какая бы ни была знатная дама, хотя бы и на улице. Мне тоже случилось целовать многих важных дам: и иноземных и русских девушек. Женщины из простого народа часто кричали нам: "Христос воскрес!" и посылали воздушные поцелуи. Когда посол в карете ехал в церковь, подошел некий князь и поднес ему яйцо с обычными пожеланиями. [153]
6 апреля.
В понедельник и вторник посол был в пригороде в церкви, где в последний раз наш пастор читал проповедь.
7 апреля.
Ну какая теперь снова началась пьянка! Кончились святые дни. Улицы были заполнены пьяными: многие лежали в грязи, как свиньи, без сознания, другие вплоть до рубахи все пропили, отдав все в казну царя; да, мы встречали сани, полные пьяных женщин. Бояре тоже не зевали; они шатались по городу, а многие с трудом удерживались на конях. В пасхальную неделю непрерывно звонят во все колокола; звонить разрешается всем, сколько хотят, в знак радости и ликования. Когда я и еще несколько из наших пошли погулять, один пьяный изругал нас самыми непочетными словами, и мы велели стрельцам, которые шли за нами, вытащить его из дома; стрельцы положили его наземь и в наказание поддали ему бердышом и алебардой, а потом заставили просить пощады и благодарить за милосердие. Да, если бы мы не заступились за него перед стрельцами, его бы наказали палкой и кнутом. Стрельцы имеют здесь большой авторитет в мелких делах, если они кого-нибудь захватят, они сами его и наказывают. Иногда русские дразнят иноземцев, которые живут в слободе на речке Кокуй: "Кыш на Кокуй, поганые!" Если это случается и поблизости есть солдаты, то они сразу могут их отдубасить. Попы и священники в эту неделю ходят со своими святынями, крестами и иконами по домам, благословляют живущих и. не брезгуют угощением и водкой. Мы встретили группы священников, которые, вместо церковных, пели пьяные песни.
8 апреля.
В среду, после Пасхи, генерал-лейтенант Бауман пришел приветствовать посла; он из голштинских офицеров на русской службе; под его началом, пожалуй, 40—50 человек: капитаны, майоры и подполковники. [154]
8 ночь на четверг я увидел на небе комету, на вид размером 16-17 локтей, русские думают, что это означает счастье и мир для них. Царь велел двум людям, которые понимают в естественных науках и небесных телах, сделать из этого предсказание. Они дали очень забавный и сомнительный ответ.
Здесь каждый день сейчас очень хорошая погода: ясная и теплая, но ночью сильно морозит, тихо и совсем безветренно.
9 апреля.
Вместе с нашим пастором я посетил митрополита из Газы. Он много рассказывал нам о вере греков. Когда мы сказали, что радуемся тому, каким уважением митрополит пользуется со стороны царя, около которого всегда может находиться, что его венчают золотым венцом и во время церемоний он во главе священников, он ответил: "Мы вынуждены, хотим этого или нет, идти в ногу с нравами и религиозными обычаями этого народа". Он рассказал нам, что в Вербное воскресенье в присутствии царя читал проповедь на латинском языке для царевича Алексея Алексеевича, супруги царя и других их детей. О проповеди его уведомили только, когда он уже пришел во дворец и их всех благословил. Тема его проповеди касалась сравнения некоей императрицы в Новом Риме [Константинополе] с Ее Величеством, когда к императрице пришел епископ из Иерусалима, пожелал ей счастья, благословил и поздравил ее с будущим плодом. Этот рассказ он использовал, чтобы сказать, как он счастлив, что сам может видеть ее плод, благословить ее и пожелать счастья и что, хотя он не пророк и не сын пророка, однако он может предсказать ей, что от такого одаренного сына будет только добро и благо. Он наговорил ей еще подобной лести, а нам сказал: "Кто хочет быть приятным великим мира сего, должен льстить им". Затем он обратился к наследнику, благословил его, расхвалил все его добродетели, пожелал ему счастья и по примеру его великого отца быть столь же благочестивым, благословенным Богом, ученым, предусмотрительным и т.д. — все в духе подобной лести. По его [155] словам, наследника, которому лет 13—14, очень красивого лицом и телом, еще до сих пор никто из простых людей не видел 227, даже бояре должны были оставаться вне здания [во время этой проповеди]; об этом он просил нас молчать. Рассказал еще, как патриарх обвинил его в том, что он по-волчьи воет с волками, принимает у себя евреев, лютеран и кальвинистов; под последними он имел в виду нас. Очевидно, как бы тайно мы к нему ни приходили, русские все же об этом узнавали. "Правда, — сказал он, — я ведь веду с вами только честные и благонравные беседы по обычаю ученых всего мира — поддерживать дружбу. Несмотря на все, приходите ко мне, как часто захотите", — и сразу же пригласил нас на будущий понедельник; для себя приготовил письменную защиту от обвинений патриарха, в которой должен был оправдаться за наш приход. Подарил нам, по русскому обычаю, яйца и заодно рассказал о происхождении этого обычая: "Когда распинали Христа, Елизавета принесла в Иерусалим яйца, а они чудом стали красными, как бы обрызганными кровью Христа. С тех пор у греков стало обычаем дарить крашеные яйца и при этом целоваться".
В память Святой Троицы дал мне три яйца и угостил нас роскошным обедом, сказав: "Будем веселы, ибо Христос воскрес". Спросил наши имена: когда я сказал свое, засмеялся: "Вы русский, потому что те очень любят святого Николая, теперь вы вписаны в моем сердце". Он радовался нашим посещениям, потому что никогда не мог или не смел общаться с подобающими ему людьми. Много говорил о добродетелях святого Николая, которым я должен был следовать: "Он покровитель моряков, а вы, голландцы, — моряки и должны его почитать"; очень удивился, увидев кресты на одном из наших рисунков голландской церкви, так как думал, что мы отвергаем всякую внешнюю память о Христе. Но мы его уверили, что мы хорошие христиане, в чем он, по его словам, не сомневался; просил передать большой привет послу и, если только его должность и русские, на чью невежливость он очень жаловался, разрешат, хотел бы сделать ему визит, и т.п. В этот же день я пошел к одной русской даме, поцеловал ее и подарил яйцо.[156]
10 апреля.
Рано утром пришли приставы с обычным поручением; когда посол сказал, что намерен завтра идти в гости, они потребовали дать письменно имя этого купца, чтобы показать "наверху" и назначить пристава для сопровождения. Я же тайком и неузнанный отправился в тот же день "наверх" в простой одежде 228 и увидел, как самые лучшие царские мастера, каждый с лучшей своей работой, явились перед царем; преимущество имели иконы, затем серебряные изделия, изготовленные по древнегреческому обычаю, потом оружие: великолепные мушкеты, ружья, пистолеты, стволы, стрелы и луки, латы, головные уборы, ручные ружья, самострелы, ларцы и т.д.
На следующий день царь появился из собора, направляясь к своему дворцу: был день рождения царицы. Несли свечи и факелы, хоругви, кресты и иконы; вместе с царем шло высокое духовенство, все великолепно разодеты; снова рассылались большие хлебы. [См. 27.III.1665 г.]
В полдень посол со своей свитой отправился обедать в другой "двор"; пристав должен был сопровождать его. После тоста за царя русский хотел произнести тост за здоровье царевича, но удалось отговорить его, очевидно, его освободили от обязанности соблюдать этот порядок тостов; зато он не хотел пить теперь из той же большой чарки, из которой уже пил за здоровье царя. Это был последний день пьянки; в эту неделю остановилась вся торговля, каждый только веселился; теперь все должны снова очищаться [от грехов].
13 апреля.
В полдень, примерно в 1 час дня, по нашему счету времени, царица родила сына: сразу по всему городу зазвонили колокола, что продолжалось около двух часов. Каждый выражал большую радость, все бежали в Кремль, гонцы носились как бешеные по городу, чтобы всем князьям и боярам передать это известие и пригласить их "наверх"; [157] каждого, кто первым приносит эту новость, хорошо вознаграждают. Из приказа пишут об этом во все города царской территории, как бы далеко они ни были расположены, и устраивают там праздник, и молятся Богу за здоровье маленького царевича.
Не прошло и часа после появления ребенка на свет, как князь Петр Семенович Прозоровский приехал от имени царя сказать, что царь дал ему имя Семен Алексеевич. Здесь обычай называть детей по имени святого того дня, когда родился ребенок, либо дня накануне или следующего после рождения, какое больше нравится. Крещение происходит позже: крестным отцом будет монах из соседнего монастыря; кто раз был крестным отцом одного из детей царя, будет им и у других его детей. Царю не позволено входить в комнату жены, ибо там "нечисто" до тех пор, пока митрополит ее снова не освятит. Ни один мужчина не должен находиться при родах; Илья [Милославский] и Алмаз [Иванов] охраняют дверь. За рекой Москвой живут целые улицы купцов и лавочников, которые доставляют Ее Царскому Величеству все необходимое в таких случаях; из жен этих купцов выбирают кормилицу. Князь сказал, что для нас большая милость, что нам так быстро сообщили о рождении ребенка; это действительно так и было; когда он, выпив за здоровье царя и за счастье новорожденного, уходил, ему подарили большой серебряный кубок, который он без возражения принял.
Я опять наблюдал, как царь вышел из церкви, где поблагодарил Бога за разрешение жены от бремени. Он шел с непокрытой головой и с лентой вокруг головы. Из своего дворца он направился к двум монастырям, вблизи ворот замка, чтобы там, отбив поклоны, воздать благодарение и, возможно, дать обет. Перед его приходом обкурили ладаном и благословили лестницы и площадь в монастыре, по которым он должен был пройти. Царь сидел на большом красивом сером коне, увешанном большими цепями из тяжелых золотых или позолоченных серебряных звеньев. Между звеньями кое-где висели прикованные к ним образы орла и святого Георгия. Седло было покрыто красным [158] бархатом, расшитым драгоценными камнями, с шеи лошади свисала большая кисть, длиной 1/2 аршина, сплошь из жемчужин и золота. Собираясь сесть на лошадь, царь сперва перекрестился три раза, поднялся по лесенке и взял узду в правую руку. Когда он слез с лошади, седло покрыли попоной, твердой от драгоценностей. Теперь он был одет в красный кафтан, с ценным воротником, вышитым двумя рядами очень крупных круглых жемчужин; на углах воротника были драгоценные камни. На голове была шапка из соболя и бархата, тоже расшитая жемчугом и драгоценными камнями. На лошади он весьма ловко держался и хорошо правил. По всему городу звучали трубы и свирели.
14 апреля.
Мы посетили греческого митрополита, и он показал нам стихотворение, сочиненное им на греческом языке по случаю рождения Семена Алексеевича; оно касалось святого Семена, который в Персии был убит тиранами, и еще о комете, которая показалась теперь на небе. Русские считают это предзнаменованием счастья, и на это явление он удачно намекнул: "Мы вынуждены льстить великим мира, — повторил он, — хотя я знаю, что эти вестники являются вестниками не добра, а зла".
Еще я видел царя в великолепной карете, когда он ехал из города, где в церкви отслужил благодарственный молебен.
После полудня нас пожаловали пищей и напитками с царского стола, но не "угощением" 229, чтобы мы веселились по случаю рождения царевича. Пища состояла из мяса и выпечки, разных напитков, соусов и супов, жареной дичи, кусков лося и оленя, лебедей, гусей и журавлей. У них нет вертелов, все приготовляют в духовых печах, так же и хлеб, выпеченный в различных формах. Все шло через руки приставов; посол сам принимал. Вносили пищу и напитки 110 человек; привезли много пустых серебряных чарок, кувшинов, а также чаши и обычные ковши, их [159] поставили напоказ у стен комнаты, пока мимо проносили пищу. Из царских напитков посол поднял тост за здоровье царя и новорожденного. Русский [пристав], думая, что тому налили более крепкое вино, вырвал чашу из рук посла и попробовал. Посол подарил смотрителю погреба, который пришел с пищей и напитками, серебряный кубок, а слугам — деньги. Пристав Семен был недоволен, что ему ничего не подарили, и этого не скрывал; да он даже пожаловался на это и, больше того, к вечеру прислал сказать, что недоволен и что сам скажет об этом послу, и у царя наверху не умолчит, что его так обидели: человека ниже его по рангу одарили, а его — нет; и если бы теперь посол захотел ему подарить хоть пуд серебра, он его не принял бы. Но потом он одумался, хотя и видно было, что он продолжает гневаться: он невежливо попрощался, скроил неприятную мину, не мог перебороть себя и как попало нахлобучил шапку. Посол обещал, что на прощание одарит его вдвое больше; пристав все же остался недоволен. Князь Петр тоже ожидал большего подарка за это извещение [о рождении царевича]. О всех подарках заявляют во дворец 230. Посол спросил, нельзя ли ему самому устно поздравить царя с новорожденным, как это делают в других странах. Ответ был таков: "Какова воля царя, так и будет". Он [посол] снова просил дать ответ для скорейшего окончания дел.
15 апреля.
15-го посол поехал обедать к Мюльдеру 231, опять в сопровождении младшего пристава. Была среда, у них день поста, поэтому он [пристав] с нами не ел, довольствовался одним русским хлебцем с селедкой и икрой. Они очень строго соблюдают пост, не хотели есть с тарелок, на которых лежал наш хлеб. Когда мы пили за здоровье царя, он пил за здоровье всех трех сыновей царя сразу, чтобы не пить за них после тоста за Их Высокомогуществ. Посол поднял тост за здоровье хозяйки дома; на это он обиделся и весь [160] день дулся: "Я хотел выпить с вами за дружбу, — сказал он, — но теперь вижу, что вы надо мной смеетесь". У русских не принято оказывать почет хозяйке, т.е. пить за ее здоровье. Всякий раз, когда мы смеялись, он думал, что смеются над ним.
16 апреля.
Я был на обеде у митрополита из Газы, он угощал нас щедро, по греческому обычаю почти все блюда из рыбы, так как их духовенство воздерживается от мяса. Все было вкусно приготовлено, со многими специями и изысканными соусами; обносили 7-8 раз. Сначала подали конфитюры его страны; четыре вида хлеба в изобилии лежали на столе, каждый взял себе большие куски; были и хлеб с начинкой из сыра, и разные напитки. Когда начался обед, он произнес "Отче наш" по-гречески и благословил пищу. На столе было много серебра, стоял большой чеканный крест. Митрополит рассказал нам много занятных историй из своей деятельности и о том, как ему случилось быть послом у римского императора от имени трех князей одновременно: Ракоши и князей Молдавии, и каким он пользуется авторитетом у царя, и т.д.
На следующий день снова был большой пожар, несколько дворов сгорело дотла; тушить пожар здесь почти невозможно, единственное средство — снести соседние дома.
18 апреля.
Посол поехал развлечься за город. По пути мы видели, как соколы налетали на чаек и чибисов. Осмотрели и то место, где русские приняли останки своих давно умерших святых из монастыря на Белом море; там стоит большой крест с изображением Христа, часовня и т.п. Недалеко оттуда стоит другой крест, где некий митрополит упал мертвым, когда останки вышеупомянутых святых должны были привезти в Москву 232. [161]
Когда посол сказал, что охотно посмотрел бы зверинец царя, пристав ответил, что не смеет даже близко подвести его туда без разрешения.
20 апреля.
Я посетил Аверкия Степановича Кириллова, первого гостя, которого считают одним из самых богатых купцов. Он живет в прекраснейшем здании; это большая и красивая каменная палата, верх из дерева. Во дворе у него собственная церковь и колокольня, богато убранные, красивый двор и сад. Обстановка внутри дома не хуже, в окнах немецкие разрисованные стекла [витражи]. Короче — у него все, что нужно для богато обставленного дома: прекрасные стулья и столы, картины, ковры, шкафы, серебряные изделия и т.д. Он угостил нас различными напитками, а также огурцами, дынями, тыквой, орехами и прозрачными яблоками, и все это подали на красивом резном серебре, очень чистом. Не было недостатка в резных кубках и чарках. Все его слуги были одеты в одинаковое платье, что не было принято даже у самого царя. Он угощал нас очень любезно, беседовал о недавно появившейся комете; русские об этом рассуждают неправильно. Он показал нам книгу предсказаний будущего 233, переведенную на русский язык, будто в ней истинные предсказания, и спросил мое мнение об этом.
У русских принято пить за здоровье царя либо при первом, либо при последнем тосте; и мы это здесь испытали на себе: когда не могли или не хотели больше пить, обязаны были еще выпить, так как царь все же должен долго жить. В этом [тосте] никто не смеет отказать; русским отказ стоил бы жизни или немилости царя.
В этот день царь находился на соколиной охоте в сопровождении, наверно, тысячи людей. Я видел, как он ехал в карете, запряженной шестью лошадьми, и еще шесть лошадей вели впереди. Было много людей с лопатами и метлами, они шли впереди, расчищая дорогу. Многие ехали [162] верхом с привязанными к лошадям маленькими клетками. Когда царь проезжал мимо тюрем, заключенные подымали жалобный плач. Два раза в этот день у нас во дворе возникал пожар.
22 апреля.
Я опять был у митрополита из Газы и, чем дальше, тем больше убеждался в большой учености этого человека; теперь он доверительно рассказал нам об отношениях между ним и патриархом: когда он был прислан греческой церковью к царю и, придя к нему, произнес речь на латинском языке, то патриарх отказался слушать его на столь дьявольском и еретическом языке. Но так как задача состояла в том, чтобы примирить Никона с царем, то грек сказал: "Чего же вы хотите, на каком языке я должен говорить? Вы ведь немой на всех языках, кроме русского, буду ли я говорить на греческом, латинском, итальянском или на языке моей матери!" Патриарх, однако, ничего не хотел слушать, считая только русский язык христианским. Тогда митрополит сказал: "Нет, варвары и то слушают посланников, и вы должны меня выслушать!" Еще он рассказал, как патриарх тайно послал в Грецию человека дурной славы, чтобы оклеветать его там, и как этого человека в Киеве схватили и в оковах привезли сюда, и как патриарх связался с людьми, которые прежде были у митрополита на службе и выгнаны за воровство. Завидуя его учености, его обвинили перед царем в ереси и в изучении латыни, на что он ответил: "Тогда выходит, что все наши церковные отцы, которые оставили нам столь добрые дела, тоже еретики?" Услышав это, царь оправдал митрополита. Он показал нам еще и книгу, присланную для царя из Греции, как нечто священное и драгоценное: в ней были очень древние красивые картины, тщательно нарисованные по древнегреческому обычаю на пергаменте, по размеру ин-фолио 234, на них были пророчества Даниила, откровения Иоанна, вид первой церкви, а также показаны раскол церкви, деятельность первого христианского императора, деяния Магомета и, наконец, его [163] гибель; последнее, сказал митрополит, тоже дано в виде Пророчества, но неизвестно, чье оно. Рядом со всеми этими изображениями для истолкования их были помещены греческие стихи. В конце книги находился список иероглифов, т.е. знаков, и каждый из них означает слово; ему поручили перевести эту книгу и истолковать ее. Царь высоко чтит эту книгу, и кто знает, во сколько тысяч она оценена. Не подумайте, что наши неосвещенные руки могли дотронуться до нее или что мы осмелились просмотреть ее в присутствии русских. Этот господин, однако, знает жизнь, он не только богослов, но еще и политик, воспитанный в школах иезуитов.
Примерно в это же время некоторые здесь сочинили, что средь бела дня видели на небе комету. Об этом пишет из Кремля начальник Холстен начальнику Ван Стадену, будто видели страшную комету в виде змеи с головой как у орла, вокруг шеи полумесяц, на спине кровавая звезда или большая раковина с двумя грифами, а в ней семь кровавых звезд, на конце хвоста — два орла, между раковиной и крылом жезл с красной звездой.
25 апреля.
Из приказа пришло сообщение, что после полудня латинский дьяк Лукиан Тимофеевич [Голосов] привезет послу ответ, что и произошло. Он [дьяк] шел рядом со старшим писцом Памфилом, несшим в руках по виду книгу, которая и была ответной грамотой; они сказали, что их прислали сюда Его Царское Величество и бояре, чтобы передать послу ответ и теперь его подписать, что и было сделано; он писал свою фамилию по всей книге, на каждой странице по букве, а в конце книги подписался полностью; они сказали, что это полный ответ, изменений не будет, и от имени царя обещали, что нас в скором времени отпустят. Некоторые статьи ответа были тут же на месте переведены, например статья, где сказано, что царь обязался в дальнейшем, но не сейчас, дать Их Высокомогуществам требуемый титул, также статья, в которой они обещали в этом году не давать англичанам [164] дегтя. Затем по просьбе дьяка пили за здоровье царя и его сыновей; при этом дьяк привел сравнение Святой Троицы с царем и его сыновьями. Покончив с этим, он хотел выпить за здоровье Их Высокомогуществ во имя дружбы и потому, что это его долг; при этом он высказал много любезностей. Посол же отказался, сказав, что у нас такой порядок не принят, но что он охотно выпьет за здоровье кого-нибудь другого, кого дьяк пожелает 235. Поняв, что ошибся, он очень смутился, покраснел, не держал больше никаких речей и ушел. Этот господин говорил довольно хорошо по-латыни; еще до его ухода мы спросили, как же так получилось, что русские приняли греческую веру, но не приняли их муз. Он поблагодарил посла от имени царя за расположение, проявленное в том, что при рождении царевича Семена посол выпил за его здоровье.
Вскоре после его ухода пришел пристав, который титуловал теперь правительство Генеральных Штатов Их Высокомогуществами. Посол снова притворился больным, на случай если в ближайшие дни ему пришлют паспорт, наговорил ему, что хочет полечиться, после чего снова выпили за здоровье царя. Русский пил за посла, чтобы он здоровым мог лицезреть ясные очи царя и уехать вполне удовлетворенным. Мы все пили за здоровье Их Высокомогуществ и после этого за царевичей, на что пристав почему-то согласился.
26 апреля.
В воскресенье, когда у нас была проповедь, пришли приставы сказать послу, что во вторник он сможет увидеть ясные очи царя и получить разрешение на отъезд; спросили, сколько нам будет нужно подвод и каким путем мы поедем. Ожидая окончания проповеди, они увидели на посольском дворе лошадей некоторых воинских начальных людей, которые были в это время у нас в церкви 236. Они выставили за ворота их лошадей и слуг и заперли ворота с приказом никого не выпускать. Дело касалось старшего лейтенанта Хакета, которого они здесь заметили: его искали, так как он хотел уволиться, и они боялись, что он уедет вместе с [165] нами. Оказывается, переводчики обо всем доносили: кто у нас бывает, и что у нас происходит, и даже какое у нас богослужение. Посла попросили прислать Хакета в Посольский приказ, но посол отказался: "Как же это я могу людей, приходящих к нам в церковь, арестовать и привезти к вам? Он вам нужен, привозите его сами". Начались громкие споры; русские упрекнули посла, что он хочет тайком вывезти из страны царских служащих, чего у него и в мыслях не было; да посол даже не знал об их спорах. Хакета, как только он вышел из двора, крепко выругали и увезли в приказ, причем никого не выпускали с нашего двора, пока его не взяли, да еще угрожали, что могли бы вытащить Хакета и со двора. Посол ответил, что они могут это сделать и со всеми нами, мы в их власти, но это противоречит праву народов. Так принуждают здесь наемных офицеров: высылают их из города, насильно держат в армии, кончился ли срок их службы или нет; не щадят больных и даже хромых, которые все равно ведь не могут служить.
27 апреля.
Я слышал, что будет крещение младшего сына царя, был день святого Семена. Говорили, что в этот день для старшего сына царя будут отобраны 3000 молодых стрельцов в его будущую гвардию.
В эту ночь снова возник пожар в нашем дворе: весь верх выгорел, но благодаря старанию караула и наличию воды, которую ставят в бочках на всех крышах, пожар погасили.
На следующий день посол, по-прежнему ссылаясь на свою притворную болезнь, не вышел к столу и, как больной, надев халат, послал за приставом. Когда тот пришел, он посетовал на свою болезнь и, сказав, что не знает, сможет ли завтра явиться перед царем, просил отсрочку на один-два дня. Пристав сразу отправился к Алмазу за ответом; тот передал, что не смеет явиться перед царем с такой просьбой, с чем пристав и вернулся. Посол ответил, что если сможет, то явится, но против болезни сделать ничего нельзя; пожаловался [166] он и на вчерашнее насилие по отношению к Хакету, когда его слуг и лошадей выгнали со двора и заперли двор; это оскорбление касалось и его [посла]: хотя двор принадлежит царю, однако, пока он здесь находится, это свободное место; он хотел обжаловать это и просил еще, чтобы пристав замолвил словечко за старшего лейтенанта Хакета, чтобы его освободили из тюрьмы и дали увольнение. Посол считал, что подобная просьба справедлива, что тот, как мужчина, честно отслужил срок своей службы и теперь должен получить паспорт, чтобы вернуться на родину; посол готов за него поручиться, что он не сбежит. Еще посол сказал, что хотел бы, прежде чем явится перед царем, иметь беседу с дьяками по пунктам, на которые не дан ответ, и по некоторым другим, не совсем понятным. Пристав сказал, что такое едва ли возможно, но уверил посла, что его не отпустят, пока не будет ответа по всем вопросам. Однако полученный ответ настолько плох и несправедлив, что они были сами смущены, но, не желая сдаваться, говорили: "Это не наша воля" — или: "Это будет сделано, но не сейчас, а в другое время, когда будет удобно". Немало убаюкивают неправдой, и все это весьма смешно выглядит в их странном стиле, подобном приказу; лишь на некоторые пункты получен положительный ответ; повторяются все время слова: "В вашем письме сказано" и т.п. Приставы снова спрашивали, сколько нам будет нужно подвод.
В этот вечер по всему городу в продолжение целого часа был слышен страшный плач: это заключенные просили о помиловании.
28 апреля.
Настало утро, когда посол должен был проститься с царем. Пристав пришел к нему во втором часу справиться о его здоровье. Посол сказал, что чувствует себя еще очень нехорошо, что больше хотел бы лежать, чем вставать; но, несмотря на это, готовится, чтобы явиться перед царем. Он попрощался, казалось, на один час, но вскоре вернулся с известием, что царь пожаловал посла приемом через два дня.[167]
Посол поблагодарил его за заботу, а царя за милость и сказал, что сегодня хочет пустить кровь. Эта отсрочка нужна была ему для перевода и проверки бумаг, почему он и притворился больным.
29 апреля.
Здесь снова был большой праздник, праздновали освобождение Москвы от поляков 237. Рано утром во втором часу я видел, как освящали воду в реке. Митрополиты, архимандриты, епископы и большая группа священников стояли над водой на помосте; было много крестов, кадил, икон, священных покрывал, опахал с херувимами и т.д. Много раз обкуривали и крестили воду, опускали в воду кресты, читали из Евангелия, молились за царский дом и совершали тому подобные церемонии. Когда все это закончилось, все начали умываться, обливать лицо водой, теперь уже святой. Это было странное зрелище: одновременно столько тысяч людей торопились первыми зачерпнуть воду и умыться. Некоторые с берега бросались в воду, взрослые и малые; многих детей раздевали и окунали в воду по три раза, также и больных. Когда это было закончено, все шествие с духовенством и знатнейшими людьми обошло Красную стену [Кремля], кадили, освящали и благословляли ее. Оттуда шествие направилось к помосту, на котором стоял царь в Вербное воскресенье, и там снова продолжались некоторые церемонии. То же самое одновременно происходило вокруг Белой и Земляной стены, где находилась группа священников, присланная для освящения и этих стен. Лошадей царя тоже повели к реке, чтобы и их напоить святой водой.
30 апреля.
Посол думал увидеть ясные очи царя, но пришел приказ, что воля его [царя] такова, что это событие произойдет 1 мая. Это дало возможность послу посетить сегодня шведского комиссара; его сопровождал Иван, наш младший пристав, в присутствии которого не смели говорить ни о [168] каких делах, вещах или именах, не смели пить за здоровье отдельного лица, а пили за всех трех властителей вместе, чтобы не давать повода к обиде ни одному 238. Однако мы опьянели, а русский больше всех, он целовал меня раз десять в лоб и щеки; все время бил поклоны передо мною, надеясь в Голландии еще увидеть меня.
1 мая.
Согласно данному приказу, посол получил у царя прощальный прием. Как и прежде, дорога была занята стрельцами, тоже и базарная площадь и двор Кремля; по-моему, теперь их было еще больше. Посол был принят как обычно, он благодарил царя за честь, оказанную ему как послу Их Высокомогуществ, и за ответ, который ему дали на представленные им бумаги, но так как он не все еще понял и не все ему было ясно, то просил разрешения выяснить некоторые статьи в беседе с дьяками. Царь передал, что велел боярам просмотреть его бумаги и дать ответ, получит ли он еще беседу с дьяками для подробного обсуждения. Одновременно царь, точнее царь вместе с Алмазом, передал в собственные руки посла ответную грамоту Их Высокомогуществам и повелел ему, когда он приедет в Штаты Голландии и Нидерландов, бить поклон перед ними от его имени, т.е. приветствовать их. После этих слов посол подошел к его руке, а затем и мы, в прежнем порядке; он сидел на том же троне, но одет был иначе; на его правой руке я увидел два очень красивых кольца с бриллиантами и рубинами; на шапке лежала корона сплошь из драгоценных камней и жемчужин, необычайно красивых и крупных; на мантии были петли тоже из благородных камней и жемчугов, кафтан обшит по краям полосой жемчуга шириной, пожалуй, в кисть руки, и на углах внизу были драгоценные камни.
Когда подходили к руке [царя], посла пожаловали тем, что он мог сидеть на скамеечке; когда это закончилось, царь сам спросил Алмаза обо мне, и тот сказал, что Великий Господин Царь и Великий Князь и т.д. справляется о моем, [169] Клааса, здоровье. Я сразу отбил поклон или, скорее, приветствовал его, пожелал царю долгой жизни, поблагодарил его за милость и сказал, что по милости Бога я здоров. От толмачей я узнал, что он долго обо мне говорил и внимательно наблюдал за мной, когда я подошел к нему; эта честь была оказана только мне. Затем Алмаз сообщил, что посол пожалован царским столом. При выходе приставы сказали послу, чтобы он поклонился боярам, на что он крикнул громко, чтобы сперва те ему кланялись; они сразу поклонились, прежде чем им успели перевести эти слова, а он чуть кивнул им головой. Я же кланялся им вежливо, как и они мне. Бояр было не так много, как прежде. С правой стороны царя стоял князь Яков [Я. К. Черкасский], с левой — Илья [И.Д.Милославский]. Вскоре, когда мы были уже дома, прислали обещанный "стол", там было 10 блюд; с ними пришел князь Петр. Боже милостивый! Как зверски много они заставили нас выпить меду и испанского вина. Не успели еще набить рот, как начался спектакль. Была пятница, день их поста, поэтому все блюда были из рыбы. Среди блюд были такие, которые прибыли из самой Астрахани, и все же еще свежие и вкусные; почти все рыбы нам неизвестны. Когда пили за здоровье царя, снова возникли резкие споры и перебранка с обеих сторон и опять на старую тему: они хотели пить раньше за царевича Алексея, мы же — за Их Высокомогущества. Водка бросилась всем в головы. Посол говорил, что это несправедливо, и что они нас ругали мужиками, и что почитали Их Высокомогущества только титулом почетных регентов Нидерландских Штатов и т.д., что настанет время, когда они нас лучше узнают, имея в виду — когда мы победим наших соседей [Англию]. Но он [князь Петр] истолковал это иначе и весьма плохо. Пристав Семен выступал с речью, а князь молчал; но посол сказал, что ему [Семену] распоряжаться нечего, что он здесь значит меньше, чем его страдник, т.е. раб, что его и не приглашали, лучше бы он молчал, а говорил бы князь. Когда чаша пошла вкруговую, они встали и подняли ее за Алексея Алексеевича, а как только мы получили чашу, то выпили со словами: "Это за Их Высокомогущества"; тогда они сели и надели [170] шапки, и так — всякий раз. Это выглядело очень смешно: русские обвиняли посла в неблагодарности, дерзости, да они и знали, что у него нет такой инструкции, что он первый, кто отказался выпить за наследника, и что во время первых обедов он не возражал. Но оба последние высказывания были неправдой. Коротко: ссорились и оскорбляли друг друга, весьма усердно выступая каждый в защиту своих хозяев. Обе стороны были сильно разгорячены, лица красные, все их жесты выдавали внутренний гнев.
Слишком долго вспоминать все сказанное. Когда этот удар прошел, посол отказался от еды: "Мне дали достаточно проглотить", тогда русские не захотели больше пить ни за чье здоровье, так как посол отверг тост за Алексея Алексеевича перед тостом за Их Высокомогущества. Но, когда через некоторое время немного успокоились, русский все же поднял тост за второго царевича, а потом и третьего; мы пили за здоровье царевичей, не называя их по имени, а они называли. Это мы делали для того, чтобы они не узнали, за какого царевича мы пьем. Было забавно слышать, когда мы пили и громко кричали: "Это за Их Высокомогущества" или "за царевича", а они в то же время: "Это за того и того", и все это над одной чашей. Когда все это прошло, пили круговую за здоровье посла. При прощании страсти несколько улеглись; выказывали хотя бы внешне дружбу. Однако купца, который был приглашен и сидел рядом с нами за столом, они ругали собакой, блядиным сыном и т.п., будто это он подстрекал посла. Я просил князя поблагодарить царя от моего имени за милость, оказанную мне, о которой сам князь сказал, что я должен быть рад такой милости. Князю опять подарили серебряный кубок, каждый из двух стольников получил по чашке стоимостью 3—4 рейхсталлера [1 1/2 —2 рубля]. Грамота, переданная послу, была титулована старой надписью.
Я рассказал о царе на троне и о всей связанной с этим суете. Теперь я рассказал бы, как в следующую ночь наш дворецкий Хендрик де Конинг простился с этим миром. Его унесла лихорадка; но этот путь нам всем известен, никому не миновать его, поэтому я пропущу эту трагедию. [171]
2 мая.
Несколько дюжин стрельцов, одетых в новую форму, появились перед царем с пожеланием счастья в связи с рождением сына. Упомянутого Хакета принудили к новой клятве.
Когда здесь кто умирает, то из дома умершего никто не смеет появиться в Кремле перед царем или в его приказах в течение трех дней, поэтому наши приставы сообщили через толмачей, что пока тело [Конинга] находится в нашем дворе, они не могут прийти к нам, как в место нечистое, и просили, чтобы мы немедленно перевезли тело в другое место, откуда его можно будет похоронить; им необходимо поговорить с послом, чтобы он велел своим людям приготовить все в дорогу и составить список нужных подвод.
Между тем посол, по обычаю нашей страны, отправил двоих из наших пригласить соотечественников на похороны. Из русских пришли истопники, дровосеки и кухонные слуги поклониться телу умершего и помолиться за упокой его души, по их обычаю просили у него прощения, жалели о его смерти, спрашивали, как это он вдруг так умер, отчего и т.д.
Вечером 2-го тело увезли к дому Арденуа 239 в слободу, чтобы оттуда его хоронить. Его положили в русский гроб, который поставили на телегу, за ним шли наши трубачи, пажи и стрельцы; шталмейстер и хирург следили за порядком.
3 мая.
Я с нашим пастором посетил Лукиана Тимофеевича [Голосова], которого называют латинским дьяком, потому что он говорит по-латыни. Очень дружески он угощал нас и называл братьями; сказал, что очень рад поговорить с людьми, которые понимают по-латыни, просил продолжать дружбу и поддерживать ее взаимной перепиской. Когда каждый из нас подарил ему по паре книг, он подарил нам по паре соболей — каждому, угостил по русскому обычаю и просил, чтобы мы из наших рук дали ему выпить, что мы и сделали. Его [172] сыночек, ребенок лет шести, тоже пришел бить челом перед нами и поднести нам чарку; в нашем присутствии и ради нас он пожаловал всех своих слуг испанским вином и водкой из своих рук и сам вливал им вино в рот, они же за это кланялись нам в ноги; сказал, что очень рад милости царя ко мне, который справлялся о моем здоровье и долго наблюдал за мной. Я нашел, что дьяк очень богобоязнен; так, при нас он целовал Библию раз десять! Дома у него повсюду иконы. Он рассказал нам, как благочестив царь, который знает почти все из священного писания, в чем он [дьяк] его часто проверяет; еще рассказал, что царь питает любовь к свободным искусствам и языкам, но намеренно не дает изучать их ни своим детям, ни своим рабам. Мы жаловались ему на нашего пристава Семена.
4 мая.
После полудня мы все под тихий барабанный бой поехали в слободу, где находилось тело нашего гофмейстера, чтобы похоронить его. Гроб, на котором лежала его шпага, несли капитаны и майоры. Впереди шли наши литаврщики, одетые в черное, за ними печально следовали трубачи, исполнявшие под сурдинку траурную мелодию. Позади них ехал посол в карете, перед которой шли слуги, а рядом пажи. За каретой, пешком и верхом, следовало множество военных разных рангов, шли почти все наши соотечественники, но много и местных жителей. При похоронах здесь не соблюдают определенный порядок следования, едут сами по себе. Пока несли гроб, несколько раз по указанию генерал-лейтенанта [Баумана] стреляли из пушек; и так его похоронили без обычных здесь похоронных церемоний. После похорон все пошли пешком к дому Арденуа. Носильщиков угостили щедрым обедом, гости выпили за него одну круговую. Здесь не принято носить траурную одежду, т.е. одеваться в черное, достаточно надеть черную повязку, как это сделали носильщики и многие из нас. Но как необузданно здесь пьют! Стыдно было за то, как все это происходило! Никогда в жизни на праздничном обеде я не видел, чтобы столько [173] пили, как на этом траурном. Наш пристав так налился медом, что едва сидел в карете, боялся близко подойти к могиле и даже не зашел на кладбище; наши слуги и стрельцы тоже не промахнулись.
В этот день пришли приставы и серьезно спросили посла, что означали его слова за последним столом: "Русские скоро увидят, что это за голландцы", это и царь нашел очень странным, а также и то, что посол проявил неблагодарность в ответ на большую милость и почет, оказанные нам: никогда ни одного посла так роскошно не угощали и никогда никто не оказывался столь неблагодарным и резким. Еще сказали, что царь предоставил бы Их Высокомогуществам требуемый титул, если бы посол выпил за здоровье царевича Алексея по его достоинству. Посол на все ответил очень вежливо: во-первых, он имел в виду, что мы надеемся победить наших соседей — англичан; во-вторых, по поводу чести, оказанной нам здесь, он знает, как обходились с ним и с другими послами, но ведь и он должным образом поблагодарил царя за прием; а за здоровье Алексея он не мог пить [до тоста за Их Высокомогущества], так как это было бы против его инструкции и несправедливо, а также потому, что русский посол в Голландии не хотел пить за здоровье Их Высокомогуществ до тоста за Алексея. Никто не может на него обижаться за то, что он отстаивал честь своих хозяев и следовал должному распорядку.
Затем посол просил палатки и кареты для предстоящей дороги. Пристав ответил, что палаток нет в городе, так как бояре с ними находились в поле. Зная, что это неправда, посол поймал его, сказав: "Так как я знаю, что палатки есть в казне у царя, то, может быть, он соблаговолит дать их нам напрокат или продать". Приставы обещали, что посол скоро получит ответ на свои запросы, но не на совещании с дьяками, а из Посольского приказа. Теперь посол понял, что кое-что было плохо переведено, и это причиняло вред обеим сторонам; так он им и ответил, и они обещали положительный ответ. Милость царя послу и его свите пришла сегодня утром; это были: для посла три [174] тиммера соболей, оцененных ими в 100, 60 и 50 рублей и две пары соболей по 7 и 10 рублей; офицерам — каждому из 13 человек — по четыре пары соболей, оцененных по 5 рублей пара. Младшим офицерам — по паре соболей в 5 рублей. Так русские это оценили. Тот, кто привез все это, получил в дар бокал стоимостью 50—60 рублей, носильщики — деньги.
В этот вечер, когда вино отуманило мозги нашего младшего пристава, он всячески ругал своего товарища: что тот был очень невежлив, оговаривал нас "наверху" и все передавал в самом худшем свете, стараясь вызвать вражду между нами и русскими, и т.д. Теперь же он хотел во что бы то ни стало сам пойти тайком к царю или Алмазу и все по правде рассказать; в присутствии Семена он ничего не мог сказать. Меня он просил продолжать дружбу, писать ему письма, также и его собрату — латинскому дьяку. Он говорил, что теперь узнал, какие мы друзья; после этого он пал к моим ногам и целовал меня.
5 мая.
На следующий день утром посол поблагодарил пристава, точнее, через него царя, за дары ему самому и его свите. Но пусть они изволят знать, что ему хорошо известно, что других послов, да даже послов Их Высокомогуществ, в прежние времена одаривали гораздо щедрее. А они еще хвалят милость царя к нам! Посол просил передать это в Посольский приказ, и чтобы в будущем посол Его Царского Величества и у нас тоже не рассчитывал на большее, он не будет, как прежде, одарен ценными золотыми медалями, но говорит он это не из скупости и не потому, что желал бы получить больше: он теперь больше и не принял бы, а только предупреждает на будущее.
Приставы напомнили послу, что он теперь получил полный ответ на свою памятную записку и не надо ожидать более подробного ответа или опять подавать запрос. Начали говорить об отъезде: "Хорошо, — сказал посол, — так как вы думаете, что я не получу ответа, и медлите с передачей бумаг, то я [175] сам перешлю их в приказ и узнаю, какова воля царя, который, Правда, отказал мне в совещании, но позволил обсудить дела в Посольском приказе. Если же он и тогда не захочет дать положительный ответ и воля его такова, чтобы я вернулся без результата, то я только прошу, чтобы он письменно подтвердил, что не хочет дать ответ и решать по справедливости". — "Мы здесь находимся, чтобы сказать, что дела Вашего Благородия закончены, — ответил пристав, — и пусть этого будет достаточно", и т.д., и с этим они ушли. Посол отправил бумаги в приказ, где они были приняты.
6 мая.
Приставы снова пришли и сказали, что милость царя еще последует, на что посол ответил, что ему достаточно присланных соболей, он не желал большего, просил передать Алмазу, что не будет больше принимать даров; но так как Иван Пешков привел смешное оправдание и боялся немилости царя, то он все же принял дары, когда их привезли: это были еще 5 тиммеров соболей, очень красивых, намного лучше предыдущих, для посла, а для нас, старших офицеров, — каждому по паре соболей, по 4 рубля. Вот как мы оказались правы, первый подарок был якобы особой милостью царя, а второй подарок — настоящий. Я узнал от их толмачей, что, когда посол жаловался на скудость дара, они развернули свои свитки и увидели, что их послы получали у нас значительно больше: поэтому и пришло это дополнение. Получим ли мы палатки и кареты, необходимые для нашего скорого отъезда, ответ еще будет в дальнейшем, но отъезд уже назначен на понедельник, через 8 дней, это будет 18 мая.
Посол продал своих каретных лошадей князю Барятинскому, который, будучи не очень при деньгах, задержал расплату на два дня. Когда же князь Яков [Я. К. Черкасский] попросил посла продать ему этих лошадей, тот сразу тайно послал их ему. Это вызвало большие споры: Барятинский считал себя сильно оскорбленным, особенно потому, что сказали, будто у него не хватило денег; он внучатый племянник [176] царя, и его в присутствии царя уже поздравили [с приобретением лошадей]. Мы узнали, что несколько русских солдат и один немецкий офицер, служившие у поляков, были захвачены в плен на Украине и привезены сюда.
ЗАМЕТКА О НЕБОЛЬШОЙ ПОЕЗДКЕ, КОТОРУЮ Я СОВЕРШИЛ, ПОКА МЫ НАХОДИЛИСЬ В МОСКВЕ, В [НОВЫЙ] ИЕРУСАЛИМ, ГДЕ ЖИВЕТ ЕГО ПРЕОСВЯЩЕНСТВО ПАТРИАРХ РОССИЙСКИЙ
Н. Витсен 240
5 мая.
Убедившись в том, что на нашу просьбу идти куда-нибудь нам отказывают — либо прямо, либо с увертками, — я дерзнул тайком предпринять поездку в Новый Иерусалим, который строит патриарх 241.
Вместе со мной был Еремиас ван Тройен 242. Мы выехали после полудня, а чтобы избежать подозрений, отправили багаж, ружье и все прочее вперед за ворота. Две даровые подводы, также корм и постоялый двор нам предоставили в пути патриаршие монахи. Вечером, в темноте, мы прибыли к большому монастырскому дому в Чертово. Там мы поели, переменили лошадей и в ту же ночь доехали до монастырской деревни Нахабино. Проспав два часа, встали и утром в 7 часов приехали в Иерусалим.
6 мая.
Земли здесь кругом хорошо обработаны и густо заселены. Монастырь стоит в 10 милях от Москвы. Ночью в пути мы слышали, как жутко выли волки; они были очень близко от нас; на утренней заре мы видели лисиц и слышали пение многих птиц.[177]
Монастырь, который они называют Иерусалимом 243, издали похож на русскую крепость. Имеет 10—12 башен 244, или брустверов; расположен довольно близко от быстро текущей реки [Истры], которая теперь [с помощью искусственного канала] полностью его окружает. Вокруг вся земля разрыта и временно покрыта бревнами, рвы сухие. У ворот стоит довольно высокая деревянная башня, по их обычаю, искусно украшенная резьбой; в ней висят часы с боем; на возвышении 245 стоят 5—6 пушек и висит оружие караульных стрельцов, их десять; царь прислал тридцать, но двадцать отослали обратно. Перед воротами монастыря большой двор, где находится гостевой дом, куда Его Преосвященство помещает тех, кто его посещает или приезжает сюда — не монахов. Там же рядом находятся кузницы, литейная для отливки колоколов, кирпичный завод, конюшни, малярии, лавки, каменотески, а также жилища для рабочих. В этот передний двор проходят через большие ворота.
Когда мы приехали, нас принял один из его юнкеров 246 и секретарь Дионисий Иванович, он родом из Риги, был в Польше пленным, а теперь перекрещен. Нас повели в упомянутый дом для гостей, где сразу накрыли стол и застлали скамьи ковриками. Когда настало время Его Преосвященству вернуться с молитвы, мы приготовились явиться и бить перед ним челом. Привели в порядок привезенные дары, чтобы показать ему. Стрельцы держали их, стоя рядом с нами. Это были: пуд жидкого масла, т.е. 40 фунтов, 5 голов сахара, 2—3 пакета с пряностями, мешочек с семенами и большой ящик, который мы оставили на повозке и так ему показали, он был полон луковицами, цветами, рассадой, кустами роз и ягод. Нельзя пренебрегать подарками для высоких лиц, особенно если имеется к ним просьба либо хотят их посетить или прийти к ним в гости. Итак, мы стояли со всем этим добром в открытую у крыльца, ожидая его. Когда он приблизился, мы все трое очень почтительно били перед ним челом, а встав, предложили ему свои подарки, которые он охотно принял и, рассматривая, очень нас благодарил. На его крыльце стоял большой белый камень. На него он сел, чтобы беседовать с нами, а мы стояли [178] перед ним под открытым небом с обнаженными головами. Он расспрашивал нас о многом, о ходе нашей войны [с Англией] и о том, как отпускают нашего посла; когда мы ответили: "Плохо", он сказал: "Вот теперь так и идут дела, когда меня там нет и они лишены моих благословений, всех они делают своими врагами, включая татар. Когда я еще находился в Москве, всегда меня обвиняли в подобных неудачах; но кто же теперь виноват?" После этого он стал расспрашивать нас о положении большинства государств в мире.
Надо знать, что этот патриарх, вызвав немилость царя, самовольно ушел со службы, забрал свой священный посох и тайком уехал из Москвы. Теперь он живет далеко от Москвы в добровольной ссылке. Обо всем этом слишком долго рассказывать. Но ввиду того, что Никон такое священное и высокое лицо, царь не может или не хочет его наказать и пока оставляет ему все церковные доходы 247.
Поговорив с нами, он пошел наверх, где снял свое одеяние: шапку с крестом из жемчуга, ценный посох и парчовую полосатую ризу; надел подобное же, но более простое. На груди его висела серебряная позолоченная коробочка 248, на одной ее стороне изображен Христос на кресте; в ней он хранит знак своего сана.
Когда он шел из своей церкви, его сопровождало много попов и монахов; на всех были греческие клобуки 249, как и у него самого, все были в черном. Каждый, мимо кого он проходил, бил головой о землю до тех пор, пока он не прошел. Многие подавали челобития, т.е. прошения; некоторые он велел принять, другие — отклонить.
Вернувшись, он продолжал с нами беседу. Велел подарить нам пять жбанов, т.е. ведер, живой рыбы, в большинстве мне неизвестной. Сказал, что хочет прислать нам своего повара, чтобы приготовить рыбу по нашему обычаю. "Этому новичку, — сказал он, указывая на меня, — наверно, еще не нравится наша пища". Ему наговорили, что я купец, только что приехавший; я же так нарядился, чтобы быть неузнанным 250. На слова Никона я поклонился и сказал, что все, что Его Святейшество велит сделать, будет мне приятно.[179]
Потом Никон просил нас посадить привезенные семена и рассаду; это и началось. Я тоже принялся за работу при нем, да он и сам участвовал в посадке и высказывал одобрение. Их неумелость и незнание были нам смешны; мы столько наговорили им о пользе этих семян и растений, что редька и петрушка получили лучшие места. Его сад был плохо ухожен, и земля неумело подготовлена, с таким незнанием дела, вряд ли лучше, чем у местных жителей; его садовники знали не больше, поэтому мы казались мудрыми земледельцами, распоряжались и повелевали в присутствии патриарха.
После этого мы пошли в упомянутый гостевой дом вне монастыря и сели за накрытый стол. Перекрещенные угощали нас. Мы ели из серебряных тарелок; на стол поставили 3—4 алебастровых кувшина. Перед нами ставили одно за другим 10—11 блюд, все из рыбы и деликатно приготовленные, некоторые по-польски. Мы пили хорошее пиво и, по обычаю монастыря, ели ржаной хлеб. Так как была среда — их постный день, то на столе не появилось ничего молочного.
После обеда мы осматривали церковь и колокольню, которые он [патриарх] строит по образцу церкви в Иерусалиме, над гробницей Христа. Все в тех же размерах и так же расположены, но колокольня здесь выше 251. В прошлом году здесь работали 1500 человек; кроме мастера, каждый получает по 6 стейверов в день, и это продолжается уже 7 лет. Считаю, что размер [церкви] несколько больше половины нашей ратуши в Амстердаме. Нет нужды рассказывать много о сооружении: я ссылаюсь на книги и журналы, где описывается храм в Иерусалиме; это — то же самое. Низ построен из белого мягкого камня, а верх из обожженного красного кирпича; белый камень обтесывают, и на него кладут кирпичи.
Церковь, кроме одного этажа, уже построена, а колокольня совсем готова 252. Многие часовни уже освящены, и в них нас не пустили; неосвященные открыты для всех. Гробницу Христа, хотя уже освященную, я все же видел через щели 253. Вокруг гробницы стоят 12 колонн; это большая часовня в середине церкви. Но если в Иерусалиме ангелы сидят перед гробницей у опрокинутого могильного камня, то здесь они нарисованы на стене, а надгробный камень лежит на [180] полу. Позади стоят 4 высоких столба, которые будут поддерживать мощный свод 254. Вокруг, а также и под землей уже построены часовни: одна в память пленения Христа, другая — в память Иоанна [Крестителя], третья часовня — Благовещения, всего часовен 14—15 или больше. Я не дал их описания, потому что о них можно прочитать.
Одна часовня, по названию Голгофа, стоит высоко, к ней можно подняться и снаружи; она уже освящена и очень почитается ими. Нам разрешили осмотреть ее через дверь. Но когда монах, который нас сюда привел, ушел за чем-то и мы стояли одни перед дверью, я вошел внутрь часовни, а сопровождавшего меня купца оставил караулить. Осмотрел все: алтарь, иконы, резные фигуры, книги и т.д., даже вошел и в святая святых [алтарь] как бы сказать, т.е. в то место, где попы ведут службу, куда и русским, кроме священников, не разрешено входить. Этого никогда во всей Московии не случалось; это и очень опасно, да, некоторые, кто делал подобное, были вынуждены пройти перекрещение. Однако любопытство и хорошая выпивка подзадорили меня. Когда поп возвращался, меня предупредили, и я отступил. Он открыл царские врата, чтобы мы увидели то, что я уже видел. Изображение Христа на кресте, искусно вырезанное из кипарисового дерева, висело над алтарем. Крест сделан такого же размера, как и найденный крест Христа. На двери алтаря нарисован император Константин со своей женой, которая нашла крест 255.
Колокольня по форме и размерам такая же, как Ивана [Великого] в Москве, а по высоте — почти как наша башня Яна Роденпорта в Амстердаме 256, два красивых колокола висят внутри: на верхнем вылиты святые всего года; говорят, что в них влито много золота, на нижнем — Царь, его жена, сын и патриарх. Недалеко от Нового Иерусалима будет построена церковь под землей, под названием "Обретение Креста", и еще одна, подобная ей.
На это строительство понадобится еще 3—4 года. Но что я могу сказать? Русские строят и отделывают, мастера — поляки, а распоряжаются немцы. Но работа ведется очень небрежно. Известь не приготовляют как требуется, кирпич [181] обожжен слишком мягко и рассыплется еще до окончания строительства; ничего не покрывают и не берегут [от непогоды]; все рамы и даже столбы, да и целые стены обваливаются, поломаны и портятся. Я советовал им все покрывать досками, лучше приготовлять известь, иначе не будет прочной работы. То, что в Иерусалиме из мрамора, здесь из камня и кирпича. Каждую зиму недостроенное здание теряет 1—2 фута, что можно было бы предотвратить, если бы работу прикрывали. Коротко говоря, — русские гораздо лучше умеют использовать дерево, чем строить каменные здания. Часть здания, уже готовая, покрыта землей, а она ведь пропускает влагу. Жалко видеть, как столь ценную работу, красу и гордость России, так запускают.
Кроме этой строящейся церкви, внутри монастыря имеется еще деревянная церковь, а вокруг нее кельи для монахов. Когда входишь в ворота, то на левой стороне стоит большой замок, или скорее дом. Это жилище самого патриарха. Рядом с ним небольшой сад, впереди — караульная сторожка, а позади, на валу, церквушка. Кругом склады для извести и кирпича, нужные для строительства. Стены вокруг монастыря, размер которого примерно с наш Дам 257, из дерева, с 8—10 деревянными бастионами, но они сплошь закрытые, без бойниц; это для того, чтобы монахи через них не поднимали водку 258; они [бастионы] не пропорциональны и не на одинаковом расстоянии друг от друга.
Ежедневно в хорошую погоду патриарх, вместе со всеми своими монахами, приходит по два-три раза в день помогать строить. Позади, напротив передних ворот, стоят еще одни маленькие ворота. За ними, у вала, стоит большое колесо, которое вращается водой и колотит лопастями белье при стирке.
После полудня мы отправились гулять с ним самим [патриархом]. Он очень прост в обхождении и любознателен. Спрашивал нас и особенно меня о многом, в том числе: так ли красиво в нашей стране, как здесь? Велел для нас звонить в большой колокол и шутя спросил, такие ли в Амстердаме колокола? Привел нас на свою пасеку. "Вы, немцы 259, — сказал он, — хорошо умеете считать, высчитайте-ка, сколько пчел в моих ульях?" [182]
У этого человека нехорошие манеры, он опрометчив и тороплив, привык часто делать некрасивые жесты, опираясь на свой крест [крест на посохе]. Он крепкого телосложения, довольно высокого роста, у него красное и прыщавое лицо, ему 64 года. Любит испанское вино 260. Кстати или нет, часто повторяет слова: "Наши добрые дела". Он редко болеет, но перед грозой или ливнем чувствует себя вялым, а во время бури или дождя ему лучше. С тех пор как он уехал из Москвы, теперь уже 7-8 лет назад, его головы не касались ни гребенка, ни ножницы. Голова у него как у медузы, вся в густых, тяжелых космах, так же и борода.
Затем он привел нас в свой скит, куда очень редко кто попадает. Это каменный домик, в нем 16 комнаток, среди них две молельни. Мы все осмотрели. У него там и комната для научных занятий; но кроме русских и славянских книг, других я не видел. Лестницы очень узкие, похоже на лабиринт. Наверху площадка с часовенкой, похожей на беседку. Снаружи она белая, на вид как садовый домик у нас. "Пустынь" [скит] Никона лежит на островке, окружена водой 261. По примеру Христа Никон уединяется здесь на <...> дней раз в году 262.
Вне этого монастыря, называемого Иерусалимом, вокруг него, размечены местечки на таком же расстоянии, как они в действительности находятся в Иерусалиме: Вифлеем, Кана, гора Олифетум, сад Гефсиманский и т.д. На некоторых [здесь] стоит только крест, на других — часовня, хотя там [в Иерусалиме] — деревни и деревушки. Здесь же вне монастыря еще пять-шесть больших рыбных прудов.
(пер. В. Г. Трисман)
Текст воспроизведен по изданию: Николаас Витсен. Путешествие в Московию. СПб. Symposium. 1996
© текст - Трисман В. Г. 1996
© сетевая версия - Тhietmar. 2003
© OCR - Halgar Fenrirsson. 2003
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Symposium. 1996

Комментарии
209 Лукиан Тимофеевич Голосов — думный дьяк, позднее, после тридцатилетней службы, был повышен до думного дворянина (см.: ОИ, 349). Рихтер пишет, что Голосов назначал цены лекарств в царской аптеке (Richter, 185). В "Путешествии фан-Кленка" упоминается, что Голосов возглавлял Аптекарскую канцелярию, т.е. Аптекарский приказ, приблизительно в 1675—1676 гг. Ройтенфельс (Reutenfels J. De Rebus Moschoviticis. P. 120—121) называет его главой "Медицинского приказа" и утверждает, что он был единственным из высокопоставленных русских, если не считать Ордын-Нащокина, кто знал латынь.
210 Киево - Могилянская Академия (до 1701 г. — Коллегия) была создана в Киеве в 1632 г. Там читали курс диалектики, логики, латынь и греческий.
211 Скимия — походный храм у евреев.
212 Братина — шаровидный сосуд, из которого пьют все участники пира в знак братства.
213 Это объяснялось тем, что был пост и пятница.
214 ...в Иерусалимской церкви... — Так ее называли западноевропейцы. Это Покровский собор, построенный на месте бывшей Троицкой церкви и получивший название церкви Василия Блаженного.
215 Патриарх, благословляя царя, стоящего перед ним в поклоне, кладет ему на голову Евангелие.
216 Иерусалимская ветвь — ветка иерусалимской, или оливковой, вербы (Elaeagnus Hortensis), называемой также "русской оливой"; встречается в верхнем течении Волги, особенно в области Москвы.
217 Двое юношей... — В роли учеников Христа.
218 Белый холст покрывает коня до земли, видны только глаза.
219 Пропуск в рукописи.
220 Так называемые рипиды — металлический веер в виде круга лучей с изображением херувимов в середине круга.
221 См. запись от 27 марта 1665 г.
222 Страстная пятница — день траура: день смерти Христа.
223 Монстерхаус — дом уродов, вероятно, это собрание чучел уродливых животных, монстров.
224 Марьина роща — владение князя Черкасского; находилась к северу от Москвы. См.: ИМ, I, 461, 523.
225 В русской православной церкви Благовещение приходится на 25 марта; здесь же — 4 апреля, по Юлианскому календарю, разница которого с Грегорианскнм в XVII в. составляла 10 дней.
226 "могила Христа" — имеется в виду плащаница с изображением тела Господня в гробу.
227 Даже лейб-медик царя видел наследника один раз и должен был держать это в секрете.
228 ...в простой одежде... — Не в своей одежде, так как иностранцев в Кремль не пропускали.
229 "Угощение" происходит с участием главного дворецкого.
230 В XVI в. в России было принято отдавать царю полученные подарки, а в XVII в. только заявлять о них.
231 Возможно, имеется в виду Вернер Мюллер (Werner Muller), о котором Амбургер сообщает, что он был представителем амстердамской компании "Даниал и Ян Бернард" (Daniel en Jan Bernard). Его имя упоминает также Килбургер (Kilburger j. Kurzer Unterricnt von dem russischen Handel, wie selbiger mit aus-und eingehenden Waaren 1674 durch ganz Russland getrieben worden // Biischings Magazin fur die neue Historie und Geographie. Hamburg, 1769. III. S. 322).
232 Умерший тогда патриарх — это, вероятно, патриарх Иосиф. Амман сообщает, что он умер как раз во время описываемых событий (Amman A.M., Amman S.J. Abriss der ostslavischen Kirchengeschichte. Wien, 1950. S. 282).
233 Он показал нам книгу предсказаний будущего... — Вероятно, русский перевод какого-то сочинения, содержащего предсказания на 1665 г. Возможно, это был перевод текста, включенного в каталог Кнюттеля (Knuttel) под номером 8993: Een oprechte prognosticatie over het jaer 1665 en 1666 enz„ gedrukt na de copye van Parijs, 8 biz. (Истинное предсказание на годы 1665 и 1666, напечатанное по копии из Парижа, 8 стр.).
234 Ин-фолио — формат издания в половину целого листа бумаги, т.е. размером 47 х 60 см.
235 Это затруднение возникало уже неоднократно. Посол хочет, чтобы за здоровье Генеральных Штатов пили после тоста за здоровье царевичей, поэтому он вообще отказывается пить за Генеральные Штаты.
236 Речь идет об иноземцах на русской службе.
237 Поляки, равно как и другие захватчики, поддерживаемые поляками, изгонялись из Москвы или из ее окрестностей много раз. Например, 16—17 мая 1606 г., в марте 1610 г., в октябре — ноябре 1612 г., 1 октября 1619 г. (см.: ОИ, 544). Ни одна из этих дат в данном случае отмечаться не могла. Вообще праздновать какое-либо событие, не связанное с церковью, в России XVII в. принято не было. Возможно, Витсен не понял, какой церковный праздник отмечался в этот день. Это был праздник Преполовения Пятидесятницы; он празднуется в среду, как раз посередине между Пасхой и Троицей. По православной традиции отмечается Малым Водосвятием.
238 Нидерландский посол, шведский комиссар и русский пристав пили одновременно за три правительства.
239 Мартин Ардинойс (Martin Ardinoijs) неоднократно упоминается в документах, хранящихся в Российском государственном архиве древних актов в Москве: Сношения России с Голландией: фонд 50. 1667 г. № 1. Л. 39; 1668 г. Л. 234.
240 Собственноручная подпись Витсена.
241 Никон, патриарх с 1652 по 1666 г., жил в то время за пределами Москвы, поскольку попал в немилость у царя. Вершины церковной иерархической лестницы Никон достиг очень быстро. Он родился в 1605 г. в семье крестьянина, в молодости был приходским священником и, соответственно, женатым человеком, но в тридцать с лишним лет развелся с женой, и они оба приняли постриг. В качестве монаха Никон выдвинулся очень скоро: в 1647 г. только что взошедший на престол Алексей Михайлович назначил его архимандритом Новоспасского монастыря в Москве. Уже в 1649 г. Никон стал митрополитом Новгородским, а в 1652 г. — патриархом Всея Руси с престолом в Москве. Сделавшись патриархом, Никон почти сразу начал преобразования в области церковной службы, стремясь восстановить первоначальные, греческие формы богослужения. Однако его реформы вызвали противодействие со стороны приверженцев древнерусских обрядов, что в конечном счете привело к расколу внутри русской православной церкви. Сначала царь стоял на стороне Никона, имевшего на него большое влияние, однако неумолимость и жестокость Никона в отношении противников его реформ и, главное, его все возраставшее властолюбие, ставшее заметным едва он сделался патриархом, постепенно привели к его разрыву с царем, который произошел в 1658 г. Никон удалился в добровольное изгнание в им самим основанный Ново-Иерусалимский монастырь. Конфликт между патриархом и царем продолжался до 1666 г., когда церковный Собор, в котором участвовали патриархи других национальных церквей, сместил Никона, но реформ его не отменил. Остаток жизни Никон провел в Ферапонтовом монастыре на севере России, недалеко от Белозерска. Он умер в 1681 г.
242 Еремиас ван Тройен (Jeremias van Troijen) — голландский купец, осевший в Москве. Упоминается многими авторами. См.: Uhlenbeck С. С. Verlaag aangaande een onderzoek in de archiven van Rusland ten bate der Nederlandsche geschiedenis. 's-Gravenhage, 1891. P. 42, а также ПКК, прим. 8, где среди купцов, приветствовавших посла Ван Кленка при его въезде в Москву в 1676 г., называется Еремий фан Тройн.
243 Ново - Иерусалимский монастырь, основанный Никоном в 1656 г., был расположен на холмистом полуострове, образуемом изгибом реки Истры. Получил свое название потому, что главный собор монастыря был точной копией храма Гроба Господня в Иерусалиме. Позднее здесь похоронили самого Никона.
244 В ПРН (196) указывается, что монастырь имел восемь башен на углах и изгибах стены. Архимандрит Леонид тоже писал о восьми башнях (см.: Арх. Леонид. Историческое описание Ставропигиального Воскресенского Новый Иерусалим именуемого монастыря. М., 1876. С. 5). Дальше Витсен пишет тоже о "8—10 деревянных бастионах".
245 "Возвышение" — по-голландски "kat". В рукописи вместо "kat" написано "loe" — "место", которое здесь совершенно неуместно. Вероятно, это ошибка переписчика. Неясно, как прочитал это место А. М. Ловягин, в интерпретации которого 5—6 металлических орудий стояли внизу, на земле (см.: Ловягин А. М. Николай Витсен из Амстердама у патриарха Никона // Исторический вестник 1899. № 9. С. 874-876).
246 У патриарха в услужении было 20—25 дворцовых "юнкеров" — молодых служилых дворян.
247 Уже Клёйвер обратил внимание на то, что Витсен ничего не рассказывает о церковной реформе Никона и о причинах его конфликта с царем (Kluyver A. Jver het verblijf van Nicolaas Witsen... P. 20). Англичане, находившиеся в то время в Москве, тоже были не в курсе дела (Anderson М. S. Britain's Discovery of Russia 1553—1815. London, 1958. P. 38).
248 Это панагия — небольшая икона, носимая епископом на груди как знак его сана.
249 Клобуки — высокие цилиндрические головные уборы с покрывалом, черного цвета у монахов и епископов, белого — у митрополитов.
250 Следовательно, Витсен для сохранения инкогнито переоделся купцом, и, видимо, так о нем и доложили Никону. Тогда становится понятной фраза "я купец, только что приехавший". Вероятно, Никон догадался, что все это не совсем так, хотя Витсен и пишет: "Ему наговорили".
251 Здесь говорится об отличии церкви Никона от храма в Иерусалиме. Под башней подразумевается колокольня с южной стороны церкви. В Иерусалиме колокольня в 1545 г. частично обвалилась и стала одной высоты с куполами. В ПРН на с. 180 приводится гравюра этого храма в Иерусалиме с картины Амико Бернардино (1620 г.), где кажется, что колокольня выше куполов, однако этот эффект возникает из-за перспективы.
252 Койет рассказывает о своей поездке в Новый Иерусалим в 1676 г.: "Еще мы взобрались на колокольню высотой двести две ступеньки, которую, если бы патриарх так там и оставался, построили бы еще выше" (ПКК, 165). Это утверждение не согласуется со словами Витсена о том, что в 1665 г., за год до ссылки Никона, колокольня уже была достроена. Однако Койет не пишет, что она не достроена, а приводит, видимо, мнение своего гида.
253 Часовня Гроба Господня находится в центре ротонды.
254 Подразумевается, очевидно, центральный купол церкви, который опирался на четыре высоких столба. См.: ПРН, 183; Русское зодчество XVII в. М., 1953. Вып. 3. С. 15.
255 По христианской легенде крест нашла не жена императора Константина, а его мать Елена.
256 Башня Яна Роденпорта в Амстердаме — башня Ян Роденпоортсторен в Амстердаме, находилась у городских ворот в районе Торенслёйс, разрушена в 1829 г.
257 Дам — центральная площадь в Амстердаме, на которой стоит ратуша, ныне Королевский дворец.
258 Ср. с описанием башен и стен, приводимом в ПРН (196): "Их архитектура лишь внешне повторяет крепостные стены более древних монастырей. Это уже не грозная крепость, готовая отразить нападение врага, а скорее ограда, отделяющая монахов от внешнего мира".
259 Немцы — здесь — иностранцы.
260 Архимандрит Леонид говорит о Никоне намного лучше: "Единственное его питье — это чистая вода" (Арх. Леонид. Историческое описание Ставропигиального Воскресенского Новый Иерусалим именуемого монастыря. М., 1876. С.14).
261 "Пустынь"... окружена водой. — С одной стороны рекой Истрой, а с другой — искусственной речкой Золотушкой.
262 Пропуск в рукописи. Можно было бы предположить, что изначально здесь было написано "40" (по аналогии с сорока днями, которые Иисус пробыл в пустыне), хотя в сохранившемся рукописном экземпляре это число не читается.


MOSCOVISCHE REYSE: 1664-1665. JOURNAAL EN AANTEKENINGEN
7 мая.
На следующий день утром он пригласил нас послушать его певчих и посмотреть богослужение. В назначенный час мы опять поджидали его в монастыре, и, когда он шел в церковь, мы появились перед ним и били челом. Здесь принято являться с низким поклоном каждое утро перед тем великим, к кому имеешь дело или просьбу. Он сразу велел привести нас в церковный портал, откуда мы могли видеть церковные церемонии и слушать пение, которое он приказал [183] исполнить специально для нас. Как велено, так и сделано. Мы прошли в церковный притвор, и, так как дверь, по велению патриарха, оставили открытой, мы видели и слышали все. Церковь снизу доверху увешана иконами, алтарь отгорожен иконостасом и имеет три выхода; средний — самый большой, и сюда, как сказано, никому нельзя входить, кроме духовенства. Его используют священники, и то только тогда, когда идет важная служба, как, например, при выносе тела Христа 263. Великолепные кресты и иконы висят против алтаря на стене. Вся церковь в свечах, также и перед каждой иконой свеча, зажигая которую, монах всякий раз крестится. Против алтаря стоят два аналоя, их переставляют в церкви по надобности, с них священнослужители читают по церковным книгам. Прямо против того же алтаря стоит высокое кресло для патриарха, но теперь он почти все время стоял, как стоят и все другие.
Трудно точно описать богослужение, хотя я и все видел, так как не понимал их языка и не знал значения многих церемоний. То, что видел и мог запомнить, я опишу. Вначале один дьякон читал нараспев много молитв, обращаясь к святым и к Богу. После некоторых слов он останавливался и замолкал; тогда все монахи начинали петь "Господи, помилуй", и это продолжалось, наверное, полчаса. Затем с амвона он молился за всех умерших царей, патриархов, митрополитов и святых русской церкви, а также за нынешнего царя и его семью. При назывании каждого имени все громко нараспев произносили пожелания и литанию 264, одновременно крестясь и делая поклоны. После этого спели "Аллилуйя" и "Кирие Элейсон" 265. Дьяк продолжал стоять лицом к патриарху с опущенной на грудь головой, он облачен в ризу [стихарь], это кусок ткани, свободно висящий с плеч до земли.
В это время мальчик лет 12, уже монах [послушник], вышел на середину церкви и стал нараспев читать из Евангелия. Два монаха такого же возраста поддерживали эту книгу. Покончив с чтением, они с большой торжественностью отнесли книгу и положили ее на аналой, стоявший в середине церкви. Из книги стал читать упомянутый дьякон, подложив под нее длинную полосу своей ризы [ленту-орарь]. Часто [184] он ошибался при чтении, и тогда патриарх поправлял и его, и мальчика (здесь редко кто умеет хорошо читать), а кто ошибался, тот за каждую ошибку бил челом. Читали одного из праотцев церкви. Затем все вместе долго и хорошо пели. Эти белорусы [украинцы] особенно хорошо понимают музыку. Затем сам патриарх громко читал "Отче наш" и "Верую".
Священник, который пока стоял внутри алтаря, где он по временам выполнял свою роль, вышел оттуда, держа в высоко поднятых руках книгу, думаю, это было Евангелие, за которой несли кадила, большие свечи и кресты; перед этим все кланялись, а патриарх, мне кажется, поцеловал книгу. Затем патриарх открыл Евангелие, которое стал читать священник, стоя перед открытым средним входом в алтарь. Между тем в знак почтения все сняли свои клобуки. После чтения священник с книгой отправился в алтарь; и снова все молились за умерших царей, а также и за настоящего.
После этого священник принял в алтаре причастие и вышел с просфорой на блюде; он нес это блюдо, накрытое драгоценным покрывалом, на голове, а с рук его свисали кадила. За ним другой священник нес в чаше вино. Когда святыню обносили, все кланялись, пока все не унесли обратно в алтарь, где была выполнена остальная часть обряда 266. Для причастия они употребляют выдержанное красное вино, в которое опускают хлеб, вырезанный треугольными кусочками из целого хлеба. Я видел, как священник много раз благословлял вино с хлебом [просфору], при этом произносил длинную молитву и часто крестился вместе с присутствующими, но так как это происходило внутри алтаря, то я не все мог хорошо увидеть.
Как только церемония и причастие священнослужителей в алтаре закончились, оттуда вышел один и очень торжественно поднес патриарху оставшиеся куски просфоры и вино, а тот дал по кусочку и глотку каждому монаху, и они, осеняя грудь крестом, складывали обе руки так, чтобы ничего не уронить 267.
Затем снова пели и при этом делали много странных причуд с поклонами и скрещиванием рук. Никто не проходит мимо Его Святейшества без очень низкого поклона; все [185] оказывают ему большой почет. Один раз во время этого представления патриарх встал и поцеловал висевшую на стене икону, изображавшую Страшный Суд. Затем в третий раз молились за царей. По большим праздникам патриарх сам служит, и тогда все происходит гораздо великолепнее и церемоний больше, но почти всегда и всюду происходит примерно то же самое, что я рассказал. Когда обносили тело Христа, я слышал, как один монах сказал другому: "Посторонись, сукин сын!"
Когда все это закончилось, началось другое необычное богослужение за упокой души недавно умершего в Москве господина. Это они называют "помянуть усопшего" [панихида]. Молились Богу за него с пением, чтением и поклонами, опять кадили ладаном. Но что самое любопытное: в середине церкви поставили стол, а на нем — свечи и полное блюдо каши [кутья] из вымоченного, очищенного и толченого ячменя или пшеницы, залитой медом. Это в память покойного, которому как бы предлагают ее, хотя он не ест; когда блюдо с кашей постоит там некоторое время, его уносят в алтарь, где, как я слышал, кашу съедают священники. Помянув покойного, прочитав опять молитвы и получив благословение Его Святейшества, все расходятся. Все это длилось более 2 часов.
Пока мы находились в Новом Иерусалиме, где никто не знал латыни. Его Преосвященство, узнав, что я понимаю латинский язык, предложил мне перевести присланные ему из Иерусалима и находившиеся у него в церкви надписи; он хотел иметь такие же надписи здесь, но переведенные на русский язык, чтобы показать их людям. Я перевел их на голландский язык, кто-то другой — на верхненемецкий, с него на русский. В переводе с голландского языка это звучит так: "С этого изваяния страдающего Христа враги-еретики позорно и с безбожной жестокостью сбросили голову в году MDCXI [1611]. Но и вы так часто дерзко подымали голову против него, вашего Бога и спасителя! Восстановите же вы покорным внешним унижением и искренним внутренним обращением, ради вас самих и ради них [еретиков], поруганную честь Христа, отнятую врагами. Здесь, где прежде [186] господствовали еретические заблуждения, они теперь побеждены, искоренены, как захваченные враги, и повешены трофеи в память победы, прославляя его [Христа] могилу. Мы поклоняемся тому месту, где стояли его ноги".
У этого патриарха были обожженные большие пустые горшки с широким туловом и узким горлом [голосники], их вставляют в стены церкви для звука. Патриарх позволил нарисовать свой портрет, но теперь он не смеет повесить его, боясь клеветы, будто он возводит себя в сан святых. Еще мне сказали, что недавно патриарха обвинили, будто он не молится за царя, и, хотя это неправда, ему очень угрожали, и даже некоторые митрополиты пытались отравить его.
Патриарх расспрашивал меня об альманахах, что они теперь предсказывают, особенно альманах Фурмана, а также спросил, что я думаю о комете. Сказал мне: "Дела царя теперь худые, потому что он лишен моих благословений". Рассказал, что его хотели побить камнями за то, что он велел оказывать иконам поменьше почестей, "и если бы вы что сказали, я был бы еретик". В его Иерусалим русские приходят уже на богомолье.
У него 20—25 человек дворцовых юнкеров. Они должны следить за тем, чтобы рабочие, большинство которых перекрещенные, усердно трудились.
В его монастыре всем запрещено пить водку из-за монахов, которые ее слишком любят и тогда плохо ведут службу. В каменных алтарях видны маленькие сточные отверстия, из них вытекает вода, когда священники, собираясь принять причастие, сперва умывают руки. Когда приходит время для еды, все рабочие кричат: "Христос воскрес" — Христос восстал. С этими словами они заканчивают работу. Недавно несколько митрополитов, как нам там рассказали, пытались отравить патриарха.
Было раннее утро, и мы уехали, после того как еще раз отдали поклоны патриарху у его крыльца и поели. Теперь был мясной день, но монахи никогда не едят мяса. Мы ели опять из серебряной посуды. Подали 10-12 блюд; с собственного стола патриарха нам прислали 6—7 блюд из рыбы [187] и молочных продуктов, несомненно, хорошо приготовленных. Это было необычной милостью. Были рыба в сухарях, молоко с яйцами и мукой и т.д. Когда мы уезжали, он [патриарх] подарил нам хлеб, наверное, локтя полтора в диаметре. Мы получили подводы в дорогу, куда сложили наши вещи и питание. По пути мы посетили владельца стеклодувного завода Койета 268. Вечером мы спали на том же месте, где ночевали по пути сюда. Утром 8 мая еще до рассвета мы попали вовремя в Москву, и никто не узнал, где я был.
9 мая.
В субботу 269, до полудня, приставы пришли и сказали, что памятная записка [посла] переведена, но нечего ждать на нее ответа; посол указал на очевидную несправедливость этого; пристав понял и обязался передать в приказ; поэтому посол еще надеялся на ответ.
После полудня я посетил нашего младшего пристава Ивана Ивановича 270. Он меня по здешнему обычаю хорошо угостил, представил свою жену.
Князь Барятинский, с которым посол сперва договорился о продаже своих лошадей, теперь раза два проехал мимо нашего двора, чтобы похвастаться своей каретой с шестью лошадьми, разукрашенными перьями, попонами и т.п., а на некоторых из них были шляпы; он приказал открыть ворота [посольского двора] и, хитростью выманив нескольких наших людей, сказал им: "Почему вы не держите слова?" Это разозлило посла; он сразу послал за приставом и заявил ему, что, если поступок князя не будет исправлен, он сам отомстит и подобным же образом оскорбит. Пристав сразу захватил одного или двух стрельцов, которые открывали ворота.
10 мая.
В воскресенье я был у ротмистра Эггарти на свадьбе, скорее для того, чтобы ознакомиться с обычаями страны и великолепием этого дня у немцев, чем из-за удовольствия от обеда. Теперь пристав опять привез сообщение, что [188] докладная записка, которую посол снова подал, хотя и была переведена, но ответа не будет, так как посол уже знал волю царя.
11 мая.
В понедельник посол отправил своего секретаря 271 в приказ к думному дьяку Алмазу с просьбой дать ответ на его записку и получил такой же ответ, а именно, что послу еще с Лукианом 272 послали решение бояр и дьяков, в которое внести изменения уже невозможно. Посол просил, чтобы ему письменно ответили, что не хотят дать резолюцию на его запрос.
Шведский комиссар [А. Эберс] во время выпивки сказал мне, что, когда его спросили о титуле Их Высокомогуществ в Штатах, он ответил, что этого не знает; почему так ответил, — не знаю.
В понедельник приставы заявили послу, чтобы он не рассчитывал на палатки и кареты, т.е. русские повозки, в пути он сможет достать крестьянских лошадей и телеги, и более ничего. На это посол ответил, чтобы и они в будущем не ждали от нас кораблей, и теперь он верит, что у царя нет требуемого.
Утром 11-го пристав сказал, что доложил царю о вызывающем поведении князя Барятинского у наших ворот, но князь заявил "наверху", что это произошло случайно, что ворота открывали, когда со двора выехало несколько повозок. На это посол сказал: "Если он меня не оскорбил, то я и не оскорблен". (Однако все это произошло!)
Теперь, в начале мая, почти все наши немцы отправляются в Марьину рощу развлекаться; особенно вчера, 10-го.
13 мая.
Царь приказал устроить смотр всем своим пехотинцам. Они прошли через площадь Кремля, мимо дворца, а царь смотрел на них из окна. Я же направился туда тайком и видел, что все они на внутренней площади дворца, воткнув в землю свои секиры и держа мушкеты в руках, три-четыре [189] раза били челом перед царем, которого они не видели. Их начальные люди держали речи перед царем и поздравляли его с рождением сына, а им жаловали кафтан или шубу, каждому по заслугам и должности, стрельцов пожаловали каждого рублем; эти подарки обошлись вместе в 18 тысяч рублей.
Посол простился со шведским комиссаром и генерал-лейтенантом [Бауманом].
Когда сегодня у нашего пристава вино взяло верх, он открыл нам, почему послу отказали в палатках и каретах, — виноват был князь Юриан [Ю. А. Долгорукий]; пристав называл его блядиным сыном и чтобы его мать и т.д.; да еще он сказал: "Здесь важные господа испортят все, а нас потом посылают за моря, чтобы исправить испорченные ими дела"; говорил, что письменно изложил все в нашу пользу, но князь Юриан Алексеевич Долгорукий все опять испортил; мало хорошего сказал он и о своем товарище [приставе С. Ф. Толочанове], что тот тоже был плохим посредником и все передавал в худшем для нас свете.
14 мая.
Посол был на обеде в слободе у Арденуа опять, как и всегда, в сопровождении своего телохранителя. Во время обеда Семен — старший пристав — прислал сообщить, что и его тоже следует пригласить, он хотел бы прийти, но не из-за посла, а ради хозяина дома. Хозяин, однако, сделал вид, что не слышит; он знал, как подобных скотов надо угощать, но все же передал: ворота открыты, улица широкая, хочет — может прийти, не захочет — может не приходить как не приглашенный. Пристав пришел, сел за стол, напился пьяным и уехал один, не желая ехать с нами из-за ранга. Его товарищ опять говорил о нем мало хорошего: что он горд, не захотел с нами ехать. Вечером Семен передал Арденуа, что надо устроить банкет; ему ответили, что нет женщин и поэтому банкета не будет, но если он хочет что-то получить, то завтра утром посмотрят, останется [190] ли что-нибудь для него; так же он поступил и в других местах.
15 мая.
Посол снова настаивал на том, чтобы получить ответ на свою памятную записку. Пристав пообещал, но сомневался в результате. В этот же день они спросили, намерены ли мы в понедельник уехать. Посол ответил, что ни одного часа не задержится, если ничего не сможет добиться, после чего в этот же день пришли подводы.
16 мая.
В субботу посол снова послал в приказ за ответом, но там притворились глухими. Один из наших толмачей, крещеный еврей, бывавший в Амстердаме и в Италии, сказал в пьяном виде одному русскому, который у нас на посольском дворе ругал голландцев людьми без короля: "Что? Голландцы могут сделать больше, чем царь и польский король вместе взятые, они повсюду бывали и хорошо известны". Это было сразу передано, и ему стоило трех-четырех рублей, чтобы вымолить молчание того, кто об этом знал, иначе он наверняка получил бы кнут или ссылку.
17 мая.
Когда приставы в последний раз пришли к нам, посол подарил каждому из них по большому серебряному кубку, что они охотно приняли, уверяя посла в своем добром отношении; жалели, что не все кончилось как хотели бы, но что это не их вина, и т.д. Когда они ушли, Семен прислал толмача с просьбой к послу, нет ли для него шляпы; ему подарили красивую шляпу. Князь Яков прислал одного из дворцовых юнкеров пожелать послу счастливого пути. Посол отправил одного из наших к нему с ответным визитом. Князь хотел подарить ему две золотые монеты, но он не взял. Посол отправил князю в подарок простые сбруи от проданных ему лошадей, за что тот обещал послу подарок, что, однако, не выполнил. Князь просил посла прислать [191] ему своего кучера к новым купленным у него лошадям, чтобы он разок правил; кучера послали, и они проехали раза два мимо дома Барятинского. Очевидно, между этими знатными людьми была теперь ненависть.
18 мая.
День 17-го прошел в упаковке нашего багажа. В понедельник, 18-го, рано утром, посол еще дважды посылал узнать, будет ли ответ, но — ничего! После этого мы немедленно, так как здесь больше нечего было делать, да и нечего есть и пить, поставили наши вещи на телеги и уехали из Москвы в десятом часу этого дня. У нас было 80—90 багажных повозок, карета для посла, 6 повозок для отдыха офицеров, мы же все ехали больше верхом на белых лошадях царя; посол в карете, запряженной шестью лошадьми; старший конюший ехал впереди; совсем не было стрельцов, т.е. никаких пышных проводов. Князь Яков еще раз прислал своего дворецкого, чтобы пожелать послу счастливого пути, предлагал свои услуги и благодарил за дружбу. Он пожелал еще устно попрощаться с послом, просил прислать к нему за продуктами, если в первую ночь пути мы остановимся вблизи его поместья, нас там встретят по-дружески. Приставы пришли в этот день еще раз и привели послу в подарок лошадь из царской конюшни; при этом Иван произнес речь, перечислив титулы царя.
Как только мы выехали из города, приставы стали молча прощаться, так что посол начал говорить первым: просил поблагодарить Его Царское Величество от своего имени за прием и за все. Они взяли на себя обязанность все передать, пожали ему и нам руки и, сказав "прости", уехали. На прощание Иван еще раз просил меня продолжать дружбу. Здесь мы все, кроме посла, который ехал на своей лошади, сели на маленьких лошадей от подвод. Нас провожали 12 верст 273, почти все — наши соотечественники — офицеры и купцы. На склоне горы около речки мы разбили палатки, из телег устроили лагерь. Здесь купцы роскошно угостили посла, а на следующее утро они уехали.[192]
Пристава, которого нам дали для сопровождения, зовут Алексей Иванович [Баранов], он дворянин из Пскова, сотник. Еще нам дали в путь 30 стрельцов. Сейчас уже очень жарко, да, жарче, чем у нас в самое жаркое время года.
19-го мая мы оставались весь день на месте, чтобы удобнее запаковать багаж.
20 мая.
Из этого ночного лагеря отправились после второй ночи рано утром и проехали 18 верст, до Черкизова. Там остановились на плоскогорье поесть; перед отъездом мы с несколькими из наших соотечественников еще попировали, они угощали посла, какое внимание!
В полях и лесах было теперь очень хорошо, слышно было пение птиц.
Когда мы выезжали из Москвы, был день святого Николая — большой праздник с процессиями и церемониями 274.
Простояв 3-4 часа, мы продвинулись еще на 12 верст. Отсюда посол через пристава передал свое удивление: подаренная ему лошадь оказалась слепой на один глаз, и слуга, который ее привез, забрал попону с собой. Он отослал бы ее [лошадь] обратно, если бы пристав посмел ее взять.
Проехав 12 верст, мы разбили палатки недалеко от деревни Радумля.
21 мая.
В Мошницу мы прибыли в 10 часов утра 21-го. Здесь остановились на день, это на 57-й версте от Москвы и 25 верст от прошлого лагеря 275.
22 мая.
Тут мы остановились на ночь из-за плохих дорог, погоды и испорченных бревенчатых мостов. Уехали отсюда за час до рассвета и продвинулись на 4 мили до реки Ямуги, в 5 верстах от Клина, у возвышенности. Сюда пришел ответ [193] из Москвы о слепой лошади, а именно, что, когда подарили лошадь, получатель ничего не сказал, значит, у нее были оба глаза, так что, наверное, она потеряла глаз из-за небрежности [приемщика]. Что касается попоны, то царь не привык дарить лошадей с попонами; все же пристав приведет лошадь на постой и осмотрит ее.
Отсюда прибыли мы вечером в Завидово, в поле. Но прежде, чем продолжу, скажу немного о городе Москве: говорить много нет нужды, многие ее описывали, и многим она знакома. За три часа на лошади быстрым ходом я объехал ее деревянные стены; кроме деревянных, есть еще белая и красная каменные стены, последняя идет вокруг замка [Кремля]. Большинство домов деревянные, дворы в беспорядке; на улицах бревенчатые мостовые, грязные, вонючие лужи никогда не чистят. Люди с некоторым положением ездят в каретах или верхом. Через город текут реки: Яуза, Москва и Неглинная; он лежит и на возвышенности и в низине, по рельефу гор. Кремль, жилища и церкви все из камня, хорошо построены, большинство по итальянскому образцу; церквей очень много, самая старая во всей Москве стоит во внутреннем дворе 276, куда не позволено входить ни одному иноземцу; хотя они и построены по итальянскому образцу, но расположены все же беспорядочно. О золотом кресте и позолоченном остроконечном верхе колокольни слыхали все; так же известен и большой колокол, который стоит там неподнятым, две колокольни 277, довольно высокие, стоят внутри [Кремля]. Царица, царь и их дети имеют каждый отдельные жилища, последних [т.е. детей] еще никто [из посторонних] не видел. Дома князя Якова и Его Преосвященства — добротные каменные здания; с одной стороны Кремль окружен сухим рвом и низким каменным бруствером. Вне Кремля находятся каменные лавки; по каждому виду товаров они расположены рядами. Внутри других стен проживают все, кто хочет, кроме иноземцев, которые размещены в пригороде. Царские стрельцы живут все в одном месте [Стрелецкая слобода в Москве]. Церквей несколько тысяч, большинство из камня. Неприличные бани 278 у нас известны.[194]
Считая характер народа и его веру известными, не буду их описывать, скажу только, что они хорошие христиане, но необучены и плохо воспитаны. Обучение там не в почете, и тех, кто занимается наукой, называют еретиками. Они чрезмерно сладострастны и очень склонны к пьянству; я стыжусь вспоминать примеры того и другого как у женщин, так и у мужчин. Вступают в брак еще детьми, и это по разным причинам. Они все рабы, кроме самого царя.
До Завидова, куда мы прибыли вечером, проехали 9 миль. Отсюда отправились в село Якиманское до реки Шоши [Sjosja], которая около деревни Шоша впадает в Волгу. Перейдя реку Шоша, мы оказались на берегу Волги, где поели, а вечером попали в деревушку в лесу.
24 мая
была Троица, и мы праздновали этот день: состоялись проповедь и причастие. Мы находились лишь в 3 милях от Твери, проехав накануне 9 миль.
25 мая
в 8 часов приехали в Тверь и после полудня переправились через Волгу, где остались на ночь. В прошлую ночь два-три медведя напали на наших лошадей, но стрельцы успели отогнать их выстрелами; при этом выяснилось, как русские воины обращаются с ружьем: один уронил его, пока стрелял, другой не знал, как его зарядить, третий, стреляя, отвернул голову назад, и т.д.
26 мая
в полдень перешли реку Тверцу, в 6 милях от Твери, и вечером прибыли в Торжок, проехав в этот день 18 миль. В Твери схватили возчика, который у нашего баталера 279украл 3 гульдена, увезли его связанным в Торжок, где присудили к денежному штрафу и наказанию: на глазах у всех он был избит "батогами".[195]
27 мая.
Продвинулись только на 4 мили, разбили палатки на берегу Тверцы. Комары, муравьи, москиты и жара мучили нас теперь, пожалуй, больше, чем тараканы и холод зимой. Да, мне думается, что жара в Индии ненамного больше, чем в этом месяце здесь. Крестьяне ходят и работают только в рубахах, а нам с нижним бельем слишком тяжело. И если зимой был постоянный холод, то теперь постоянная жара, небо всегда ясное и безветрие.
28 мая.
С утра проехали 3—4 мили до остановки. Мы находились среди леса. У нас было столько же солдат, как прежде, когда уезжали из Москвы, но теперь уже другие. До вечера мы проехали еще 5 миль до местечка Никола у Столпа 280, по названию церкви Св. Николая на Тверце. Мы были только в 2 милях от Вышнего Волочка, куда прибыли на следующий день, рано утром, проехав мимо реки Тсна. Здесь мы должны были стоять весь день из-за недостатка подвод: крестьяне разбежались; тех, кого поймали, крепко били.
30 мая.
Продвинулись на 7 миль до деревни Шатилово. По пути опять прошли мимо одной реки, названия ее не знаю.
31 мая.
Проехали 5 миль до остановки в полдень в деревне Береза, на реке Маргина, под Валдаем.
1 июня.
Проехали около 9 миль, безмерно измучились от жары, комаров, москитов и муравьев. Я же вместе с людьми, которых взял с собою, пошел в Иверский монастырь на [196] Валдае с письмом от Его Преосвященства 281. Монастырь расположен на середине озера, длина которого 7 верст, ширина — 5, глубина озера во многих местах 70 сажен; на озере 8—10 островков; оно очень богато рыбой. Мы поплыли туда, шесть человек, сидя в лодочке, выдолбленной из одного ствола дерева.
Монастырь довольно большой, в нем 200 монахов во главе с архимандритом. Деревянные валы очень крепкие; там имеется 50—80 металлических пушек, 200 мушкетов, они хорошо обеспечены порохом и другими боеприпасами; в монастыре — красивые каменные здания. 11 лет назад его основал теперешний патриарх; есть здания, построенные еще 150 лет назад. Большая круглая церковь монастыря имеет пять глав, средняя — это часовня, в центре которой висит большое серебряное паникадило. Внутри церкви каменная галерея ведет в часовню, церковные двери из железа.
Меня в церковь пустили, я думаю, благодаря индульгенции патриарха, или же они готовы были взять на себя труд ее снова освятить 282. Я увидел там большие ценности: все, что там блестит, это из золота; икона Девы Марии увешана драгоценностями на 100 тысяч рейхсталеров [50 тысяч рублей], покрыта золотым окладом; вокруг — иконы апостолов, их головы увенчаны жемчугом; дверцы, которые закрывали икону, были искусно вырезаны и густо позолочены. Алтарь, царские врата и аналой, а также сиденья для Его Царского Величества и Его Преосвященства тоже были искусно вырезаны, с колонками, изваяниями и т.д. Все завешано великолепными позолоченными иконами, не уступающими нашим шедеврам. Над дверями хоров много старинных икон; сверху вокруг идет галерея для певчих, тоже очень красиво выполненная. В часовне стоит гроб 283 с прекрасным балдахином, в нем лежит некий святой Яков, который якобы не истлел и будто бы совершил много чудес; гроб в основном из серебра; рядом висит икона в серебряном окладе. Эта церковь снаружи квадратная, а внутри круглая, сводчатая; по каменному "крыльцу" входят сперва в галерею, а затем в церковь, откуда через три двери вход в алтарь, он выступает тремя полукружиями; сюда нас не впустили.[197]
Второе здание в монастыре, имеющее важное значение, это большая трапезная для братии. Этот довольно большой дом построен почти по нашему образцу, с очень красивыми сводами в главном зале и такими же, как у нас, окнами и каменными полами. Там стоял длинный стол, уже накрытый белой скатертью; за него усаживается вся братия — человек 200; в верхнем его конце выступало сиденье для архимандрита. Стояла большая металлическая чаша, ударами по которой оповещают, когда пора есть или пить, когда вставать из-за стола. Посуда для питья и все столовые приборы, очень чистые, стояли все вместе. Примерно в середине комнаты — аналой, с которого во время еды читают вслух. Стены были завешаны персидскими коврами; к трапезной примыкает церквушка; там мы видели несколько очень хорошо нарисованных икон.
Каждый монах имеет свое отдельное жилище; для архимандрита и другого старшего монаха — добротные здания из дерева. Коптильни, пекарни, пивоварни — каждая имеет свое помещение. Воду они провели внутрь монастыря так, что рыба приплывает к самой кухне; странно, что хотя монастырь лежит на острове и окружен водой, однако, как бы глубоко ни рыли в расположении монастыря, до воды не достают.
Среди монахов здесь только двое русских, остальные все перекрещенные: белорусы 284, поляки, литовцы, татары и немцы; из них один, которому больше 100 лет, говорит, что уже больше 50 лет живет в России. В деревне, лежащей на берегу озера, все пленные, перекрещенные. Эту деревню создал тот же патриарх! Всех, кто попадает у него в немилость, переселяют сюда для молотьбы. Здесь я встретил одного перекрещенного силезца, который сказал мне, что находится в родстве с нами, он был на службе в нашей Бразилии 285. У этих иноземцев совсем другой образ жизни, чем у русских; они очень вежливы и не так суеверны. Когда мы вошли в церковь, они сказали нам: "Мы хорошо знаем, что вы иконам не оказываете почета, как и мы". Те из них, за которыми мы вошли в церковь, не принудили нас к внешнему благочестию, даже не заставили нас снять [198] шляпы, а сказали: "Вот, смотрите все это, и сохраните вашу веру для себя; мы не так настаиваем на внешних обычаях, как наши братья — урожденные русские". Некоторые из них понимали немного по-латыни, но из-за отсутствия практики они почти все позабыли. В обхождении они очень учтивы, лицом более похожи на нас, чем на русских.
Меня ввели к архимандриту, и я вел с ним долгую беседу; он спрашивал меня о многом, но ввиду того, что у них никогда не бывает общения с иноземцами, нет книг и они еще в юности были вывезены из своих стран, они не осведомлены о многих известных вещах: так, они спрашивали меня, есть ли в Амстердаме король, как далеко наша страна, что там делают, есть ли хлеб, сахар и пряности, что за страны Англия, Франция, и т.д. Я сделал грубый набросок карты нескольких стран, в том числе и их страны. Они спрашивали о знатных людях нашей страны, кто правит, как мы там живем, не сплошные ли у нас болота, и т.п. Удивились, как это я так быстро сделал на бумаге набросок карты; я ответил, что у нас этому обучают с детства и, кроме того, мы учим разные языки. Они записали наши имена; до нас иноземцы были здесь один раз, мы были вторыми.
В доме игумена — второго лица в монастыре — нас угостили прекрасной рыбой, овощами, напоили хорошим красным вином и пивом; подали 10—12 блюд,, все приготовлено по-польски. Последним блюдом была жареная курица, которую приготовили в нашу честь. Обычно у них на кухне никогда не появляется мясо, и мы должны были остатки взять с собой. Когда мы уходили, они подарили нам большую бочку окуней, у нас ее стоимость, наверно, более 5—6 рейхсталеров, большой монастырский хлеб и медный кувшин с пивом, содержащий, наверное, четверть бочки. Пиво мы подарили крестьянам, хлеб съела лошадь.
В тот же вечер проехав 6 миль, мы устроили ночной лагерь около деревни Крестцы, названной так из-за множества там крестов. Шла уже вечерня, когда я уехал из монастыря, посла догнал еще до ночного лагеря.[199]
2 июня.
Здесь около деревни возник большой спор между русскими и нами: деревенские украли у нас большую бочку хорошего пива, которую мы со скандалом требовали обратно. Наши приставы давали нам плохое пиво, его невозможно было пить, казалось, что это теплая вода с бардой. Посол не хотел уезжать, пока не вернут украденное или не продадут хорошее пиво. Но в кабаке потребовали 30 рейхсталеров за бочку, которая едва стоила 2—3. Когда посол, чтобы пристыдить их, предложил им деньги, они закрыли кабак и вовсе отказались продавать. Спор разгорелся, и мы снова разбили уже упакованные палатки, поставив вокруг них караул из наших. Крестьян не пропускали ни к деревне, ни обратно, угрожая, что заставим всю деревню отдать украденное. Это легко было бы сделать, так как они робкие и без ружей, а у нас около 50 вооруженных людей, кроме русских солдат, которые советовали этого не делать. Вечером был заключен мир: пристав обещал достать пиво и провести расследование. Тогда мы сняли наш караул и предоставили нести его русским. Мир был закреплен большими чарками вина, выпитого под звуки труб за здоровье царя и других.
3 июня.
Мы продвинулись дальше на 7—9 миль и разбили лагерь из телег на берегу реки. Обед устроили в Зайцеве.
4 июня.
К этой деревне мы прибыли 3-го, а оттуда 4-го поехали в деревню Понеделе, проехав деревню Красные Станки, которая накануне сгорела дотла. А сегодня сразу отправились на девяти барках через озеро Ильмень в Новгород. Попы пришли к нам с иконой Николы и просили денег для Св. Николая, чтобы он, как покровитель вод, благополучно перевез нас.[200]
Как только мы прибыли в Новгород, вооруженные люди окружили старшего лейтенанта Хакета, который встретил нас в пути и в нашей компании шел к границе, куда он направлялся на службу. Его сразу увезли в Новгород, не дав поговорить с нами или кому-нибудь из нас подойти к нему. В городе его посадили в приказ, чтобы сразу увезти в Москву, а оттуда вместо Пскова послать к татарским границам; его обвинили в том, что он хотел как предатель тайно уехать из страны, о чем он и не думал; этот приказ последовал из Москвы. Очевидно, русские, которые были с нами, сообщили об этом и его оклеветали: он сразу и был отправлен. Его соотечественник 286, бывший в нашей свите пажом, с большим трудом получил разрешение поговорить с ним недолго, на середине моста, в присутствии их толмачей. Здесь же были арестованы еще несколько офицеров, наших соотечественников, из боязни, что они уедут из страны.
На озере мы встретили шведского посланника на пути его в Москву, со свитой в 94 человека 287. Они и мы шли по озеру своей дорогой и только приветствовали друг друга трубным звуком, без всякого обращения: русские все так устроили, что мы не могли поговорить. Это озеро довольно широкое, необозримо взгляду.
К вечеру мы прибыли к городу и остановились в трех верстах от места, где находился Благовещенский монастырь, на горе Городище, названной так потому, что прежде сюда доходили городские стены. Из-за наводнения это место превратилось теперь в остров; русские говорили, что такого наводнения здесь не было 20 лет; кругом все поля и леса лежали глубоко в воде, все монастыри и церкви казались островами, а здесь их было великое множество, они искусно построены и красивы по виду, что свидетельствует о величии и прежнем великолепии этого города, о котором так много говорят. Здесь процветали все виды торговли, это был непобедимый город; русские в своих хрониках рассказывают об этом то же самое, что и Юстинус 288. Когда мужчины воевали в Азии, то их жены, которые не могли более обойтись без них, взяли своих [201] рабов, или холопов, в мужья, а потом отправили их воевать с возвращающимися супругами, которые, думая, что перед ними слуги, разгоняли их кнутами. Поэтому одна гора поблизости носит название Холопья гора, и река, которую мы прошли, тоже сохранила это название, так как побежденные холопы были сброшены в нее. В настоящее время в Новгороде заняты восстановлением разрушенной крепости.
5 июня.
На этом острове нас оставили весь следующий день до вечера. В городе был большой праздник Варлаама 289, он похоронен в 7 верстах от города. Ему молятся во время наводнения, а также ежегодно в определенный день [6 ноября], когда все население с крестами, свечами, иконами и факелами идет молиться к его могиле; в других городах в этот день идут к соборам и совершают такую же церемонию, как здесь, где лежат останки этого святого.
Вечером, когда кончился праздник, пришли за нами; посол еще раньше направил человека в город с просьбой, чтобы приехали за нами, на что получил ответ: "Когда будет время, узнаете". От берега до гостиницы все было занято войсками, начальные люди были в лучшей одежде. Посла приняли на берегу большие шишки, если судить по одежде некоторых. Для посла и его офицеров прислали лошадей, таких пугливых, что стоило немалого труда их удержать, — они боялись знамен и барабанов, шли подпрыгивая, становились на дыбы. Та, на которой сидел посол, была с серебряной сбруей, увешана серебряными цепями и покрыта попоной из золотой парчи. Те, на которых мы сидели, были лишь немного менее великолепны. Пристав ехал справа от посла, толмач — слева, офицеры ехали впереди, слуги следовали за всеми.
Когда посол прибыл на постоялый двор, тот самый, где 17 лет назад умер господин Бург [в 1647 г.] — посол и бургомистр, — то молодой человек, приветствовавший [202] посла при нашем приезде сюда, теперь снова произнес то же самое приветствие, справился о его здоровье и, сказав, что ему дадут столько же корма 290, сколько он получал в Москве, ушел. Я снова убедился, что люди часто забывают, чему их учили; этот юноша не делал ничего без толмача, который ему подсказывал: говорите, молчите, дайте руку, уходите и т.д.
Мимо нашего двора прошло шествие воинов: стрельцы, солдаты, крестьяне и горожане, вооруженные по-разному: одни так, другие эдак, они шли целыми группами по 50—60 человек, несли мушкеты без курка, без шомпола и фитиля, что выглядело смешно; их было примерно 1000 человек. Была пятница, когда нас внешне так важно встретили с 12 прекрасными лошадьми, столько же было нарядно одетых господ.
6 июня.
В субботу пришел пристав спросить от имени воеводы, не можем ли мы уехать в понедельник рано утром, они этого очень хотели бы; на это ответ посла был "нет", но во вторник — можно. Тогда он передал послу, что ему следовало бы поторопиться: поляки перешли Двину. Здесь нас угощали, как угощают уезжающих, т.е. плохо; украли у нас много корма из привозимого, не хотели давать ничего, кроме мяса, а оно сразу портится при здешней жаре. В Москве мы могли получить деньги за пищу, от которой мы отказывались, и на них покупать продукты по своему желанию. Дни здесь теперь длинные: солнце садится в 9—10 часов вечера, а всходит очень рано, так что ночная темнота длится не более одного-двух часов; заря почти не сходит с горизонта.
Когда мы приехали сюда, воевода велел по всем улицам объявлять, чтобы голландцам не причиняли зла, угрожая такими и такими-то наказаниями; иначе здесь на улицах всех высмеивают. Когда посол попросил у воеводы еще одну барку, так как мы должны ехать водным путем, тот велел сказать, что их у него нет. Оказалось, действительно, [205] что в этом городе, богатом водой, нет лишних судов, даже лодку, переданную в распоряжение посла, воевода иногда просил для себя, пока мы здесь, что ему и разрешили; правда, она была так плохо сколочена из дерева, что скорее была похожа на торфяную барку, чем на яхту воеводы. Каковы снасти, таковы и матросы: они гребут как люди, непривычные к этому делу, и плыть могут только по ветру на парусах, поэтому мы всегда сами гребли. Когда посол хотел послать человека к воеводе с жалобой, ему ответили, что иностранцам не разрешается входить в город, а мы жили в пригороде; посол возразил, что в других странах можно прийти поговорить к королям и принцам, и т.д. Здесь мы все были снабжены оружием и готовились к сопротивлению на случай, если польские войска на нас нападут, о чем нам много наговорили.
9 июня.
Утром 9-го мы отправились водным путем из Новгорода. Все происходило так же, как при въезде: от двора до пристани солдаты стояли "в ружье", но теперь их было гораздо меньше. Для проводов привели убранных лошадей, но никто не провожал посла, кроме толмача, и то не по поручению [воеводы]. Привозимый корм нам раздавали нерегулярно, и хотя посол жаловался, — не помогло; воевода Василий Григорьевич Ромодановский заявил, что у него нет приказа; вину сваливали друг на друга. Отсюда мы шли на судах по Ильмень-озеру, иногда вдоль берега, и устроили обед в Завале, недалеко от каменного монастыря Троицы, что лежит на острове, в бухте озера, откуда берет начало река под названием Веряжа.
Посол направил из Новгорода одного из наших людей вперед, в Псков, чтобы там все приготовить к дороге в Ригу. Вечером мы прибыли к одному месту (это на той же воде); на озере — остров Вку, на котором было мало домов. Неимоверное количество комаров мучило нас так, что никто не мог спать. Ночью к палатке, где я лежал, подкрался очень крупный волк, и так как [206] солнце почти не заходит и были сумерки, то я его хорошо видел; я встал и натравил на него собак, он, однако, остался стоять, пока мы не прогнали его хлопаньем в ладоши.
10 июня.
В 3 часа утра мы расстались с этим пустынным местом и вечером прибыли в Сольцы, в 14 милях от Новгорода. По пути на реке Шелони, по которой мы плыли вверх по течению, мы немного поели.
11 июня.
Отсюда уехали и продвинулись на 7 миль по упомянутой реке Шелони, остановились на равнине. Русские нас теперь плохо кормили, поэтому посол решил снабжаться за свой счет. Русские, не желая позора, препятствовали этому, запретив крестьянам в окрестности что-либо продавать нам, так что мы были вынуждены обойтись плохой пищей.
12 июня.
Уехали отсюда и остановились в Дубровне, продвинувшись на 4 мили. Опока, мимо которой мы прошли, — это большое село с двумя церквями — была теперь совсем безлюдной: все крестьяне с женами и детьми убежали в лес, так как солдаты, которые стояли у них на квартирах, изводили их. В Дубровне крестьяне рассказали нам, что в трех милях отсюда сгорел дотла маленький городок и что зимой там девять поляков вызвали переполох, убивая мужчин, которые попадались им на глаза. Здесь убили 15 человек, и тех, кого могли захватить, увезли с собой. Явно видно, что все в ужасном испуге: обработанных земель мало, дома запущены, и много людей убежало.
Отсюда мы проехали в тот вечер еще 3 мили и находились около Ручьев, в 8 милях от Пскова, к которому [207] подошли на следующий день вечером, проехав еще 6 миль. Здесь мы собирались остановиться, но из города пришло иное сообщение. Микита Степанович Паганевич 291, наш прежний пристав, пришел по своему желанию приветствовать нас.
13 июня.
В Пскове, начиная от ворот до постоялого двора, все было занято войсками, мне кажется, их было 1000 человек; они плохо обмундированы, кроме группы донских казаков, хорошо вооруженных, с карабинами на плечах; это крупные, сильные люди с длинными усами, одеты в белые кафтаны.
Сейчас здесь все в большой тревоге: в стране повсюду войска, по-прежнему от нас отстраняют всех иноземцев, и ни один иностранец, кроме нас самих, не может войти в наши ворота под угрозой большого штрафа. Саранский 292теперь держит управление как полководец, Нащокин 293 ведает полицией, младший Нащокин 294, который был в Голландии послом, — помощник воеводы 295. Воины, находившиеся здесь, должны были через день-два отправиться в поле и присоединиться к армии, которая стоит там против поляков.
Пока мы находились в Пскове, ни тот, ни другой воевода никого не прислал приветствовать посла, поэтому и посол никого не послал приветствовать их; при въезде и при выезде нам не предоставили парадных лошадей. Нащокин хотел, чтобы мы уехали отсюда водным путем в Дорпат, и сказал: "Когда я был послом в Голландии, я должен был ездить так, как они [голландцы] хотели". Он считал, что так наша отправка обойдется ему дешевле.
15 июня.
Мы взяли путь на Печору, куда прибыли 15-го к концу дня, это расстояние в 9 миль. Тридцать пехотинцев, которых нам дали с собой как провожатых, плохо вооружены; было [208] смешно, что свое оружие они уложили на наши телеги, и это здесь, на границе, где меньше чем в 6 милях находятся поляки. Когда мы выехали из города, оказалось, что за нами следовал отряд с 30 лошадьми. Сперва мы решили, что это поляки, и, навострив уши, схватились за ружья, но это были русские, которые направлялись в Печору, и нам дали их с собой как конвой. Они были вооружены саблями, карабинами, пистолетами, некоторые — луками и большими мечами. В Печоре мы нашли все сожженным, кроме монастыря, так поляки похозяйничали в наше отсутствие; они убили и увезли многих людей. Перед монастырем стояли три знамени вооруженных пехотинцев; к ним присоединились всадники [конвой], чтобы помочь в осаде. На пути мы встретили пять-шесть пленных поляков, еще одного при нас привезли в Печору.
16 июня.
Из Печоры мы уехали 16-го и в 3 часа после полудня подошли к лифляндским границам, а немного спустя к замку Нивенхёйзен. Господин Роотхауз встретил нас у пограничных столбов, коротко приветствовал посла, намереваясь проводить его до Риги. Между ним и нашим русским приставом, Алексеем Ивановичем [Барановым], возник спор. Швед не хотел пропускать русских через границу. Русский сказал: "Хорошо, мы не перейдем, но тогда и царские подводы тоже не перейдут". Швед ответил: "Вы можете перейти с шестью солдатами, но не войдете в замок, а проводите посла только до замка". Русский спросил, не задержат ли их и получат ли они обратный пропуск; это было ему подтверждено, после чего он повел нас к замку. Солдаты остались на границе, а подводы перешли ее. Посла приветствовали из замка пушечными выстрелами, и здесь мы расстались с русскими. Пристав получил на прощание серебряный кубок, капитан Юриан и другие служилые, соразмерно со своим положением, получили деньги. Посол просил поблагодарить царя за все доброе и т.д. [209]
В Пскове, пока мы там находились, совершали крестный ход с иконой Богородицы и иконой неизвестного мне святого, с хоругвями, крестами и разными мрачными непонятными суеверными предметами. Знатные и простые люди шли следом; входили и выходили из одной церкви в другую, и повсюду, где стояли иконы, их благословляли, при этом крестились, кадили [ладаном], делая много непонятных движений, и т.п.
18 июня.
Мы выехали из Нивенхёйзена и к вечеру прибыли в Раузе.
19 июня.
Доехали до места Тайвола, или "Капральский кабачок". Отсюда 20-го мы продвинулись вперед на 7 миль и остановились в 5 милях от Вольмара, около постоялого двора, кажется, он назывался Уденкаак.
21 июня.
Добрались до крепостной стены Вольмара. Посол и свита вошли в замок и посетили коменданта; пушка палила. Ночью, однако, мы переночевали в поле, по нашей привычке в палатках и на телегах.
По пути я видел древний обычай здешних крестьян; они вешают кресты на деревья, где прежде стояли их идолы; кресты в память [умерших] женщин обмотаны красной ниткой, а связка соломы, размером с гроб, на которой лежали умершие, привязана к кресту 296. Они говорят, что всякий раз, когда проходят мимо этих деревьев с крестами, то вспоминают своих умерших. Эти люди еще крепко связаны с язычеством. Едва ли они верят в воскресение мертвых, в рай и ад; их принудили к христианству, и они ненавидят своих господ. В определенное время года они приносят жертвы на могилы умерших — кур, вино и т.д. Да говорят, что иногда они подбивают ступни умерших железом, чтобы те [210] вернее могли подняться на небеса. В церкви они не хотят или не умеют ни молиться, ни петь, если пастор им все не подсказывает. Из ненависти к шведам они не хотят учиться ни читать, ни писать.
Господин обер-лейтенант Стефкен, наш бывший пристав, или скорее комиссар, который сопровождал нас по стране [от Риги до русской границы], встретил нас в "Розовом кабаке", между Тайволой и Уденкааком; он должен был теперь проводить нас до Риги.
22 июня.
Мы отправились из Вольмара. Удивительно, что хотя недавно здесь, или точнее в России, была такая жара, теперь же очень холодно и ночью морозит 297. Из Вольмара нас провожали при прощании пальбой из пушки. В этот день мы обедали в корчме Шталмейстера, в 4,5 милях от города. Вечером остановились ночевать на постоялом дворе Унгура, в двух милях от крупного озера по названию Орёл. В этот день я разговаривал с человеком, которому, как он сказал, 150 лет.
23 июня.
Проехали три с лишним мили до корчмы Инзеем <...> ; разбили палатки на высоком холме, около простой крестьянской избы, в 7 милях от Риги.
24 июня.
После полудня мы прибыли к парому Нивермолен, в двух милях от города [Риги], а 25-го, в четверг, вошли в него. В полумиле от города нас встретили нидерландские купцы, они приветствовали посла и провожали его с 12 каретами; мы и также посол ехали все в хорошем порядке верхом. От имени графа [Оксенштирна], находившегося в это время на Двине на судне по пути в Швецию, нас встретили также господа: Кроненштерн — барон и т.д. и советник Хелмис — ассистент. Последний произнес по-латыни поздравительную [211] речь, на что посол ответил по-французски. После них подошли еще два человека от имени Совета 298 с тем же приветствием на верхненемецком языке, на что посол ответил на нижненемецком, после чего мы сели в кареты и въехали в город. Посол сидел в карете графа, я — в карете губернатора, шесть-семь других [карет] были тоже к нашим услугам. Когда мы вошли в город, пушки палили, как и прежде. Наши младшие офицеры и пажи ехали верхом, слуги шли пешком.
После одного-двух дней пребывания посол принял визиты губернатора и членов Совета. Без промедления посол ответил контрвизитами, и так мы здесь задержались до 10 июля, когда наш багаж был перевезен на судно, направляющееся в Любек; ветер был все еще встречный.
Между тем я побывал в Митаве, главном городе Курляндии; это большой, но редко застроенный город. Улицы грязные, замок большой, до войны был красивый, но сейчас опустошен и заброшен 299. Посетил я и замок Доблен 300, немногим больше полдня езды [от Митавы], где герцог [Якоб Кеттлер] 301 нас хорошо встретил, роскошно угостил и беседовал со мной о многом, главным образом о настоящей войне. Он очень прост в обращении, познакомил меня с супругой [Луизой фон Бранденбург]. Утром слушал обоих проповедников: как проповедника герцога — он лютеранин, так и проповедника его жены — она реформатка. "Вот видите, — сказала она, — как мирно мы живем с мужем, хотя и разной веры, однако мы часто вместе ходим в обе церкви". Я должен был рассказать ей обо всем происходящем, о причине нашей войны с англичанами. Она сочла, что король 302 и особенно принц Роберт 303 поступили неблагодарно по отношению к нашему государству. Сказала, что хочет, чтобы ее брат 304 выступил бы посредником, и т.д. и т.д. Герцог передал через меня привет послу, предлагая выдать паспорт и все необходимое для проезда через его земли. Он дважды щедро угощал нас, в полдень и вечером, по обычаю страны вино пили из больших кубков.
Через один или два дня после возвращения в Ригу посол отправил моего товарища к герцогу в Доблен, чтобы [212] поблагодарить его за любезное предложение и за то, что он так хорошо принял меня. После этого герцог меня вновь пригласил, но, так как мы только и ждали попутного ветра, чтобы уехать, я не мог отважиться на это.
11 июля.
В субботу посол поехал прощаться к губернатору и в магистрат, а на следующий день они пришли с визитом вежливости.
12 июля.
В воскресенье утром, когда должна была начаться проповедь, ветер стал попутным, и мы стали поспешно собираться. В полдень обедали у Беккера, и так как попутный ветер держался, то вечером мы сели на судно. Нас провожали с прежними церемониями, стреляли из пушки, когда мы сели на корабль. Барон Кроненштерн, советник Хелмис и еще двое других из Совета провожали посла. Шведам казалось странным, что мы так поспешно уезжаем в святой день [воскресенье]. Однако, прежде чем мы отплыли, ветер переменился, стал встречным. Кроме того, здесь не принято садиться на корабль, пока он не отошел от берега, и мы задержались на этом месте до утра вторника, когда ветер вновь стал попутным, и мы вышли из залива.
14 июля.
Обер-лейтенант Стефкен проводил нас до моря; ему подарили красивую лошадь и карету. Господин Беккер провожал нас в море. С шанца стреляли из восьми пушек. Как только мы вышли в открытое море, ветер снова изменился, но мы еще проплыли вперед порядочное расстояние. Нас пытались уверить, что в Восточном [Балтийском] море два английских капера 305 подстерегают нас, и мы вооружились несколькими мушкетами.[213]
15 июля.
Стоял штиль.
15-23 июля.
С 15-го до 23-го мы добрались только до о-ва Борнхольм. Погода была плохая, ветер встречный, так что нам приходилось на всем этом пути лавировать.
25 июля.
С благоприятной погодой и попутным ветром мы были в Травемунде. Это укрепленный морской городок, принадлежащий городу Любеку. Отсюда, как и в дальнейшем, мы тайно [инкогнито] отправились сразу же в Любек. Судно тем временем пустили вверх по реке Траве. Наша гостиница, под названием "Ангел", находится против ратуши. Это красивый город с великолепными зданиями; у него удобная гавань внутри города, он прочно и искусно окружен стенами. Все улицы хорошо и правильно расположены; торговля процветает. Середина города лежит выше, две-три длинные улицы прорезают весь город вдоль, а от них боковые спускаются вниз. Несколько больших церквей, великолепно украшенных и с высокими шпилями, покрыты медью; внутри они убраны по католическому обычаю. В одной из церквей находятся еще останки Св. Иогана и его убийц на Кресте — quod credat judeus Apella 306, дальше две колонны из цельного камня, змеиная кожа обернута вокруг цепи, на которой висит люстра [паникадило], далее изваяние Марии, совершавшей ложные чудеса, и еще другое изваяние — убийцы, который должен умереть. В церкви красивый орган с огромными трубами, драгоценные облачения [ризы], которые еще используются.
Ратуша внутри украшена пятью чучелами львов, они были пойманы давно, недалеко отсюда в лесу, почему и площадь, где стоит ратуша, называется "Львиная дичь". В одной из церквей нарисована собака, якобы на стоимость ее ошейника [214] была построена эта церковь. Не знаю, каким кайзером эта собака была отпущена с драгоценным камнем на ошейнике и как случайно, спустя, кажется, 100 лет, она была поймана. Вот как долго этот драгоценный ошейник сохранялся невредимым! Стоит осмотреть и винный погреб ратуши, под винным домом, ради его многочисленных и разнообразных вин. Там найдется и вино Коринта и многие итальянские вина. На одном доме видны несколько каменных голов, это изваяния тех, которые когда-то пытались предать город, а также, изваяние человека на коне, раскрывшего предательство.
За городом расположены красивый и аккуратный старый приют для бедных, монетный двор, больница гильдий и много благотворительных домов [для сирот и престарелых].
Мужчины одеты как у нас, женщины — по-местному, в коротких пальтишках, головы от солнца покрывают соломенными шляпами. Правление города состоит из бургомистров и членов Совета, многие из них имеют большие доходы и живут в роскоши.
29 июля.
Из Любека отправились в Гамбург; мы — обычной дорогой, а посол, с одним из наших, поехал через Мольн. Можно было бы многое рассказать о Гамбурге, но так как этот город известен, то в этом нет надобности. Его прочные валы, замечательные шпили, красивые церкви и ворота превосходят все окружающее. Цейхгауз [арсенал] может снабдить оружием 30 тысяч человек; вместе с бюргерами город может в короткое время вооружить 50 тысяч человек; 50 рот бюргеров насчитывают каждая по 300—500 человек. Город делится на старый и новый, первый еще сохранил свои валы. Одни из ворот хранят память о легендарном разбойнике Клауссе Стортебекере 307, ворота в виде мраморной кафедры, украшенные многими резными фигурами. Около каждых ворот стоит будка часового. NB: как и почему так получилось: однажды бургомистры самовольно оставили ворота открытыми, и чтобы в будущем такого не случилось, гильдии построили такие сторожки.[215]
Пасторы и правители [города] одеты почти одинаково; мужчины одеты как у нас, а женщины — необычно, особенно на свадьбах, при крещении и т.п. они одеты очень странно. Говорят, здесь по городу ездят 12 сотен наемных карет. Улицы узкие и полны народа.
3 августа.
Из Гамбурга мы уехали 3-го августа, переправились через Эльбу в двух милях вниз по течению. Здесь на реке стоял каг 308, полный людей — английская комиссия. Гамбуржцы приготовили 309 еще один военный галиот, чтобы охранять свою реку. Вечером мы находились в городке Букстехуде; он очень укреплен, имеет двойную крепостную стену и вал.
4 августа.
Вечером прибыли в деревню Ахим в одной миле от Бремена. Проехали деревню Севен, где находится большой монастырь, посвященный Бенедикту. В нем остались еще три-четыре католические монахини, которые живут здесь до смерти либо могут выкупиться за деньги. Там находится его изваяние [Св. Бенедикта], которое прежде плакало, а также его бандаж от грыжи и еще другие дурачества старого папства. Деревня принадлежит шведскому генералу Дугласу 310. На воротах монастыря изображен герб Ван Галена 311, а также имя его строителя.
Прошел я и мимо замка городка Отерсберг; это большое здание, основательно построенное и хорошо укрепленное; ров и вал окружают дома около замка, болота делают его неприступным.
5 августа.
В 8 часов мы приехали в Бремен, где находятся отличная ратуша, столб Роланта 312, кабак, библиотека, арсенал и церкви, а также хорошие валы и т.д.[216]
Начиная с Гамбурга, да и здесь, солдаты проявляли к нам большую вежливость, брали ружье на караул, палили, часовой стоял на вахте и т.д., хотя мы ездили инкогнито.
В Бременской церкви, в старой исповедальне, на картине изображена коленопреклоненная монахиня, а за ней — дьявол с пятью приманками к соблазну 313. В тот же день к вечеру мы уехали из Бремена; проехали одну милю дальше Долменхорста, когда магистрат Бремена прислал представителя с прощальным приветствием послу. В Долменхорсте находится прочный замок с крепкими валами. Город довольно большой, дома там простые.
6 августа.
Отсюда мы уехали в Ольденбург, куда прибыли в полдень. Сказали, что мы из свиты посла, и нас расспрашивали, с нами ли посол или нет. Граф [Ольденбург] 314, который отлучился лишь на часок из города, распорядился, чтобы ему сообщили, когда придет посол, хотел оказать ему любезность и угостить его.
Осмотрели мы замок и конюшню, последняя широко известна. Мы все пили из позолоченного рога, о котором рассказывают так много басен, на нем написано по-латыни: "Mater dei, miserere mei" 315; видели гербы Франции, Бургундии и др. Уже давно приготовлена в церкви красивая усыпальница для еще здравствующего графа; ему далеко за 80 лет. NB: о том, как нас встретили у ворот и как они за это извинились.
7 августа.
Вечером приехали в Леер и Апен, пройдя в полдень мимо княжеского замка, сильно укрепленного, он принадлежит еще Ольденбургу, а также мимо замка Штикхаузен — укрепления Восточной Фрисландии; замок очень сильно укреплен, но в нем мало воинов. Леер, или Леерорт, — открытый торговый город, густо заселенный. Когда мы его осматривали, то дважды в нашу честь дали по шесть [217] выстрелов. Какой сильной и неприступной была бы эта крепость, если бы Их Высокомогущества <...> разрешили ее укреплять 316.
8 августа.
Уехали отсюда и вечером прибыли в Винсхотен, обедали в Ниве Схансе, проехали мимо старого Сханса 317, где все стояли под ружьем и в нашу честь палили из пушки. Прошли еще мимо нескольких редутов 318. Мы шли именно этим путем, чтобы обойти Эмден и Гронинген из-за чумы, а Мюнстерлянд — из-за вражеской угрозы 319. Наконец, объехав Гронинген, через Зойдларен и до Зволле, а оттуда через Амерсфоорт и Наарден, 12 августа в сохранности приехали домой, за что должны благодарить Бога.
Николаас Витсен 320
(пер. В. Г. Трисман)
Текст воспроизведен по изданию: Николаас Витсен. Путешествие в Московию. СПб. Symposium. 1996
© текст - Трисман В. Г. 1996
© сетевая версия - Тhietmar. 2003
© OCR - Halgar Fenrirsson. 2003
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Symposium. 1996

Комментарии
263 ...как, например, при выносе тела Христа. — Имеются в виду Святые Дары.
264 Лития — поминальная молитва.
265 Кирие Элейсон — Господи, помилуй!
266 ...остальная часть обряда. — Освящение даров и причащение священнослужителей.
267 Это так называемая раздача антидора — просфоры, которую раздают после литургии тем, кто не причащался.
268 Вероятно, это был Петер Койет (Peter Coyet). Стеклодувный завод находился в Духанине, в пяти вестах от Нового Иерусалима и в шестидесяти от Москвы (по данным, приводимым в ПКК, с. 165). Семейство Койетов было родом из Брабанта; от религиозных преследований они бежали в Швецию, а оттуда дед Петера Юлиус (Julius) переехал в Россию, поступив на службу в качестве мастера по литью пушек и колоколов во время правления царя Михаила. По-русски его стали звать Елисеем. В 1634 г. он получил от властей лицензию на строительство стеклодувного завода, но в том же году умер, не дожив до завершения строительства. Управлять заводом стал его старший сын Отто (Otto, по-русски Антон Елисеевич). После смерти Отто в 1660 г. место занял его сын Петер. Еще двое братьев Отто (т.е. дядюшек Петера) тоже остались в России, остальные уехали в Европу. Один из уехавших, Петрус Юлиус (Petrus Julius), стал послом на шведской службе (умер в 1667 г.), а младший, Фредерик (Frederik, умер в 1689 г.), служил в Ост - Индской компании и был губернатором Формозы (Formosa) до самой ее сдачи в 1661 г. Бальтазар Койет (Balthasar Coyet), дворянин при посольстве Кунрада ван Кленка и автор так часто цитируемого здесь описания этого посольства, был сыном Фредерика. Он родился в Батавии (Batavia) в 1652 г., в 1696—1697 гг. был президентом, а в 1697—1701 гг. губернатором Банды (Banda), затем, в 1701—1706 гг., губернатором Амбойны (Amboina). Умер в Батавии в 1725 г. Упоминаемому Витсеном Петеру он приходился, таким образом, двоюродным братом. В 1676 г. Бальтазар Койет посетил стеклодувный завод Петера Койета, и тогда же они вместе съездили в Новый Иерусалим. Не исключено, что и Витсена в его поездке в Новый Иерусалим и на стеклодувный завод тоже сопровождал один из Койетов. Фамилия одного из четверых дворян в составе посольства Борейля была Койет, однако мы не знаем, в каком родстве этот Койет состоял с кузенами Петером и Бальтазаром. Поскольку на с. 177 Витсен сообщает, что патриарха Никона они приветствовали втроем, а на с. 176 называет только одного своего спутника, Еремиаса ван Тройена, мы имеем право строить догадки относительно их третьего товарища, — а это вполне мог быть Койет. Однако А. М. Ловягин считает, что третий, кто "бил челом" перед Никоном, был секретарь Никона Дионисий Иванович из Риги, встретивший Никона в монастыре. О семье Койетов см., в частности: Amburger E. Die Familie Mareelis. Studien zur russischen Wirtschaftsgeschichte. Ciessen, 1957. S. 200; Luiscius A.G. Het algemeen historisch, geographisch en genealogisch woordenboek. 's-Gravenhage, 1726. P. 172.
269 В рукописи — 6 мая, в субботу. Однако 6 мая было в 1665 г. средой; вероятно, в рукописи ошибка. К тому же невозможно себе представить, что памятная записка посла, о которой говорится далее, отданная в приказ только 6 мая, была переведена в то же утро.
270 ...младшего пристава Ивана Ивановича. — Пешкова.
271 ...своего секретаря... — Антония Аукему (Anthony Auckema).
272 ...с Лукианом... — Т.е. с Лукьяном Тимофеевичем Голосовым, который 25 апреля принес послу ответ русских.
273 Неясно, какова была длина этих верст. Русские специалисты по метрологии (см.: Устюгов Н. В. Очерк древнерусской метрологии // Исторические записки Института истории. Кн. 19. 1946; Черепнин Л. В. Русская метрология. М., 1944. С. 24—25, 59—61) сообщают, что согласно Уложению 1649 г. (Гл. XIX, с. 6) можно было использовать две разновидности версты: одна длиной в 500 саженей, другая длиной в 1000 саженей, так называемые путевая и межевая версты, первая для измерения длины дорог, вторая для измерения земельных участков. Однако указанные авторы отмечают, что на практике в каждой местности продолжали использоваться свои единицы измерения, отличавшиеся от стандартизованных, так что в отношении русской версты многое остается неясным.
И. А. Голубцов затронул вопрос о верстах в статье: Голубцов И. А. Пути сообщения в бывших землях Новгорода Великого в XVI—XVII вв. и отражение их на русской карте середины XVII в. // Вопросы географии. Сб. 20. 1950. С. 282—284. Он приводит примеры расстояний, измеренных в верстах, так что становится ясно, что длина этих верст явно больше 500, но меньше 600 саженей.
Определить соотношение тогдашней версты с различными видами мили, которыми пользовались иностранцы, тоже очень сложно. Русские не знали ни миль, ни градусов и совершенно не интересовались соотношением их версты с какой бы то ни было иностранной единицей измерения. Иностранцы, приезжавшие в Москву через Новгородские земли, должны были довольствоваться самой приблизительной оценкой расстояний, которую давали кучера или местное население на глазок, и не основанной ни на каких измерениях. Данных о том, чтобы на дорогах стояли какие-либо указатели расстояния, не существует; вероятно, таковых не было. Следовательно, расстояния, называемые разными путешественниками, приходится изучать каждое в отдельности. Уже давно было замечено, что в западных приграничных областях России версты были длиннее, а по мере приближения к Москве они сокращались до 500 саженей. Так пишет И. А. Голубцов.
О сажени, также рассматриваемой И. А. Голубцовым, следует сказать следующее: стандартная русская сажень, равная трем аршинам, составляет 2,133 м. Такой она была уже в XVII в. (Kilburger J. Kurzer Unterricht von dem russischen Handel, we selbiger mit aus-und eingehenden Waaren 1674 durch ganz Russland getrieben worden // Buschings Magazin fuer die neue Historie und Geographie. Hamburg, 1769. S. 316). Таким образом, официальная большая верста составляла 2133 м, а малая, путевая, 1066,5 м. Значит, эта путевая верста почти не отличалась от русской версты, какой она была в позднее время (1067 м). Однако, как уже указывалось, на деле картина была пестрее, чем в теории. Занимаясь впоследствии составлением карт, Витсен испытывал серьезные затруднения из-за метрологических проблем. Иностранцам разобраться в русских расстояниях было совершенно невозможно. В "Северной и восточной Тартарии" (с. 812—813) Витсен перечисляет разновидности верст, которые он встретил в описаниях путешествий и на картах, составленных иностранцами. Дёген (Deugen) насчитал 109 типов верст, Янссоний (Janssonius), Масса (Massa) — 80 типов, Хессел Херритс (Hessel Gerritsz) — 87 типов и Олеарий — 75. Длина этих верст варьировалась от 984,95 до 1431,46 м в пересчете на измерение длины градуса, проведенное Снеллиусом, которое Витсен еще в 1705 г. продолжал считать правильным. В "Северной и восточной Тартарии" Витсен склонен присоединиться к мнению Олеария: "Другие считают самым надежным исходить из расчета 75 верст в одном градусе, т.е. 5 верст в одной обычной немецкой миле. Я тоже склонен так считать".
Витсен пишет, что в конце XVII в. на российских дорогах все-таки начали указывать расстояния. "После последних измерений верст, недавно произведенных в России на пути от Новгорода до Москвы, каждая верста, или русская миля, отмечена камнем, на котором четкими русскими буквами написано расстояние, благодаря чему каждый, кто умеет читать, может узнать, как далеко он находится". Согласно Витсену, при этом измерении расстояний использовалась большая верста в 1000 саженей.
Однако и в 1705 г. Витсен осознает, что оценка расстояний производится достаточно грубо. "Впрочем, заметно, что расстояния в этих краях не все измерены как следует, многие указаны со слов крестьян, никогда длины дорог не измерявших, лишь проходивших по ним пешком или проезжавших на лошади, летом или зимой, а это большая разница, потому что состояние дороги меняется". Об этом дополнительном осложнении Витсен знал по собственному опыту, приобретенному в 1664—1665 гг.
На обратном пути из Москвы Витсен приводит расстояния сначала в верстах, а именно в верстах по 500 саженей. Расстояние от Москвы до дер. Радумля, составляющее, согласно витсеновскому журналу, 42 версты, на самом деле, как сообщает И. А. Голубцов, равно 41 версте.
274 Витсен путает числа. День Николая Чудотворца празднуется в России 9 мая по старому стилю, значит, в 1665 г. по Грегорианскому календарю, которым пользуется Витсен, это было 19 мая, т.е. следующий день после их отъезда из Москвы.
275 Очевидно, здесь описка или ошибка в расчетах. В первый день (18 мая) посольство проехало 12 верст, 20 мая — 18 плюс 12, 21 - го — 25, т.е. в сумме 67, а не 57 верст от Москвы. Возможно, ошибочно написано число 25, и на самом деле его надо читать как 15. Это вполне вероятно, поскольку посольство проделало этот путь до 10 часов утра.
276 Вероятно, имеется в виду Теремной дворец — одно из самых старых зданий в Кремле.
277 …две колокольни... — Одна — колокольня Ивана Великого (1600 г.) — более 90 м высотой, вторая — постройки итальянского архитектора Боно (1530 г).
278 Неприличные, потому что в них моются голыми в присутствии противоположного пола.
279 Баталер — унтер-офицер, ведавший раздачей команде съестных припасов и вина.
280 Это местечко так называется по названию Николо-Столпенского монастыря, находившегося в действительности в 10 верстах, или 2 милях, от Вышнего Волочка.
281 Иверский Валдайский монастырь в 3 верстах от г. Валдая на одном из островов Валдайского озера. Основан патриархом Никоном в 1653 г., когда под его наблюдением началась постройка пяти храмов и зданий монастыря. Витсен получил письмо патриарха, когда посетил Никона в Ново - Иерусалимском монастыре.
282 После посещения неправославным церковь считается оскверненной, и ее снова надо освящать.
283 В часовне стоит гроб... — Имеется в виду гробница с останками святого — рака.
284 Среди белорусов были и католики.
285 Северо - восточная часть Бразилии в XVII в. была колонией Нидерландов. В 1654 г. их вытеснили португальцы, и в 1661 г. Нидерланды официально отказались от Бразилии в пользу Португалии.
286 Вероятно, соотечественник Хакета (Hacket). He совсем ясно, какой национальности был сам Хакет. На службе Республики Соединенных Провинций состояло несколько Хакетов, все они были шотландского происхождения. В посольской свите вполне могли быть и иностранцы.
287 Вероятно, Иоганн фон Лилиенталь (Johan von Liliёnthal), который в качестве "резидента" Швеции находился в Москве с июня 1665 по март 1667 г. См.: Bittner L., Gross L. Repertorium der diplomatischen Vertreter aller Laender seit dem Westf[a]lischen Frieden (1648) Berlin, 1936. S. 497.
288 Юстинус, книга 2, глава 5; III в. н.э. Вероятно, это "бродячий сюжет". Юстинус (Justinus) рассказывает, что когда скифы после третьего военного похода в Азию и восьмилетней разлуки с женами и детьми вернулись домой, им пришлось вступить в бой с собственными рабами, потому что жены, уставшие от ожидания и думавшие, что их мужья погибли, взяли этих рабов, оставленных для ухода за скотом, себе в мужья. Когда вернувшиеся воины не смогли победить новоявленных врагов обычным оружием, они сообразили, что против рабов всегда применяют кнут. Этим они привели рабов в такое замешательство, что те обратились в бегство. Пойманные рабы понесли наказание на кресте. Герберштейн рассказывает эту историю в другом варианте (Herberstein... P. 75). Семь лет длился поход новгородцев на Корсун (так в средние века по - русски назывался Херсон, греческий город на Крымском полуострове). Новгородцы взяли Корсун и привезли оттуда медные ворота и большой колокол, который, как утверждает Герберштейн, он видел своими глазами в новгородском соборе. Когда новгородцы вернулись из похода, то их попытались прогнать из города их же холопы, которых взяли себе в мужья новгородские жены, уставшие от ожидания и сомневающиеся в возвращении настоящих супругов. Один из вернувшихся новгородцев предложил использовать против холопов кнуты и дубинки, отчего те в ужасе бежали и скрылись в месте, которое и теперь еще называется Хлопиград, где они пытались защищаться, но потерпели поражение и понесли заслуженное наказание. Однако о реке, названной в честь холопов, о которой пишет Витсен, Герберштейн не упоминает.
289 Варлаамий Хутынский родился в Новгороде; основал около города монастырь. Умер 6 ноября 1191 г. и похоронен в этом монастыре.
290 У Витсена употреблено слово "corm", в голландском языке не существующее. Это слово он использовал и выше для обозначения пищи для людей и лошадей, даруемой от имени царя.
291 Микита Степанович Паганевич — сопровождал посольство от границы до Москвы. Его фамилия упоминается здесь впервые. Возможно, данное прочтение ее не вполне правильно.
292 18 декабря 1664 г. Витсен писал в дневнике, что правительство Пскова состоит из трех человек; теперь из-за военной опасности прибавился Саранский — военный комендант.
293 Нащокин — неоднократно упоминавшийся выше известный русский государственный деятель и дипломат Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин, до этого — один из комиссаров, которым было поручено ведение переговоров с голландцами.
294 Младший Нащокин — Богдан Иванович Ордын-Нащокин, бывший русским послом в Нидерландах в 1663 г. См.: Schellema, I, 262. Схелтема называет его "Ардын-Наскиокин" (Ardin-Naskiockin), а К.К.Уленбек ошибочно указывает, что его посольство посетило Нидерланды в 1662 г. и явно путает его с Афанасием Лаврентьевичем Ордын - Нащокиным, приходившимся Богдану Ивановичу дядюшкой (см.: Uhlenbeck C.C.Verslag aangaande een onderzoek in de archieven van Rusland ten bate der Nederlandische geschiedenis. 's-Gravenhage, 1891. P. 44—45).
295 Ср. с записью Витсена от 18 декабря 1664 г.: "Управление городом находится в руках воеводы, его помощника и дьяка", т.е. трех человек. Теперь же к ним добавили четвертого человека: военного коменданта.
296 Возможно, этот же обычай имеет в виду Олеарий: "...Они выбирают некоторые деревья, которые обрубают до самой верхушки, обматывают лентами и потом отправляют под ними свои языческие обряды" (Olearius, 104). С записью Витсена лучше согласуется сообщение фон Бранда, рассказывающего, как лифляндцы в память о своих умерших, которых они хотят почтить, делают углубление в дереве на "церковной дороге", вставляют туда крест из палочек и обвивают крест красными и синими нитками. Крест имеет такую же высоту, какого роста был умерший. Путешественники-иностранцы думают, что эти лифляндцы — колдуны и ведьмы. О соломе фон Бранд не упоминает. См.: Brand J. A. von. Reysen durch die Marck Brandenburg, Preusen, Churland, Lienand, Pleszcovien, Grosz-Naugardien, Tweerien und Moscovien. Wesel, 1702. S. 152.
297 Видимо, Витсен имеет в виду, что большинство авторов пишет только о зимней стуже и летней жаре, а не о летнем холоде. Однако ни у одного из известных нам авторов, писавших о России, нет записей, противоречащих сказанному здесь Витсеном.
298 Совет — городское управление г. Риги.
299 Замок в Митаве был заложен в 1265 г. орденом крестоносцев. Позднее стал резиденцией герцогов Курляндских, попавших в вассальную зависимость от Польши. Война, от которой пострадал замок, — это Северная война 1655—1660 гг., в которой воевали поляки и шведы. В 1658 г. Митаву захватил шведы под предводительством графа Дугласа (Douglas), но снова отдали ее по мирному договору 1660 г. Замок был основательно разрушен русскими в 1796 г. В XVIII в. на том же месте был построен новый замок в стиле рококо.
300 У Витсена написано "замок Дублин" (Dublijn). Видимо, подразумевается замок Доблен (Doblen). Этот замок и расположенная рядом деревня находятся в 28 км от Митавы. Это тоже древний замок, принадлежавший ордену крестоносцев. Возможно, герцог с герцогиней жили здесь какое-то время из-за разрушения замка в Мнтаве.
301 Это был герцог Якоб (Jakob, 1639—1682) из рода Кеттлеров (Kettler), во время правления которого Курляндия даже завладела несколькими колониями в Африке и Америке, в том числе Тобаго (Tobago).
302 Король Карл II Английский, как известно, находясь в изгнании до 1660 г., какое-то время пользовался гостеприимством Республики Соединенных Провинций и именно оттуда вернулся в Англию.
303 Принц Роберт (у Витсена — Robbert) — это принц Руперт, или Рупрехт Пфальцский (1619—1682), третий сын "Зимнего короля" Фридриха Пфальцского и Елизаветы, дочери Якова I Английского. Поскольку "Зимний король" был изгнан из родной страны и жил в Гааге, Руперт вырос и получил образование в Голландии. После реставрации жил в Англии и способствовал борьбе за колонии против Нидерландов. В войнах 1665—1667 и 1672 гг. сражался в чине адмирала против Республики Соединенных Провинций.
304 Великий курфюрст Бранденбургский.
305 Капер — вооруженное частное судно, нападающее на торговые суда вражеских и нейтральных стран.
306 Quod credal judeus Apella — "Пусть этому поверит иудей Апелла" (лат.), строка из сатиры Горация. Именем Апелла называли отпущенных на волю иудеев, которых римляне считали очень суеверными.
307 Когда Стокгольм был осажден войсками Дании, Клаусе Стортебекер со своим отрядом снабжал город продовольствием. После сдачи города в 1395 г. часть отряда Стортебекера стала морскими разбойниками. Всю добычу они делили поровну. В 1401 г. они были схвачены, Клаусе обезглавлен. Его имя долго продолжало жить в песнях и народных поеданиях.
308 Каг — плоскодонное одномачтовое речное судно.
309 В связи с нидерландско-английской войной.
310 Видимо, Витсен имеет в виду графа Роберта Дугласа — знаменитого шведского генерала шотландского происхождения, который в 1658 г. с поразительным мастерством завоевал Митаву и взял в плен герцога Курляндского. В награду за заслуги Роберту Дугласу была подарена, в частности, деревня близ Бремена. Он умер в 1662 г.
311 Очевидно, Витсен имеет в виду герб Ван Галенов — рода, из которого происходил известный архиепископ Мюнстерский Христоффел Бенард ван Гален.
312 Столб Роланда на рыночной площади перед ратушей, сооружен в 1404 г. Столбы Роланда, встречающиеся и в других северонемецких городах, изначально ставились, вероятно, в знак того, что право в этом городе вершит король: Роланд изображен в латах, но с непокрытой головой, в правой руке у него поднятый меч. Однако позднее столбы Роланда стали восприниматься как символ городских свобод, по легенде якобы дарованных Карлом Великим через его паладина Роланда.
313 Не удается установить, что значит эта часть фразы, в которой переписчик, возможно, сделал ошибку. Большая церковь в Бремене была разрушена во время второй мировой войны.
314 Это был Антон Гюнтер (Anton Gьnter), граф Ольденбургский, правивший с 1603 по 1667 г.
315 Maier dei, miserere mel — Божья Матерь, помилуй меня (лат.).
316 В Леерорте (Leerort) с 1611 г. по Остерхузенскому договору (het verdrag van Osterhusen) располагался гарнизон Генеральных Штатов, поскольку Республика Соединенных Провинций выступила тогда в качестве посредника между графом Восточной Фрисландии (Oost-Friesland) и его подданными. Из-за того, что в тексте рукописи в этом месте несколько слов пропущено, а одно слово не поддается прочтению, не до конца ясно, что имеется в виду. Вероятно, новый комендант полевых войск, в связи с угрозой со стороны епископа Мюнстерского, настаивал на укреплении крепости, и если бы Генеральные Штаты дали свое согласие, то крепость стала бы неприступной.
317 Сханс — это шанец, полевое укрепление XVII в.
318 Редут — специальное укрепление в виде многоугольника с валом и рвом.
319 Епископ Мюнстера, Христоффел Бенард ван Гален, напал на Нидерландскую Республику в сентябре 1665 г.
320 Подпись поставлена переписчиком.

ЛИТЕРАТУРА И АРХИВНЫЕ МАТЕРИАЛЫ

Алексеев М. П. Один из русских корреспондентов Николая Витсена. К истории поисков морского пути в Китай и Индию в XVII веке // Сергею Федоровичу Ольденбургу к пятидесятилетию научно-общественной деятельности. 1882—1932. Л., Изд. Академии наук СССР, 1934 С. 51-60.
Анучин Д. Н. К истории ознакомления с Сибирью до Ермака. Древнее русское сказание "О человечех незнаемых в восточной стране". Археолого-этнографический этюд. С 14-ю рисунками в тексте // Древности. Труды Московского Археологического общества. М., 1890. 1. /CIV.
Базилевич К. В. Коллективные челобитные торговых людей и борьба за русский рынок в первой половине XVII века // Известия АН СССР. Отд-ние общественных наук. М., 1932. С. 91—123.
Базилевич К. В. Новоторговый устав 1667 г. К вопросу о его источниках // Известия АН СССР. Отд-ние общественных наук. М., 1932. С. 589—622.
Бантыш-Каменский Н. Н. Дипломатическое собрание дел между Российским и Китайским государствами с 1619 по 1792 г. Казань, 1882.
Барсов Е. В. Причитания Северного края. М., 1872.
Брунов Н. И. Модель Иерусалимского храма, привезенная в XVII в. в Россию // Сообщения Российского Палестинского общества. Л., 1926. Т. XXIX. С. 139—148.
Буссов Конрад. Московская хроника 1584—1613. М.; Л.: Изд. АН СССР, 1961.
Грабарь И., Топоров С. Археологические сокровища Нового Иерусалима // Памятники искусства, разрушенные немецкими захватчиками в СССР. М.; Л.: Изд. АН СССР, 1948. С. 175—199.
Зернова А. С. Книги кириллической печати, изданные в Москве в XVI—XVII веках. Сводный каталог. М., 1958.
Зызыкин М. В. Патриарх Никон. Его государственные и канонические идеи. Варшава, 1931. Т. 1: Историческая почва и источники Никоновских идей.
Кабардино-русские отношения в XVI—XVIII веках. Документы и материалы. В 2-х т. М.: Изд. АН СССР, 1957.
Карта 10-верстка Российской Империи с городом Псковом. Специальная карта Европейской России. Изд. Военного топографического отдела Генерального штаба. Лист 27. Масштаб 1:420 000.
Карташев А. В. Очерки по истории русской церкви. Париж, 1959.
Ключевский В. О. Боярская дума. М., 1883.
Книга Большому Чертежу. Подг. к печ. и ред. К. Н. Сербиной. М.; Л.: Изд. АН СССР, 1950.
Кордт В. А. Очерк сношений Московского государства с Республикой Соединенных Нидерландов по 1631 г. // Сборник Императорского Исторического общества. СПб., 1902. Т. 116. С. 1—СССХ VI.
Костомаров Н. И. Очерк торговли Московского государства в XVI и XVII столетиях. СПб., 1862.
Косвен М. О. Этнография и история Кавказа. Исследования и материалы. М.: Изд. вост. лит. АН СССР, 1961.
Крижанич Ю. Политика / Перевод и комм. А. Л. Гольдберга. М., 1965.
Лебедев Д. М. География в России XVII в. М., 1949.
Лебедев Д. М. География в России петровского времени. М.; Л., 1950.
Леонид, архимандрит. Историческое описание Ставропигиального Воскресенского Новый Иерусалим именуемого монастыря. М., 1876.
Ловягин А. М. Николай Витсен из Амстердама у патриарха Никона // Исторический вестник. 1899. № 9. С. 874—879.
Олеариус А. Подробное описание путешествия голштинского посольства в Московию и Персию в 1633, 1636 и 1639 годах, составленное секретарем посольства Адамом Олеарием. Перевел Павел Барсов. М., 1870.
Очерки истории СССР. М.: Изд. АН СССР, 1953.
Период феодализма, конец XV — начало XVII в./ Ред. А. Н. Насонов, Л. В. Черепнин, А. А. Зимин. М., 1955.
Период феодализма, XVII в./ Ред. А. А. Новосельский, С.П.Обнорский. М., 1953.
Платонов С. Ф. Москва и Запад в XVI и XVII в. Берлин, 1926.
Полное собрание русских летописей. СПб.
Т. IX—XIII: Летописный сборник, именуемый патриаршей или никоновской летописью. СПб., 1862—1906.
Т. XXII; 1: Русский хронограф. Часть первая: Хронограф редакции 1512 г. СПб., 1911.
Т. IX, 2: Русский хронограф. Часть вторая: Хронограф Западнорусской редакции. Пг., 1914.
Попов А. Н. Обзор хронографов русской редакции. В 2 т. М., 1866—1869.
Псковские летописи / Под ред. А. Н. Насонова. М., 1955.
Русское зодчество. М., 1953. Вып. III: Памятники архитектуры XVII века. Чертежи и фотографии.
Соколов И. Отношение протестантизма к России в XVI—XVII вв. М., 1880.
Соловьев С. М. История России с древнейших времен в 15 книгах. М., 1959.
Списки населенных мест Российской Империи, составленные и издаваемые Центральным статистическим комитетом Министерства внутренних дел. СПб., 1861—1885.
Т. 24: Московская губерния. Обработан Е. Огородниковым. СПб., 1862.
Т. 43: Тверская губерния. Обработан И. Вильсоном. СПб., 1862.
Строев П. М. Списки иерархов и настоятелей монастырей Российской империи. 1877.
Тихомиров И. А. О первой псковской летописи // Журнал Министерства народного просвещения. СПб., 1883. № CCXXIX. С. 208—236.
Трисман В. Г. О русской этнографической карте XVII в. // Институт этнографии. Краткие сообщения. Л., 1950. Вып. X.
Цветаев Дм. В. Обрусение иноземцев-протестантов в Московском государстве. М., 1886.
Шушерин И. К. Известие о рождении и воспитании и о житии святейшего Никона, патриарха Московского и всея Руси. М., 1890.
Яковлева П. Т. Первый русско-китайский договор 1689 г. М., 1958.
An account of a large and curious map of the Great Tartary, lately publish'd in Holland, bу Mr. Nicholas Witsen, being an extract of a letter from the author thereof, to the honourable Sir Robert Southwell knt. and president of the Royal Society // Philosophical Transactions. London, 1691. Vol. XVIII. N 193. P. 492—494.
Amburger Е. Die Familie Marselis. Studien zur russischen Wirt-schaftsgeschichte. Giessen, 1957.
Amman A.M., Amman S.J. Abriss der ostslawischen Kirchengeschichte. Wien, 1950.
Andersen М. S. Britain's discovery of Russia 1553—1815. London, 1958.
Atlas Russicus, mappa una generali et 19 specialibus vastiss. Imperium Russicum cum adjacent regionibus exhibens, cura et opera Academiae Imperialis scientiarum Petropolitanae. Petropoli, 1745.
Ausserer K. Der Atlas Blaeu der Wiener Nationalbibliothek // Beitrage zur historischen Geographic, Kulturgeographie, Ethnographic Aid Kartographie, vornehmlich des Orients. Leipzig; Wien, 1929.
Baddeley J. F. Russia, Mongolia, China, being some record of the relation between them from the beginning of the XVIIth century to the death of the Tsar Alexei Mikhailovich. 1602—1676. 2 Vols. London, 1919.
Bagrov L. An old Russian world map // Imago Mundi. 1954. XI. P. 169—174.
Bagrov L. Italians on the Caspian // Imago Mundi. 1956. XIII. P. 3—10.
Bagrov L. Semyon Remezov — a Siberian cartograver // Imago Mundi. 1954. XI. P. 111—126.
Bagrov L. The Atlas of Siberia by Semyon U. Remezov. 's-Gravenhage, 1958.
Bagrov L. The Book of the Great Map // Imago Mundi. 1948. V. P. 81—82.
Bagrov L. The Volga-Don canal // Imago Mundi. 1953. X. P. 97—98.
Bittner L., Grow L. Repertorium der diplomatischen Vertreter aller Lender seit dem Westphalischen Frieden (1648—1715). Berlin,1936.
Bodel Nijenhuis J. T. Collectie Bodel Nienhuis. Museum Bodellianum. Leidse Universiteitsbibliotheek.
Boreel J. Verbaal van de heer Jacob Boreel ambassadeur naar de Grootvorst, 8 sept. 1664—21 aug. 1665. Rapport 21 aug. 1665. Geexhibeerd 7 dec. 1665. ARA 's-Gravenhage, Eerste Afdeling, Staten-Generaal, N 8522 (dubbel: 8523) Aantwoord van de tsaar: 8524.
Brand J.A. von. Reysen durch die Marck Brandenburg, Preussen, Churland, Liefland, Pleszcovien, Grosz-Naugardien, Tweerien und Moscovien. Wesel, 1702.
Bruun Chr. Curt Sivertsen Adelaer. En historisk undersogelse. Kjobenhavn, 1871.
Bryin Corn. de. Reisen over Moskovie, door Persie en Indie: verrijkt met driehondert kunstplaten... Alles door den auteur zeif groote naeukeurichkeit na't leven afgetekent Amsterdam, 1714.
Burgh C. Verbaal van de gezantscharpsreis van Albert Coenraadsz. Burgh en zijn zoon Coenraad Burgh naar Moscovie 1647—1648. ARA 's-Gravanhage.
Busken Huet G. Catalogue des manuscrits neerlandais de la Bibliotheque Nationale par М. Gedeon Huet, archiviste-paleographe. Paris, 1886.
Carlisle Cb. H. Comte de. Le relation de trois ambassades de Mr. Ie Comte de Carlisle. Amsterdam, 1672.
Damsteegt B. G. Nieuwe spiegel der zeevaart. Nederlandse namen op zeekaarten uit de 16de en 17de eeuw. Amsterdam, 1942.
Danckaert J. Beschrijvinge van Moscovien ofte Ruslant. Amsterdam, 1615.
Dapper O. Asia, of naukeurige beschryving van het rijk des Grooten Mogols, en een groot gedeelte van Indien... Beneffens een volkome beschryving van geheel Persie, Georgie, Mengrelie en andere gebuurgewesten. Amsterdam, 1672.
Gebhard jr.J.F. Het leven van Mr. Nicolaas Comelisz Witsen. 1641—1717. 2 din.. Utrecht, 1881—1882.
Gerritsz H. Beschryvinghe van der Samoyeden Landt en Histoire du pays nomme Spitsberghe, uitgegeven door S. P. 1'Honore Naber. 's-Gravenhage, 1924.
Ghietele J. van. Tvoyage van Mher Joos van Ghistele...' in den Landen van Schavonien, Griecken, Turckien,-Candien, Rhodes en Cypes... Gent, 1557.
Goeteeris A. Joumael der legatie, ghedaen in de jaren 1615 ende 1616 by Reynhout van Brederode, Dirck Bas en Aelbrecht Joachimi. 's-Gravenhage, 1619.
Goldberg P. S. Karaite liturgy and its relation to Syngoguea worship. Manchester, 1957.
Guagnino A. Sannatiae Europeae descriptio, quae regnum Poloniae, Lilauaniam, Samogitiam, Russiam, Mossoviam, Pmssiam, Pomeraniam, Livoniam, et Moschoviae, Tartariaeque partem complectitur. Spirae 1581.
Hart G. Nicolaas Witsen en zijn voorouders // Oud Holland. 1952. P. 74-97.
Hedendaegsche historie of Tegenwoc'dige Staat van alle volkeren. 43 din. Amsterdam, 1729—1803.
Herberateia S. Rerum Moscovitic rum commentarii Sigismundi Liberi Baronis in Herberstein. Basiliae, 1571.
Heringa J. De eer en hoogheid van de staat. Over de plaats der Vereinigde Nederlanden in het diplomatieke leven van de zeventiende eeuw. Groningen, 1961.
Horsey Sir Jerome. A relacion or memoriall abstracted owt of Sir Jerome Horsey his travells, imploiments, services and negociations, observed and written with his own hand // Russia at the close of the sixteenth century, edited by Edward A. Bond. London, 1856. XX. P. 153—266.
Jagus V. Zivot i rad Juria Krizanica. O tristogodisnjici njegova rodenja // Djela Jugoslavenske Academije znanosti i imjetnosti. Zagreb, 1917. Kri. XXVIII.
Keller J.W. Baron van. Brieven. ARA 's-Gravenhage. Archief St.-Gen., Lias Rusland nr. 6609.
Keuning J. Blaeu's Atlas // Imago Mundi. 1959. XIV. P. 74—89.
Keuning J. Jenkinson's map of Russia // Imago Mundi. 1956. ХШ. P. 172—175.
Keuning J. Nicolaas Witsen as a cartographer // Imago Mundi. 1954. XI. P. 95—110.
Kilburger j. Ph. Kurzer Unterricht von dem russischen Handel, wie selbiger mil aus-und eingehenden Waaren 1674 durch ganz Russland getrieben worden // Buschings Magazin fur die neue Historic und Geographic. Hamburg, 1769. III. S. 245—341.
Kilianus С. Etymologicum Teutonicae linguae. Ed. HI. Antverpiae ex off. Plantiniana apud J. Moretum. 1591.
Knuttel W. P. C. Catalogus van de Pamfletten-verzameling berustende in de Kon. Bibliotheek, met aanteekeningen en een register der schrijvers voorzien. 9 din. 's-Gravenhage, 1889—1916.
Lubienietz S. de. Theatrum cometicum. Amstelodamum, 1667.
Mahler E. Die russische Totenklage. Ihre rituelle und dichterische Deutung. Leipzig, 1935.
Massa I. Verbaal van een zending naar Moscovie door Isaac Massa. Exhibitum 31 oct. 1617. Afschrift. ARA 's-Gravenhage. Verzameling-Van Citters (Aanw. 1876. XXI).
Michow H. Die aeltesten Karten von Russland // Mittheilungen der geographischen Gesellschaft in Hamburg 1882—1883. Hamburg, 1884—1885. S. 100—187.
Neugebauer S. Moscovia. Hos est, de orgine, situ, regionibus, moribus, religione, ac Republ. Moscoviae Commentarius auctore Salomone Neugebauero.
Olearius A. De Nieuwe Parsiaenz Reyse ofte een Oost-Indische voyage te lant, eerst int Hooghduyts beschreven door M. Adamy Oleary. Amsterdam, 1651.
Olearius A. Offt begehrte Beschreibung der newen Orientalischen Reise, so durch Gelegenheit einer Holsteinischer Legation an den Konig in Persen geschehen... Schleszwig, 1647.
Olearius A. Persiaensche Reyse uyt Holsteyn door Lijflandt, Moscovien, Tartarien in Persien. Amsterdam, 1651.
Olthuis H.J. De doopspraktijk der Gereformeerde Kerken in Nederland 1568—1816. Utrecht, 1908.
Petrejus de Eriesunda P. Historien und Bericht von dem Groszfiirsten-thumb Muschkow. Leipzig, 1620.
Relation curieuse de l'estat present de la Russie traduite d'un auteur anglois (Samuel Collins) que a este neuf ans a la cour du Grand Czar. Paris, 1659.
Rerum moscoviticarum auctores varii. Francoforti, 1600.
Ricbter W. M. Geschichte der Medecin in Russland. 3 tie. Moskau, 1813—1817:
Sauvage J. Memoire du voiage en Russie, fait en 1586, suivi de 1'expedition de Fr. Drake en Amerique a la meme epoque. Publie par Louis Lacour. Paris, 1855.
Scheltema J. Rusland en de Nederlanden beschouwd in derzelver wederkeerige betrekkingen. 4 din. Amsterdam, 1817—1819.
Scheltema P. Nicolaas Witsen, eene autobiographic met verklarende aanteekeningen, uitgeven door P. Scheltema // Aemstel's Oudheid of Gedenkwaardigheden van Amsterdam door Dr. P. Scheltema. Amsterdam, 1872. VI.
Struijs J.J. Drie aanmerkelijke en seer rampspoedige reyzen door Italien, Griekenlandt, Lijflandt, Moscovien Tartarijen, Meden, Persien. Amsterdam, 1676.
Uhlenbeck C. C. Verslag aangaande een onderzoek in de archieven van Rusland ten bate der Nederlandische geschiedenis. 's-Gravenhage, 1891.
Witsen N. Aeloude en Hedendaegsche Scheepsbouw en bestier: Waer in mijt loopighwert verhandelt, de wijze van Scheeps-rimmeren, by grieven en Romeynen... Amsterdam, 1671.
Witsen N. Noord en Oost Tartarie, ofte bondigh ontwerp van eenige dier landen en volken, zo als voormaels bekent zyn geweest... Amsterdam, 1692.

Автор: varent на 05:57
Ярлыки: