Темы

C Cеквенирование E E1b1b G I I1 I2 J J1 J2 N N1c Q R1a R1b Y-ДНК Австролоиды Альпийский тип Америнды Англия Антропологическая реконструкция Антропоэстетика Арабы Арменоиды Армия Руси Археология Аудио Аутосомы Африканцы Бактерии Балканы Венгрия Вера Видео Вирусы Вьетнам Гаплогруппы Генетика человека Генетические классификации Геногеография Германцы Гормоны Графики Греция Группы крови ДНК Деградация Демография в России Дерматоглифика Динарская раса Дравиды Древние цивилизации Европа Европейская антропология Европейский генофонд ЖЗЛ Живопись Животные Звёзды кино Здоровье Знаменитости Зодчество Иберия Индия Индоарийцы Интеръер Иран Ирландия Испания Исскуство История Италия Кавказ Канада Карты Кельты Китай Корея Криминал Культура Руси Латинская Америка Летописание Лингвистика Миграция Мимикрия Мифология Модели Монголоидная раса Монголы Мт-ДНК Музыка для души Мутация Народные обычаи и традиции Народонаселение Народы России Наши Города Негроидная раса Немцы Нордиды Одежда на Руси Ориентальная раса Основы Антропологии Основы ДНК-генеалогии и популяционной генетики Остбалты Переднеазиатская раса Пигментация Политика Польша Понтиды Прибалтика Природа Происхождение человека Психология РАСОЛОГИЯ РНК Разное Русская Антропология Русская антропоэстетика Русская генетика Русские поэты и писатели Русский генофонд Русь США Семиты Скандинавы Скифы и Сарматы Славяне Славянская генетика Среднеазиаты Средниземноморская раса Схемы Тохары Тураниды Туризм Тюрки Тюрская антропогенетика Укрология Уралоидный тип Филиппины Фильм Финляндия Фото Франция Храмы Хромосомы Художники России Цыгане Чехия Чухонцы Шотландия Эстетика Этнография Этнопсихология Юмор Япония генетика интеллект научные открытия неандерталeц

Поиск по этому блогу

вторник, 4 октября 2016 г.

ГЕЙДЕНШТЕЙН, РЕЙНГОЛЬД Записки о Московской войне. Часть1

ГЕЙДЕНШТЕЙН, РЕЙНГОЛЬД
 Записки о Московской войне
Предисловие
Книга I
Книга II
Книга III
Книга IV
Книга V
Книга VI
Деяния польские по смерти Сигизмунда
Текст

РЕЙНГОЛЬД ГЕЙДЕНШТЕЙН

ЗАПИСКИ О МОСКОВСКОЙ ВОЙНЕ

(1578-1582)
REGII DE BELLO MOSCOVITICO QUOD STEPHANUS REX POLONIAE GESSIT COMMENTARIORUM LIBRI VI
ПРЕДИСЛОВИЕ

Написанное по латыни и теперь издаваемое в переводе на русский язык сочинение польского автора «Записки о Московской войне», если смотреть на его содержание с русской точки зрения, обнимает последний период веденной царем Иваном Васильевичем Грозным борьбы с Польшею за обладание Ливониею, период, начавшийся после вступления на польский престол Стефана Батория и закончившийся перемирием в Киверовой горе или иначе в Запольском Яме. Сочинение это уже потому замечательно и важно, что оно появилось вскоре после окончания войны и почти современно самым событиям. Оно принадлежало Рейнгольду Гейденштейну, который был тогда еще малоизвестным писателем, а после прославился целым рядом исторических трудов, составляющих украшение польской историографии.
Об этих позднейших трудах Гейденштейна мы не имеем нужды говорить здесь; равным образом и о самом авторе мы можем ограничиться только теми сведениями, которые относятся к первоначальной его литературной деятельности и, могут способствовать правильной оценке значения его [II] наиболее важного для русской истории и наиболее раннего произведения 1.
Род Гейденштейнов, как показывает самое наименование, был немецкого происхождения. Говорят, что этот род выселился в Польшу при Казимире IV и происходил из Франконии, что права польского шляхетства (собственно индигенат) он получил только от Стефана Батория в 1585 году в лице нашего автора; но эти подробности довольно сомнительны 2. Не в собственной Польше находились родовые владения Гейденштейнов, а в той части Пруссии, которая входила прежде в состав владений Тевтонского ордена и с тех пор заключала в себе значительную примесь немецкого населения, и которая потом по Торунскому [III] миру (1466 г.) сделалась непосредственным владением польской короны. Отец Рейнгольда Бернард жил в западной Пруссии и владел селом Солец или Соленчин (Solescium) около города Гданска (Данцига), откуда и происходит прозвание Солецкий (Solescius), усвояемое также его сыну. Рейнгольд Гейденштейн родился приблизительно около 1556 года 3; по матери он уже состоял в родстве с чисто польскими фамилиями и с детства был воспитан в духе строгого католичества 4; жена его тоже была чистокровная полька (из фамилии Конарских). Есть известия, что Рейнгольд Гейденштейн путешествовал и учился в Германии, Франции, даже в Италии, что, конечно, не было необычным в то время ни для Польши (пример Замойского, учившегося в Падуанском университете), ни для Пруссии: оттуда он вынес то гуманистическое образование, которым отличался, и которое заключалось главным образом в искусстве хорошо владеть латинским стилем. После возвращения из-за границы он [IV] с начала поступил секретарем к герцогу Прусскому, вассалу Польши, Альбрехту Фридриху, но оставался при нем не долго. Неизвестно, как и почему, Гейденштейн обратил на себя внимание знаменитого и образованного польского государственного деятеля, Яна Замойского. Замойский рекомендовал его королю Стефану Баторию 5. В 1582 году Гейденштейн уже был, по видимому, на службе короля; тотчас по заключении Запольского перемирия, в виду опасностей и затруднений со стороны Швеции, заявлявшей соперничествующия притязания на Ливонию, Баторий хотел заручиться содействием Прусского герцога и для переговоров по этому делу отправил к нему Гейденштейна, как мы узнаем из шестой книги Комментариев о Московской войне 6. В первом своем литературном опыте, относящемся к следующему, 1583 году, Гейденштейн уже прямо придает себе титул королевского секретаря (см. ниже стр. VI). Видно, что он вообще считался особенно пригодным для сношений с вассальною Пруссией: после первой своей поездки к герцогу, в том же самом 1582 году он снова туда [V] ездил по другому делу, именно для примирения правителя Пруссии с его собственными подданными, после того, как они принесли жалобу и протест против нарушения своих прав верховному сюзерену, Польскому королю 7; а за тем известно, что Гейденштейн и позднее бывал туда посылан; он участвовал наконец в составлении или точнее в исправлении земского судебного уложения собственно для королевской (то есть западной) Пруссии, непосредственно подчиненной польской короне; но это относится уже к 1598 году 8. Нужно сверх того заметить, что отношения к Замойскому нисколько не были прерваны поступлением Гейденштейна на королевскую службу; напротив, Гейденштейн всегда оставался близок к Замойскому; во первых потому, что служил под его начальством — Замойскому по званию канцлера были подчинены все служащие в королевской канцелярии, во вторых потому, что состоял членом кружка ученых, которыми любил себя окружать Замойский, и к которым, кроме его, принадлежали Цеклинский, Пискоржевский, Давид Гильхен, доктор Левель и др. 9. [VI]
Первое произведение Гейденштейна написано было по поводу брака его патрона, Яна Замойского, с племянницей короля Стефана, Гризельдой, дочерью Христофора, князя Седмиградского; оно появилось в форме письма к маркграфу Бранденбургскому и герцогу Прусскому Георгу Фридриху и напечатано было в Кракове в 1583 году 10.
За тем точно также в Кракове вышли Комментарии или записки о Московской войне, помеченные 1584 годом. В переписке известного и в свое время даже знаменитого гуманиста Бруто, происходившего из Италии, но проживавшего больше на севере и между прочим при дворе Стефана Батория, в качестве историографа Венгрии, королевского секретаря и пенсионера, находится относительно времени печатания этой книги такое известие, которое на первый взгляд кажется трудным примирить с стоящею на заглавном листе датою. В июле 1585 года, отправляя письмо из Кракова в Вену, к придворному медику и ученому гуманисту, Кратону, Бруто прибавил в конце его приписку, в которой сообщал о прибытии в Краков Гейденштейна с тою целию, чтобы уговориться с типографщиком относительно печатания Комментариев о Московской войне 11. И так летом 1585 года Гейденштейн [VII] только собирается приступить к изданию своего сочинения, а судя по заглавному листу, оно было отпечатано еще в предыдущем году. Для соглашения двух дат обыкновенно принимают, что в 1585 году речь шла уже о втором издании Комментариев. Предположение во всех отношениях мало вероятное; никаких следов мнимого второго краковского издания не существует, и при всех рассуждениях, вскоре возникших по поводу книги Гейденштейна в польской публике, именно на съезде 1587 года, имеется в виду только одно первоначальное издание, без всякого намека на существование второго. Гораздо проще было бы предположить, что дата 1584 года поставлена была на манускрипте Гейденштейна, служившем, в качестве оригинала при печатании, что она означала только год, когда сочинение было окончено автором и приготовлено для печати; но этому предположению противоречит то обстоятельство, что таже самая дата повторена и на последнем печатном листе книги очевидно от лица типографщика (Сгасоviae in officina Typographiae Lazari Anno Domini, 1584). Приходится думать, что в издании добавочных писем Бруто допущена была ошибка или простая опечатка в означении года, выставленного им в конце письма и впереди приписки: следовало читать не XXCV (не 1585), a XXCIV (1584). [VIII]
При первом издании, теперь сделавшемся весьма редким, сочинение Гейденштейна сопровождалось предисловием, которое в новейших не повторяется. В этом предисловии, которое в тоже время служит и посвящением, автор обращается к князю Трансильванскому, Сигизмунду Баторию, племяннику короля Стефана, и говорит прежде всего о великой важности и пользе исторических сочинений, а также об их трудности. Впрочем, существует два рода исторических сочинений, и автор хочет писать не историю в собственном и высшем значении этого слова, а только комментарии. Различие между сими двумя родами такое, что комментарии имеют как бы служебное значение по отношению к настоящей истории; в них поветствуется о событиях просто и без всяких украшений, о которых обязан думать историк; кто пишет комментарии, тот не имеет нужды заботиться об ораторских приемах и о соблюдении правил красноречия, а только обязан как можно правдивее передать то, что случилось; совершенно иные требования с точки зрения внешней формы и обработки могут быть предъявлены настоящему историку. Однако, и комментарии имеют свои требования по отношению к изложению; главное требование от них — простота, но простота, соединенная с чистотою речи и своего рода изяществом изложения. Недосягаемый образец в этом роде представляют комментарии Цесаря. Если кому покажется, что автор не удовлетворил означенным сейчас требованиям, тот пусть обратит внимание на то, в какое короткое время он написал свое сочинение и среди какой неудобной обстановки он должен был работать; [IX] он писал свое сочинение, занятый делами при дворе, который почти не имел постоянной резиденции, но всегда почти находился в пути или в сборах в путь 12. На ряду с военными делами в Комментариях излагаются и гражданския; ибо они были тесно связаны с военными — как по времени, так и по самому своему существу; неудобно было бы разделять то, что на деле было связано. Первое и важнейшее достоинство всякого исторического произведения есть, конечно, правдивость, уважение к истине. Гейденштейн уверяет нас, что он свято соблюдал это само собою разумеющееся требование. За правдивость его повествования ручается самое его отношение к предмету сочинения. Он пишет не о каких-либо происшествиях, далеких от памяти современников, при чем ошибки и даже прямой вымысл могли бы не встретить противоречия со стороны людей помнящих: «я издаю то, что должно сделаться известным для лиц, принимавших участие в событиях, пишу для того, чтобы ознакомить с событиями минувшей войны лиц, остававшихся вдали от них, на основании свидетельства мужей, которые давали направление событиям и которые до сих пор живы и находятся на лицо 13. Положение мое было такое, [X] что с одной стороны я легко мог собирать сведения от многих, лично принимавших участие в делах, а с другой стороны я не мог ни в чем отступать от истины, связанный сознанием, что о том же знают столь многия лица 14.... К этому нужно прибавить, что, благодаря месту, которое занимаю, я имел полную возможность пользоваться оффицальными документами, которыми засвидетельствована большая часть фактов, заключающихся в этих книгах» 15. В конце предисловия, снова обращаясь к Сигизмунду, Гейденштейн объясняет, почему именно ему посвящается это сочинение. Основания заключаются в том, что часть славы, приобретенной королем в минувшей войне, как бы по праву наследства принадлежит его родственнику, и в том, что сам Сигизмунд подает надежды, что он способен пойдти по стопам дяди и также совершить славные дела.
Не останавливаясь пока на разъяснении общих показаний Гейденштейна об его источниках, мы можем уже теперь извлечь из его слов одно не лишенное важности заключение. Гейденштейн ссылается только на документы и на сообщения живых свидетелей, [XI] участвовавших в делах, и совсем не упоминает о каких-либо личных наблюдениях; ясное дело, что сам он не участвовал ни в одном из трех походов Стефана Батория в пределы Московского государства не был очевидцем ни взятия Полоцка (1579), ни осады Великих Лук (1580), ни Псковской осады (1581). На это потом прямо указывали его недоброжелатели, его политические враги, о которых речь будет ниже 16. «Гейденштейн не видал ни Москвы, ни Московской войны», говорится в одном современном сочинении, отражающем неблагоприятные толки против нашего автора. И так, если Карамзин, описывая взятие Полоцка и ссылаясь при этом на Гейденштейна, называет его очевидцем 17, то он допустил тут маленькую неточность, весьма, конечно, извинительную. Что же касается слов самого Гейденштейна о том, что он постоянно должен был следовать за королевским двором, по неволе отрываясь от своей работы, то они должны быть относимы ко времени после окончания войны. Не ранее 1582 года он мог приняться за составление своих записок, а если припомним, что в этом году он два раза ездил в Пруссию, то еще вернее срок этот должен быть перенесен на 1583 год. Впрочем еще у современников существовало такое мнение, что труд, выпавший на долю Гейденштейна, если и не был очень легкий, то был для него весьма облегчен его вдохновителями. Гейденштейн в предисловии ссылается на сообщения очевидцев, принимавших в делах [XII] непосредственное и направляющее участие; он никого не называет по имени, но очень естественно думать, что главным его руководителем был его ближайший начальник и его всегдашний патрон, сам Ян Замойский, правая рука Стефана Батория во время Московской войны, с саном канцлера соединявший звание главнокомандующего (гетмана), и после удаления Батория самостоятельно распоряжавшийся Псковскою осадой. Еще в 1587 году высказывалось мнение, что собственно автором Комментариев был не Гейденштейн, а Замойский; другие более сведущие и осторожные утверждали, что история о войне Московской была пересмотрена и где нужно исправлена не только канцлером, но и самим королем. Удивительно, что никакого прямого намека на такое высокое сотрудничество нет в предисловии; тем не менее оно должно быть признано за факт весьма достоверный. Все это разъяснилось по случаю гонения, которое было воздвигнуто на произведение Гейденштейна тотчас после кончины короля Стефана.
Когда Стефан Баторий умер (12 декабря 1586 г.) и наступило новое безкоролевье, в Польше поднялось сильное брожение, загорелась борьба между двумя партиями; оне и раньше существовали, так как всегда было много недовольных политикою Батория и влиянием Замойского, а теперь вопрос о замещении трона должен был обострить отношения и глухую борьбу превратить в открытую. Партия покойного короля, с Яном Замойским во главе, примкнула к Шведскому королевичу Сигизмунду, отпрыску старых Ягеллонов, так как избрание его представляло больше видов на успех и обещало известные выгоды. Вожаками другой [XIII] партии были Зборовские; ими руководила не какая либо политическая мысль, а только ненависть и оппозиция Замойскому, с которым у них были личные и весьма крупные счеты; они выставили кандидатуру Австрийского эрцгерцога, отчасти вопреки прежним своим стремлениям. В первых числах февраля 1587 года собрался конвокационный съезд в Варшаве, созванный примасом королевства. Сюда явились почти исключительно одни только приверженцы Зборовских, а также все недовольные прежним правлением или завидовавшие положению и значению Замойского. Приверженцев последнего было на этом сейме не много, да и сам он отсутствовал; по этому враждебная ему партия могла дать полный простор выражению накопившейся ненависти и неудовольствия: среди громкого шума, брани и бряцания оружием она стала требовать, чтобы привлечь Замойского к ответственности за все, что происходило в прошлое царствование. Между прочим поднят был вопрос и о недавно появившемся сочинении Гейденштейна, внесены были предложения о полном уничтожении и совершенном истреблении этого произведения: оно было ненавистно преобладающей на съезде партии, с одной стороны, как прославление прошлого царствования и в особенности идей и деятельности Замойского, а с другой, как заключающее в себе страницы, прямо оскорбительные для некоторых сторонников партии Зборовских. Обвиняли, впрочем, книгу не только за то, что было в ней, но также и за то, чего в ней не было, находили, на пример, что в ней не воздано надлежащей чести подвигам в Московскую войну одного знатного литовского магната [XIV] (именно Радзивила). Bсе рассуждения и постановления сейма были потом изложены в письме, которое адресовал к Замойскому примас королевства, архиепископ Гнезненский Карнковский, желая разыграть роль посредника и примирителя и выставляя условия возможного соглашения. В своем ответе Замойский между прочим остановился с некоторою подробностию и на том пункте, который касался Комментариев о Московской войне. Весь этот эпизод, равно как и содержание ответа Замойского, переданы как самим Гейденштейном — в позднейшем его труде «Польской истории двенадцать книг», куда вошли и Комментарии и продолжение их до 1602 года 18, так и в одном анонимном произведении (заглавие будет приведено ниже), посвященном времени междуцарствия после смерти Батория до утверждения на престол Сигизмунда III. Упоминается о нем и в изданных недавно дневниках конвокационного съезда 1587 года 19. Отсюда мы видим, что 12 февраля против истории о войне Московской говорил воевода Трокский, называя ее пасквилем, потому что в ней в ложном виде представлено отношение к войне народа литовского, да умалена честь и самого польского народа тем самым, что все приписано одному лицу; видим, что 28 февраля Чарнковский просил о разрешении преследовать автора «Московских дел» за личную обиду (albo mu wolno bulo contra scriptorem [XV] rerum Moscoviticarum de injuria), что за тем было рассуждение о Гейденштейне в заседании 9-го марта (стр. 54) и т. д.
Сам Гейденштейн говорит об опасности, угрожавшей его книге, и об ее защите Замойским довольно кратко. На съезде не решались ничего предпринять прямо против Замойского, но только выставили и предложили на общее одобрение условия соглашения, и в числе их шла речь именно об уничтожении Комментариев о Московской войне, а также книжки, которая вышла под именем Андрея Ржецицкого, королевского инстигатора (прокурора), и содержала обвинение против Христофора Зборовского 20. Что касается Комментариев, то они почти ничего не заключали в себе, касающегося дела Зборовских, и возбудили против себя ненависть преимущественно Чарнковского и еще одного литовского сенатора; эти люди отчасти негодовали за правду, которая о них была написана, отчасти за то, что им не воздано было похвал, которые были бы ложными 21. Намек на непоименованного члена литовской рады разъясняется вполне удовлетворительно у Оржельского, который также жил и писал в эту эпоху. Говоря об экспедиции Христофора [XVI] Радзивила, отправленного в 1581 году, при начале Псковской осады внутрь Московского государства к Старице и Ржеву, Оржельский выражает такое мнение, что будто бы Гейденштейн, впрочем отличный писатель, в своих Комментариях славу этого похода, неизвестно по какому побуждению, совсем оставил во мраке 22. На самом деле экспедиция вовсе не пройдена молчанием, напротив описана с достаточною подробностию, но только без всяких особых выражений удивления или прибавления похвальных эпитетов мужеству или же предприимчивости вождя (см. Записки Гейденштейна в предлагаемом переводе стр. 219 — 222). Возвращаемся к обвинениям конвокационного съезда и к передаче их у Гейденштейна. Он утверждает, что вышеозначенные условия подписаны были не всеми присутствующими, и что многие удалились, не дав на них своего согласия. Когда они тем не менее сообщены были Гнезненским архиепископом канцлеру, то Замойский дал на них письменный ответ, в котором о Комментариях было объяснено, с какою целию и в каком честном духе они были написаны и изданы 23; сверх того Замойский указывал на опасности для общественной свободы, если будут преследовать то, или другое сочинение, говорил, что [XVII] такой способ борьбы с книгами вовсе не пригоден, что чем больше их преследуют, тем больше находится охотников их читать 24; если кто полагает, что в книге содержится что либо несообразное с действительностию, то может это обличить в собственном произведении, написанном иначе, как это не стыдились делать величайшие государи или полководцы (imperatores): истина с одной стороны говорить уже сама за себя, а с другой — еще более разъясняется от столкновения с ложью, и насколько с каждым днем укрепляется правда, на столько - же ложь само собою рушится 25. О том, какое имели действие эти замечания, у Гейденштейна ничего не говорится, равно как из его слов не видно, чтобы кто-нибудь в самом деле перешел от слов к делу и принялся за истребление печатных экземпляров его произведения 26.
С большими подробностями вся эта история гонения на издаваемое теперь в русском переводе [XVIII] сочинение передается в анонимном сочинении другого современника, описавшого события 1586—1588 годов еще ранее Гейденштейна. Нужно думать, что оно принадлежало Варшевицкому 27.
По словам Варшевицкого вопрос о книге Гейденштейна подняли литовцы при чем, однако, он не объясняет, почему именно они взяли на себя в этом деле почин, и ничего не говорит о неудовольствиях Радзивила. Литовцы желали, чтобы на основании публичного авторитета, принадлежащего съезду, было издано постановление об уничтожении сочинения Рейнгольда Гейденштейна о (Московской) войне, как произведении лживом, при чем некоторые высказывали мнение, что действительный автор сочинения есть сам канцлер: в самом деле, прибавляет от себя Варшевицкий, хорошо известно, что оно было внимательно пересмотрено и исправлено и королем и канцлером 28. В этих Комментариях Рейнгольда, продолжает объяснять [XIX] Варшевицкий, подвергался весьма тяжким обвинениям Чарнковский, хотя это совсем не относилось к обещаемому в заглавии предмету, то есть к Московским делам, и хотя Гейденштейн, никогда не видавший ни Московии, ни Московских войн, точно также не знал и Чарнковского — таким, как его описывает 29. Кратко изложив с своей точки зрения дело о Чарнковском, а затем указывая на последния страницы сочинения Гейденштейна, где о нем идет речь, Варшевицкий выражает еще более прямое сомнение в истинности несколько длинного повествования и решительно высказывается против его уместности. «Сам подрывает к себе доверие тот, кто без особенной нужды и без точного знания, но больше по пристрастию и притом нелепым образом предается разысканиям о вещах, находящихся вне связи с предметом повествования 30.
Из дальнейшего изложения о заседаниях съезда видно, что предложение литовцев было принято, решение об уничтожении произведений Ржецицкого и Гейденштейна было утверждено в публичном заседании съезда, правда, уже не имевшем обычного многолюдства.
Ответ Замойского на это постановление, сообщенное ему в письме примаса, передан Варшевицким с гораздо большею отчетливостию, чем у самого Гейденштейна, на первый взгляд ближе заинтересованного в [XX] этом деле, если бы только он не желал уклоняться от щекотливых вопросов о сотрудниках. «Требование об истреблении сочинений Ржецицкого и Гейденштейна — несправедливо: комментарии Гейденштейна служат свидетельством славных деяний, совершенных не только королем, но и Речью Посполитою; сам король не только видел их, но и поправлял; экземпляр с сделанными королем исправлениями находится в руках автора 31. И почему — это требуют уничтожения Комментариев, прежде чем они были подвергнуты проверке? Не следует - ли скорее допросить тех которые не только присутствовали при событиях, но и заправляли делами, и посмотреть, существуют ли в самом деле какия неверности в этих Комментариях? Иначе тщетны будут попытки затушить истину; напротив чем больше будут преследовать сочинение, тем больше будут содействовать его распространению. (Следуют примеры из классической древности: Анти-Катон Цесаря, Филиппики против Антония).
«Комментарии Рейнгольда разошлись не только внутри, но и вне королевства, они находятся в руках многих и даже очень многих ученых людей; если в них чего-либо не достает, следует это указать; не все сразу можно, как следует, увидеть и рассмотреть» 32. [XXI]
В последних словах как будто заключается намек на возможность новых исправленных изданий сочинения. Вероятно, в том же смысле нужно понимать и заключительную мысль письма, очень неясно и дурно выраженную Варшевицким «типографщик новым и последним изданием, без сомнения, отнимет цену у предшествовавших» 33. Нужно, де, желать не уничтожения книги, а того чтобы автор получил возможность сделать в ней исправления, необходимость которых ему будет доказана; когда появится новая исправленная редакция, она, конечно, вытеснит старую, так как никакой издатель не станет перепечатывать книгу в старом виде, раз признанном за неудовлетворительный. - Таким именно образом разъясняется смысл приведенных слов в полной редакции письма Замойского — (на польском языке), которою мы, однако, не считаем возможным пользоваться вследствие сомнений возникающих относительно ее подлинности 34. [XXII]
Новые издания книги Гейденштейна действительно появились и в очень скором времени, но только не в Кракове. Прежде всего Комментарии о Московской войне были перепечатаны в Базеле у Вальдкирха; на заглавном листе этого издания in 4°, экземпляр которого тоже находится в Императорской Публичной Библиотеке, стоит 1588-й год 35. Никаких исправлений оно в себе не заключает, да и перепечатано, вероятно, без ведома автора, так как в данное время обычай контрафакции [XXIII] был весьма распространен и особенно процветал в Базеле; права литературной собственности ограждались специальными привилегиями государей, но только в пределах известной страны и на определенный срок. Тоже самое следует думать и относительно кельнского издания Комментарий в виде приложения к сочинению Кромера, издания, относящегося к 1589-му году 36.
Во всяком случае повторяющияся одно за другим издания свидетельствуют о том внимании, с каким в тогдашней Европе, интересовавшейся, правда, и борьбою Стефана Батория с царем Московским, относились к сочинению Гейденштейна. По словам Замойского, оно обращалось в руках самых ученых людей тогдашнего времени. Что эти слова были сказаны канцлером Батория не без основания, в этом мы убеждаемся из переписки современных корифеев науки и вместе публицистики. Приписка в письме Бруто, обещавшего пересдать книгу тотчас по отпечатании в Вену, нам известна.
Знаменитый ученик Меланхтона, профессор университета в Ростоке, со вниманием следивший за политическими и церковными делами Европы, Давид Кохгофф больше известный под именем Хитрея (Chytraeus), приветствовал автора Комментариев о Московской войне весьма лестным письмом. "Я, - так говорится в нем — прочитал записки о войне храброго и мудрого короля Стефана против Московского тирана с великим [XXIV] удовольствием и пользою для себя, удивляюсь политическому смыслу и здравому суждению автора, правильности выражения, ясности, изяществу и чистоте речи» 37. Не имев до тех пор никакого знакомства и никаких сношений с Гейденштейном, Хитрей решился ему писать, и желая ответа, посылает в подарок новое отдельное издание собственного сочинения «Вандалия», в котором идет речь тоже о севере 38. Труд Гейденштейна не остался безызвестным и для знаменитого французского историка Де-Ту (de Thou, Thuanus), который отзывается о нем в следующих выражениях: «Книги о Московской войне, обращающияся с именем Рейнольда Гейденштейна, королевского секретаря, изложенные, если я не ошибаюсь в своем суждении, с большим изяществом и точностию, написаны либо [XXV] самим Замойским, либо каким-либо другим лицом, опытным в латинском стиле, под диктовку самого Замойского, или же на основании сообщенных им его собственных записок 39.—Таким образом прославленный автор «Истории своего времени» (1553 - 1617) относительно самостоятельности Гейденштейна разделял взгляд некоторой части польских его современников. — Заключение выведено им, повидимому, из близкого знакомства с Комментариями и, конечно, не лишено основательности. Обращают на себя внимание похвалы литературным достоинствам книги Гейденштейна, ее изложению и языку. Похвалы эти, хотя оне отчасти и повторяются новейшими писателями, могут быть приняты только с большими ограничениями 40. Правда, что в Комментариях заметно старание о хорошей внешней форме, есть стремление к группировке фактов, к некоторому объединению однородного содержания, к последовательному излoжeнию мотивов действующих лиц, что достигается посредством сжатого изложения произнесенных ими речей и соединения нескольких речей в одну; документы, на которые автору приходится ссылаться весьма часто, приводятся не в подлинном сыром виде, и не в буквальных извлечениях, а в сжатом изложении [XXVI] их существенного содержания. Тем не менее остается в силе основная форма записок — то есть рассказа о событях шаг за шагом, с соблюдением хронологического порядка, и неудобства этого способа повествования сказываются по местам в бессвязном нагромождении фактов, в внезапных переходах от Пруссии в Крым и обратно при перечислении разного рода дел посольских и сеймовых. Что касается собственно языка, которым пишет Гейденштейн, то, конечно, латынь его никак не может быть признана изящною или даже просто хорошею. Старание подражать «недосягаемому» образцу, то есть Комментариям Юлия Цесаря, очень заметно; но именно это самое придает речи какой-то школьный искусственный характер. Все эти длинные периоды, непременно начинающиеся придаточными предложениями с союзом quum, и вмещающие в себе один или несколько ablativi absoluti, и если возможно accusat. cum infinit., составлены довольно механически, так что при переводе почти всегда безопасно можно начинать не задумываясь опущением союза, с тем чтобы превратить придаточное предложение в самостоятельное. Школьную латинскую грамматику Гейденштейн несомненно знал, привычку строить латинския фразы ловко и скоро он имел, но пишет он по латыни все-таки довольно тяжело, свободы и плавности в его слоге совсем нет, фразеология довольно скудная и однообразная. Правда, что некоторые современники Гейденштейна в Польше писали еще хуже, но настоящие гуманисты, превосходили его безконечно, хотя бы тот же самый Бруто, прославлявший в своих письмах Стефана Батория. [XXVII]
В этом отношении, пожалуй, можно было бы пожалеть о том, что итальянский гуманист, занятый своею венгерскою историей, предпринятою по желанию короля Стефана, не нашел времени и досуга — исполнить другое свое намерение, о котором заявлял в поздравительном послании к Баторию после второго московского похода - прославить современные подвиги своего мецената и героя 41.
Но с точки зрения исторической достоверности потеря, конечно, небольшая. Талантливые гуманисты умели льстить еще лучше, чем посредственные латинисты. Возвращаясь к оценке этой стороны в сочинении Гейденштейна, мы можем ограничиться несколькими краткими замечаниями, так как входить в подробности не наше дело, а будущего специального историка, войн за Ливонию. Нельзя, конечно, удовольствоваться общими заверениями Гейденштейна, что он мог знать истину и не желал отступать от нее в своем изложении, равно как нет причины и заподозривать искренность таких заявлений. Впечатление, производимое фактами даже на очевидцев, бывает не одинаковоу здесь многое зависит от субъективного настроения, от личного предрасположения, от характера и темперамента данной личности, и очень много от ее общественного положения. В этом отношении нужно иметь в видо следующия данные, которые выяснились из предыдущего изложения. Уже вследствие своего полунемецкого происхождения, Гейденштейн был отчасти чужд собственно польскому магнатскому и шляхетскому обществу, [XXVIII] польским национальным увлечениям и страстям: он мог относиться с известною холодностию и объективностию к соперничеству и вражде, которые все-таки существовали между различными составными частями польско - литовского государства. Во время походов Батория, как мы знаем из других источников, довольно резко и раздражительно обнаруживался антагонизм между разными народными группами, входившими в состав ополчения короля Стефана, обнаруживались соперничество и неприязнь между поляками и литовцами, и особенно нерасположение и прямая вражда тех и других к мадьярам, приведенным Баторием с родины. Не разделяя таких чувств уже по своему происхождению, Гейденштейн еще менее мог отдаваться им по своему положению, как чиновник так сказать дипломатического ведомства и как оффициальный историк, ибо и король и Замойский не имели интереса возбуждать и распалять эти страсти. Нельзя сказать, чтобы Гейденштейн совсем не касался означенного щекотливого пункта. Он замечает (стр. 56 русского перевода), что король опасался племенного соперничества, он упоминает о ссорах между поляками и венграми (стр. 72 и стр. 86), в одном месте (стр. 78) он не умолчал о неодобрительной жестокости немецких солдат; но все это указано бережно и осторожно. То или другое настроение отмечается как факт, но писатель не желает показать, что он разделяет его, что он сочувствует той или другой стороне; он стоит либо выше, либо вне подобных увлечений. Не нужно, однако, совсем обольщаться таким наружным бесстрастием очень возможно, что тут, ради осторожности, затушеваны [XXIX] и прикрыты некоторые проявления неприятного для правительственных лиц племенного антагонизма, что самые факты, при которых обнаруживались эти антипатии или которые после были предлогом для взаимных укоризн и попреков, представлены в намеренно смягченном виде. Указания на то, что это действительно по местам встречается в Записках о Московской войне, будут сделаны ниже. Прибавим здесь, что безпристрастие Гейденштейна в известной степени простирается и на неприятеля, то есть на русских людей Московского государства. Делая их характеристику в начале своего сочинения (см. особенно стр. 31), Гейденштейн вовсе не отказывает им в добрых качествах и природных дарованиях, объясняя несимпатичные черты дурными влияниями и худыми привычками. Выносливость и стойкость, которую проявляли москвитяне во время войны с Баторием, также выставляются на вид польским историком. Конечно, и вдохновители Гейденштейна могли понимать, что унижать врага, с которым пришлось бороться и которого удалось победить, не значит возвышать значение и блеск своего торжества над ним. — Очень важное значение для определения тенденции записок о Московской войне имеют отношения автора к Замойскому. Мы видели, какия отсюда выводились заключения современниками его. С одной стороны утверждали, что Гейденштейн был как - бы подставным лицем, за которым скрывался действительный сочинитель—сам канцлер, а отчасти даже и король Стефан. Taкие слухи мы должны считать явным преувеличением. Справедливого в них разве только то, что в самом деле без помощи [XXX] материалов, сообщенных в том или другом виде Замойским, никак не могло быть частным и посторонним человеком или даже членом королевской канцелярии написано сочинение, так подробно и точно передающее речи Замойского на сейме, его советы королю, данные устно без посторонних свидетелей, его распоряжения в лагере. Одних дипломатических документов королевской канцелярии для этого было бы недостаточно, и сам Гейденштейн ссылается на сообщения ближайших участников в делах военных. Очень возможно, что Замойский просматривал и поправлял сочинение еще в рукописи, нельзя решительно отвергать такого же участия короля; но уже, конечно, ни тот, ни другой не могли взять на себя утомительной и в сущности мелочной для них работы сопоставления документов, извлечения из них существенного содержания и т. д... Это было делом Гейденштейна, который и после занимался совершенно такими же работами — уже совсем независимо от Замойского. Только то несомненно, что в сочинении не сказано ни одного слова которое не соответствовало бы видам Замойского, а вместе с тем и самого короля. В какой степени это повлияло на правдивость историка? Вопреки слишком раздражительным и резким обвинениям современников, принадлежавших к другой партии, мы должны прежде всего признать, что именно Замойский, не говоря о короле Стефане, был способен сообщить наиболее верные и точные сведения о действительном ходе военных дел, о намерениях и планах, которые давали им направление. Так или иначе Замойский, а не Радзивил был руководящим [XXXI] лицом — особенно во втором и третьем походе, и он является центральною фигурою в Комментариях не вопреки исторической истине. Какой смысл имели вопли недоброжелательных современников на сейме 1587 года, об этом можно судить по некоторым произведениям предшествующих годов, посвященным прославлению Радзивилов, писанным их клиентами в Литве — в роде Франциска Градовского 42. Превознося до небес своих героев, приписывая им даже небывалые подвиги, завоевание городов, которых не отыщешь ни на современных, ни на древних картах, они желают нам внушить, что именно Радзивилам польско-литовское государство было обязано своими успехами; если бы не движение Христофора Радзивила к Старице и Волге, напугавшее Грозного, то, пожалуй, война и не кончилась бы так благополучно — Запольским миром. Очень легко решить, на которой стороне находится беззастенчивое преувеличение. О странице в конце Записок о Московской войне, посвященной Чарнковскому, не зачем много рассуждать. Она, действительно, не относится к главному предмету сочинения, она могла быть выпущена без вреда для дела, но Гейденштейн с самого начала держался такого плана, чтобы на ряду с военными и политическими делами говорить и о внутренних домашних событиях. На Гейденштейна злились, что он в неблагоприятном свете представил, общее отношение литовцев к войне с Москвою; но если обратиться к показаниям других современников, [XXXII] хотя бы к дневнику Пиотровского (о нем см. ниже), то легко будет убедиться, что действительно походами своего короля всего более тяготились литовцы, что именно они постоянно надоедали требованиями скорейшего мира — конечно и потому, что от войны всего более страдали их экономические интересы и вообще их родина, истощаемая продолжительною борьбою с соседом. В сущности Гейденштейн здесь еще сгладил многое согласно с оффициальным характером своей задачи. — Все сказанное не исключает, однако, возможности, что верное в общем воззрение все-таки в частностях выразилось некоторыми погрешностями в смысле преувеличения и односторонности, в смысле исключительности и неравномерного признания заслуг второстепенных деятелей. Нельзя поручиться и за то, что все сообщения руководящих лиц, разумея тут и самого Замойского, на сколько речь идет о позднейших хотя бы на несколько лет устных сообщениях, отличались совершенною точностию и не были окрашены субъективною неизбежною примесью. Но такого рода мелкия извращения и недостатки могут быть открыты только путем тщательного изучения подробностей при помощи вновь издаваемых документальных источников, и в особенности долго остававшихся под спудом, но немалочисленных современных польских дневников. Следует пожалеть, что собственно русские источники, которые бы представляли ход дел с московской точки зрения, почти совсем отсутствуют за первые два года Баториевой войны. Сказание о Псковской осаде 43 в высшей степени любопытно [XXXIII] по своему основному духу и тону; проникнутое религиозным одушевлением и крепкою верою в непосредственное действие Божественной силы в пользу православных людей против иноверцев, оно представляет такой же выразительный резкий контраст с произведением польским, какой бы мог получиться при сопоставлении средневекового жития, наполненного чудесами, с комментариями Юлия Цезаря о Галльской войне; имеем в виду образцы обоюдного подражания. Тем не менее повесть о прихождении короля Стефана на Псков не только дает нам понять и почувствовать общую причину стойкости и твердости русского сопротивления, заключавшуюся именно в религиозном настроении, но и в подробностях может служить к исправлению и восполнению показаний, идущих с другой стороны. Так или иначе, она все-таки написана непосредственным свидетелем и очевидцем; помимо того, что внутри псковских стен можно было лучше знать, что здесь именно происходило, каждая отдельная фактическая черта самостоятельного русского источника, хотя бы она касалась и внешних по отношению к городским стенам явлений, может пригодиться для разрешения недоумений, возбуждаемых пpoтивopечиями польских свидетелей, то есть, другими словами - при критике Гейденштейна. Некоторые указания такого рода сделаны ниже. Вообще дельный и трезвый труд Гейденштейна о Московской войне, не смотря на недостатки [XXXIV] изложения и формы, на сдержанность и некоторую сухость тона, соответствующую его оффициальному происхождению, в конце концев отличался такими большими достоинствами, что с ним не могли выдержать соперничества другия польския произведения, касавшияся того же предмета и появившияся еще при его жизни — ни хроника Стрыйковского, на сколько дело касалось ее последней части, ни сочинение Соликовского или даже писанная на польском языке Хроника света Мартина Бельского продолженная сыном. В новейшей польской исторической литературе наиболее подробным изложением царствования Стефана Батория и соответственного периода борьбы за Ливонию остается посмертный труд Альбертранди, выходивший несколько раз с различными дополнениями 44. Рассматривая его, мы видим, что автор в своем рассказе следует здесь исключительно за Гейденштейном и держится своего руководителя столь усердно, что вся его работа есть в сущности простой перевод латинского подлинника с легкими пропусками эпизодических второстепенных отделов летописного характера (об отправлении и приеме посольств и т. п.), с отступлениями, обусловливаемыми требованиями стиля или хорошего слога, одним словом — это есть сокращаемый по местам, близкий к подлиннику перифраз.
В настоящее время задача специального исследования по истории царствования Батория была бы совсем [XXXV] другая. Вследствие издания целого ряда документальных источников как для изучения дипломатических сношений, предшествовавших Московской войне и сопровождавших оную, так и для точнейшего ознакомления с ходом военных дел, теперь представляется возможность подвергнуть ближайшей критической проверке сочинение Рейнгольда Гейденштейна. Между этими изданиями первое место занимают русския публикации:
Тургенева «Historia Russiae Monumenta» (Акты исторические, относящиеся к России, извлеченные из иностранных архивов и библиотек 1 Т. I—II) и Supplementum (дополнения). С.-Петербург 1841—1842.
Погодина и Дубенского «Книга Посольская Метрики Великого Княжества Литовского» издана по поручению Императорского московского общества Истории и древностей (том второй 1843).
Проф. М. О. Кояловича Дневник последнего похода Стефана Батория на Poccию и дипломатическая переписка того времени (издано по поручению Императорской Академии Наук). С.-Петербург, 1867.
А также новейший том польских исторических актов, издаваемых Краковскою Академиею, именно XI том, составленный Игнатием Полковским и посвященный военным деяниям короля Стефана Батория 45. Весьма важны также публикации неутомимого Варшавского проф. А. И. Павинского, хотя для Московской войны оне уже не могли дать много нового, так как Литовская [XXXVI] метрика, главнейший резервуар подлинных актов, была уже исчерпана в двух томах Археографической коммисии; притом эти публикации захватывают главнейшим образом начальные годы правления Батория и останавливаются на первом годе Московской войны 46. Достопамятный эпизод папского вмешательства, вызванного просьбою о посредничестве со стороны Грозного, и участия в мирных переговорах Антония Поссевина, эпизод, которого Гейденштейн касается только вскользь и без особенной охоты, в последнее время разъяснен усердными исследованиями и публикациями иезуита Пирлинга, русского по месту своего рождения и образования 47. Не говорим о многоразличных других [XXXVII] изданиях более общего содержания, каковы Памятники Рачинского, прилагаемые при новых изданиях Альбертранди, Реляции апостольских нунциев, продолжение Церковных летописей Барония Тейнерово и т. д. В Актах Литовской метрики, изданных Археографическою коммисиею, заключаются те самые документы, которыми располагал Гейденштейн. Как он ими пользовался – всегда-ли точно и внимательно передавал их существенное содержание, об этом отчасти можно судить по сделанным нами примечаниям, сопровождающим русский перевод.
Мы не считали своею задачей дать полную систематическую проверку, что завело бы нас слишком далеко, но если из сделанных по местам кратких указаний достаточно выяснились необходимость и польза постоянного сопоставления сообщений Гейденштейна с подлинными актами, на которые он в своем предисловии ссылается, то наша цель уже достигнута; специальная и более детальная работа всецело принадлежит будущему исследователю данного периода. Прибавим, что, как сейчас окажется, существуют основания сомневаться, чтобы Гейденштейн всеми русскими документами пользовался в их первоначальном подлинном виде или даже в полном переводе на польский язык; иногда он, очевидно, предпочитал готовое латинское изложение их содержания, которое было доступно не только для него, но и для других его литературных современников. Польския сношения с Москвою входили собственно в компетенцию литовской рады и литовского канцлера, и первое знакомство с содержанием иных русских предложений получалось [XXXVIII] поляками чрез их посредство, — если при этом имели в виду и короля, то непременно на латинском языке, потому что Стефан Баторий не понимал польского. - Такого рода сообщения или resumes, по видимому, были в распоряжении Гейденштейна.
При изучении собственно военных дел изложение Гейденштейна, как уже указано, следует поверять показаниями свидетелей-очевидцев, оставивших нам свои дневники или диариуши: очень распространенная и любимая у тогдашних поляков литературная форма. Кроме дневника ксендза Пиотровского, относящегося к Псковской осаде и напечатанного профессором М. О. Кояловичем, теперь изданы еще два, посвященные второму году войны; о них мы скажем ниже 48. Далее следуют разного рода правительственные сообщения: королевские манифесты, в которых излагались причины и поводы войны с Московским царем, предписывались благодарственные молебствия по случаю одержанных успехов; королевския послания к чинам и сословиям, а также к провинциальным сеймикам, в которых, по поводу предлагаемых новых податей и сборов, указывались и довольно подробно описывались уже достигнутые утешительные результаты, а также и нужды будущего. Такого рода документы, вообще довольно обширные, [XXXIX] тогда же предавались публичности и печати; в отдельном, виде они составляют обыкновенно большую библиографическую редкость, но уже во времена Гейденштейна их можно было найти в исторических сборниках Пистория и Гваньини 49. Сюда относятся 1) Еdictum regium Svirense ad milites, ex quo causae susceptae in Magnum Moscoviae ducem belli cognoscentur. (Pistor. pag. 118 Rerum Polonic. tomi tres 1, 223).
На эдикт или манифест к войску, данный 12 июля 1579 года, объясняющий причины войны, ссылается и Гейденштейн (стр. 45, русского перевода).
2) Edictum regium de supplicationibus ob rem bene adversus Moschum gestam. Anno 1579 30 Augusti (Pistor. pag. 114.— Rerum Polonic. tomi tres 1, 214).
3) Rerum post captam Polociam contra Moschum gestarum narratio (Pistor. pag. 123 Rerum Polonic. 1, 288).
4) Edictum de supplicationibus, a serenissimo Rege Stephano Vuielicoluco ex Moschovia missum. Die 5 mensis Septembris Anno Domini 1580. (Pistor. pag. 126. Rerum Polonic. 1, 249).
5) Stephani Poloniae regis litterae ad ordines Regni Polonici, De rebus a se in bello adversus Moschos [XL] superiori aestate gestis. Anno 1580 Die 6 Septembr. ad VieIikolucum scriptae (Rerum. Polоnic 1, 357).
Такие манифесты и подобный им другия королевския грамоты к сословиям отдельных земель, встречающияся в новейших изданиях 50, содержат на столько подробное изложение по крайней мере главного хода событий, что давали хорошую и удобную руководящую нить для позднейшего дееписателя; ему оставалось вставить и развить подробности. Что Гейденштейн пользовался таким источником, едва-ли можно в том сомневаться, тем более что о некоторых документах этого разряда он упоминает в своем сочинении, как например о манифесте к войску, данном в Свире. Во втором эдикте - О молебстии по случаю взятия Полоцка — в начале излагаются соображения, побудившия начать войну именно походом на Полоцк, и Неринг (польск. стр. 63, 64; лат. pag. 83; 34) находил, что в изложении Гейденштейном тех же мотивов видны следы буквального заимствования из оффициального акта. Впрочем, мы думаем, что это едва-ли справедливо: в документе передан только результат совещаний, а у Гейденштейна сообщаются противоположные мнения, высказанные при обсуждении вопроса, с их мотивами; равным образом и рассказ об осаде Полоцка у Гейденштейна, конечно, гораздо подробнее; полного сходства фразеологии не встречается ни там, ни здесь. В отчете о военных действиях после взятия Полоцка подробно расказывается о взятии Сокола и [XLI] происшедшем при этом избиении защитников, почин которого приписывается немцам; у Гейденштейна (стр. 73, 74) в фактическом отношении — согласно, однако признаков буквального заимствования не заметно; у него есть и свои дополнения.
Кроме правительственных документов, современно с событиями появлялся неизбежный ряд похвальных речей и стихов, так называемых Панегириков - в прозе и героических поэм, писанных гекзаметром. Здесь не за чем перечислять эти произведения словоохотливой к льстивой латинской элоквенции и версификации, выходившия не только в Варшаве, Вильне, Ковно, но даже в Риме и Падуе; заслуживают внимания из речей - Панегирик Варшевицкого, содержащий обозрение первого и второго года войны Московской (Panegyricus ad Stephanum regem: Rerum Polonicar t. 1, 1 - 48) и его же поздравительная речь к королю Стефану по случаю заключения мира (Rerum Polonic. 1, 255; ср. Turgen. Histor Russ. Monum. 1, 374, 240-273); из стихотворных поэм - Московская Стефанеида Германа Прусса (Danielis Hermanni Borussi Stephaneis Moschovitica) в двух книгах вышедшая в Гданске (Данциг) в 1582 году и содержащая довольно подробный рассказ о первом и втором годе войны (в позднейшем издании прибавлено начало и Псковского похода). Но какого-либо прямого отношения к сочинению Гейденштейна эти произведения не представляют. Наконец нужно иметь в виду так называемые Ведомости, Zeitungen, то есть летучие листки и небольшия брошюры, выходившия преимущественно в Германии и касавшияся животрепещущих интересов [XLII] современности, к которым для немцев принадлежал и вопрос о судьбах Ливонии, а ради того и ход борьбы между Баторием и Московским тираном. Так как король Стефан при начале этой борьбы обращался к помощи и содействию князей немецких и отчасти пользовался их денежною помощью, так как он вербовал в Германии целые значительные отряды военных людей, то и он с своей стороны обращал внимание на современное общественное мнение Германии, образованию и выражению которого служила публицистика Ведомостей: мы их не называем газетами только потому, что оне еще не имели характера периодичности. Вследствие того в числе собственно так называемых "Польских ведомостей" (Polnische Zeitungen) были такия, что уже при первом знакомстве с ними возникает большое предположение об их происхождении в польском лагере среди ученых гуманистов, группировавшихся вокруг Замойского. Наша императорская публичная библиотека в своем отделе «Rossica» представляет наиболее полное собрание означенного рода листков, выходивших непосредственно в след за событиями, к которым они относились. Как они ни любопытны сами по себе, мы здесь не можем ими заниматься; а должны будем остановиться на двух только латинских брошюрах, посвященных событиям второго года войны, потому преимущественно, что одна из них прямо считалась то произведением Гейденштейна, то его источником. Но предварительно не лишним считаем указать одно обстоятельство, касающееся первого (Полоцкого) похода, до сих пор остававшееся незамеченным. Давно уже сделалась известною любопытная карта военних [XLIII] действий между русскими и поляками в 1579 году, изданная первоначально в Риме в следующем 1580 году с приложением планов отдельных, городов на отдельных листах (Полоцка, Туровли, Ситна, Козьяна, Красного, Суши и Сокола). Все это составлено было, как объяснено надписаниями, в самом лагере Пахоловичем, секретарем коронной канцелярии, и награвировано в Риме И. Баптистом Каваллери 51. При картах - сверху их - находится объяснительный текст на латинском языке, особенно подробный относительно Полоцка. И вот теперь оказывается, что объяснительный текст, помещенный на верху карты, а также на плане города Полоцка, представляет столь близкое родство с соответствующим описанием у Гейденштейна, что необходимо предположить заимствование - очевидно со стороны последнего, так как, римское издание вышло paнеe Комментариев. О степени сходства предоставляется судить по прилагаемому ниже под литерою А сопоставлению обоих текстов. Но при этом возникает вопрос, ужели Гейденштейн - историк до такой степени сознавал за собою скудость литературных средств, что стал бы прибегать к столь мелочным и нищенским [XLIV] заимствованиям из оглавлений к географическим картам Можно догадываться, что карта и планы явились не отдельно, а сопровождали цельное историческое повествование о походе 1579 года, по чему-либо до нас недошедшее или пока скрывающееся в неизвестности и что заимствования Гейденштейна не ограничивались однеми выписками географического содержания — предположение, получающее новую силу от обнародованной в сборнике профессора Павинского привиллегии короля Стефана, в силу которой составление всякого рода изображений и рисунков, относящихся к военным действиям Полоцкого похода было предоставлено одному лицу, а этим лицем не был ни Пахолович, ни Италианец Каваллери 52.
Что касается второго года войны, то именно здесь должны быть приняты во внимание те две подразумевавшияся печатные, в высшей степени интересные брошюры, вышедшия тотчас за окончанием похода и теперь сделавшиеся большою библиографическою редкостью. Первая из них появилась в 1581 году без означения места печати, равно как без имени автора. На заглавном выходном листе она имеет следующий титул: Historia rerum a Poloniae rege in Moscovia superiori anno fortiter et feliciter gestarum; а на начальном листе, вверху текста: Вгеvis narratiorerum a Regia M. Poloniae contra Moscum, Julio, Augusto, [XLV] Septembri et Octobri mensibus bello gestarum, Anno 1580. Сверх того в брошюре, как это и обозначено на заглавном листе, напечатаны сведения (narrationes), почерпнутые из письма, полученного в Январе 1581-го года из Константинополя, сведения, касающияся происходившей тогда турецко-персидской войны. Автором Краткого повествования прежде считали самого Гейденштейна, но таковое мнение опровергнуто Нерингом. Из самого рассказа анонимного автора мы видим, что он лично участвовал в походе, а Гейденштейн, как известно, не ходил на войну и оставался дома; далее - Гейденштейн ведет счет расстояний на римския мили в тысячу шагов, а безыменный автор имеет в виду польския мили (milliaria), из коих каждая, как оказывается по сравнению параллельных указаний, заключает в себе пять тысяч шагов. Сверх того нужно обратить внимание на следующее обстоятельство, которое Неринг упустил из виду. Вышеупомянутая турецкая статья - по крайней мере с внешней стороны - тесно связана с повествованием о Великолуцком походе короля Стефана; она начинается не с новой страницы, а на той самой странице, где кончается Краткое повествование, по средине ее. Автор константинопольского письма, из которого в брошюре сделано извлечение, в конце его назван по имени; там приведена его подпись: «Венцеслав Будович из Будовы». Wenceslaus Budowitz a Budowa. Само собою ясно, что Будович, находившийя в 1580-м году в Константинополе, никак не мог быть автором Краткого повествования о Великолуцком походе. [XLVI]
От чего-же, однако, сообщенные им сведения изданы за раз и вместе с польскою статьею? Объяснение заключается, вероятно, в личности издателя. По всем признакам брошюра, заключающая означенные две статьи, появилась в Германии и напечатана была Хитреем, тем знаменитым публицистом, о котором у нас речь была выше (стр. ХIII). Насколько дело касается второй части, это — несомненно, потому что о сношениях чеха Будовича, личности тоже весьма достопримечательной, с Хитреем существуют очень определенные известия, да и в самом письме 1581 года, приводимом в брошюре, находятся на эти сношения косвенные указания. Припомним, что Хитрей до присылки ему Гейденштейном Комментариев о Московской войне не имел с ним никаких сношений (см. на стр. XXIV); отсюда будет следовать, что он получил статью о польских делах, обнародованную им вместе с извлечениями из письма Будовича, не от Гейденштейна, а от кого-либо другого. При некотором знакомстве с перепискою Хитрея, можно отыскать другие следы, указывающие действительного автора краткого повествования. О делах польско-литовских сведения доставлялись Хитрею отчасти королевским секретарем (при Стефане Баторие) Тидеманом Гизе (Гизиус), частию известным протестантским пастором Одерборном, автором известного жизнеописания царя Иоанна Васильевича (Грозного). Именно последнего считаем мы автором занимающей нас реляции о походе 1580-го года, изданной Хитреем под названием Краткого повествования. Есть прямые указания, что Одерборн сопровожал Батория во время Полоцкого похода; он [XLVII] же написал после брошюру об осаде Пскова и об условиях мира, заключенного в Запольском яму. Последняя тоже была издана Хитреем, и что замечательно, она была напечатана—конечно, в Германии — совершенно тем же шрифтом, как и Краткое повествование.
Краткое повествование о походе 1580 года заслуживает внимания и само no себе, так как принадлежит хотя и не военному человеку, но за то очевидцу, сопровождавшему польскую армию или точнее немецкий наемный отряд при ней, а во вторых оно ставится и новыми исследователями в прямое отношение к Комментариям Гейденштейна. Неринг положительно утверждает, что Краткое поветствование, не принадлежа самому Гейденштейну, все-таки служило для него источником, что в Комментариях находятся очевидные следы прямых и буквальных отсюда заимствований. В доказательство этого приведены два примера, из коих один, впрочем, оказывается неудачным и основанным на простом недоразумении 53, за то второй, действительно, представляет несомненное и близкое родство между сопоставляемыми отрывками из [XLVIII] обоих сочинений. Мы с своей стороны можем привести, и ниже приводим, подобных случаев, указывающих на буквальное сходство между двумя рассказами, не один, а несколько, и тем не менее мы все-таки должны будем усумниться в прямом заимствовании Гейденштейном у анонима, или что тоже у Одерборна, этих буквально сходных мест. Дело в том, что Нерингу осталось неизвестным существование другой брошюры, тоже современной и тоже посвященной описанию похода 1580 года. В 1582 году некто Фламинио Нобили издал в Риме полученные им от знакомых польских духовных сановников различные оффициальные манифесты, касающиеся Полоцкого и Великолуцкого похода: Edictum regium Svirense, Edictum de supplicationibus и т. д., а вместе с ними анонимное частное повествование, озаглавленное Commentarius rerum a Stephano rege Poloniae in secunda expeditione adversus magnum Moscorum Ducem gestarum Ann. 1580. Сборник находится в Императорской Публичной Библиотеке в отделе Rossica. Для нас представляет интерес последняя пьеса, наиболее обширная. Происхождение ее до сих пор оставалось совершенно темным; но не далее как в прошлом году мадъярским ученым, графом Сабо (Szabo), посредством фототипии переиздана была еще более редкая отдельная брошюра, не находящаяся даже в С.-Петербургской библиотеке, с тем же самым (только более кратким) заглавием, но с обозначением места и года издания: Соmmentarius rerum a Stephano rege adversus magnum Moscorum Ducem gestarum, Anno 1580. Сlaudiopoli in Officina Relictae Casparis Helti. Anno 1581. [XLIX]
Сверх того в этом, очевидно, первоначальном издании брошюра сопровождается письмом автора, Павла Гиулана (Paulus Giulanus) к Вольфгангу Ковачевичу (Kouacciocio), Трансильванскому канцлеру. И так автор Комментария о военных действиях 1580 года, изданного первоначально в Седьмиградском Клаузенбурге, а за тем перепечатанного через год в Риме, был известный по своей ученой деятельности местный гуманист, принадлежавший к кружку вышеупомянутого Бруто; о прибытии Гиулана в лагерь при Полопке говорится в современном стихотворном описании подвигов Батория, в Стефанеиде Германа Прусса, при чем он называется питомцем муз и харит и любимцем короля Стефана, посвященным в его секреты. Гейденштейн, как увидим ниже, тоже упоминает о Гиулане при рассказе о взятии Великих Лук — во втором походе.
Читая рассказ Гиулана о военных действиях 1580 года, писанный под живым впечатлением событий, мы замечаем то поразительное обстоятельство, что в нескольких местах рассказ этот представляет буквальное сходство - во первых с текстом анонима (Одерборна), а во вторых и с текстом Гейденштейна. Еще точнее: те именно места, которые сходны в Кратком повествовании и в записках Гейденштейна, в тоже время буквально сходны у Гиулана и у анонима (Одерборна). Прилагаемое в конце (под литерою В) сопоставление всех трех текстов в данных местах наглядно убеждает в несомненном их родстве. Что - же из этого следует? Так как Гиулан и Одерборн (аноним) писали в одно и тоже время - один [L] в Трансильванию, другой в Германию Хитрею, то, очевидно, они не могли списывать друг у друга, а вероятно имели какой нибудь общий источник. В польском лагере заботились об общественном мнении тогдашней Европы, с этою именно целию привлекали сюда образованных литераторов и гуманистов; они распространяли чрез посредство своих знакомых публицистов и ученых в Германии и других странах реляции или Zeitungen, соответствовавшия нынешним корреспонденциям с театра войны, и конечно, так же как и ныне, этим корреспондентам в случае нужды делались подходящия сообщения оффициозного характера. То, что есть общего у Гиулана и анонима именно и представляет след таких сообщений, сделанных, разумеется, на общедоступном для всех образованных латинском языке. Теже самые сообщения были после и в руках Гейденштейна. Иначе никак нельзя было бы себе объяснить такое странное совпадение, что Гейденштейн угадал и догадался заимствовать у анонима (Одерборна) именно только такия места, какия раньше были заимствованы либо анонимом у Гиулана, либо Гиуланом у анонима. Сходные места относятся: 1) к московскому посольству, прибывшему в польский лагерь после взятия Велижа, при чем совершенно одинаково передается на латинском языке содержание царской грамоты, писанной, конечно, на русском и в этом подлинном виде могшей быть доступною — по крайней мере для Гейденштейна; 2) к описанию военного движения от Велижа, при чем в тождественных выражениях говорится не только о наведении моста через Двину и о новом [LI] моссковском посольстве, но также и о дальнейших затруднениях, представляемых лесами и болотами; 3) к описанию осадных действий и взятия крепости Усвят (русский перев. стр. 123).
Если пойдем дальше, то заметим, что между повествованием Гейденштейна и рассказом анонима (Одерборна) не только нет тождества, но даже являются существенные отличия. Описание осады и взятия Великих Лук в анонимной брошюре, изданной Хитреем, очень кратко, так что оно никак не могло служить источником для гораздо более обстоятельного повествования Гейденштейна (стр. 128—144). Нужно припомнить, что здесь все дело вел Замойский, и следовательно его приближенному едва - ли предстояла надобность в этом случае обращаться за сведениями к кому нибудь другому. 0 резне уже сдававшихся и даже сдавшихся защитников, произведенной венграми и поляками (по Гейденштейну начали мадьяры, пристали поляки), аноним (Одерборн) говорит вскользь и только останавливается на убийстве Воейкова, сообщая, что его умертвили на пути к венгерским шанцам встречные солдаты (fol. В в начале). Гораздо подробнее здесь Гиулан, писавший по личным наблюдениям; от Гейденштейна (стр. 140) мы узнаем, что Гиулан (= Павел Юлан, Julanus) был посылан в крепость с требованием безусловной сдачи на милость короля. Не удивительно, что и он почел нужным остановиться на постыдном факте, избиения людей, которые уже отказались от сопротивления и сдались победителю; но Гиулан поступает здесь несколько иначе, чем Гейденштейн: [LII] извинения он приводит не от себя, а повторяет то, что тогда на этот счет говорили некоторые авторитетные и серьезные люди (pag. 12) в польском лагере. От себя он замечает, что при резне все - таки действовали не без разбора, и щадили детей и жен. Указания на почин в этом гнусном деле мадьяр у Гиулана не находится, действуют вообще солдаты (milites).
С именами московских воевод, полоненных в Великих Луках, аноним (Одерборн) справился лучше, чем сам Гейденштейн. В Кратком повествовании: In his Palatini tres initio ante militarem caedem in castra traducti fuere: knias Fedor Iwanouicz Likow, knias Georgius Aksakkow, knias Michael Kassen. His omnibus summa cum potestate praefuerat Iwan Voieiko. У Гейденштейна (pag. 114); knesium Theodorum Obalenscium Lichovum cum summa authoritate, secundum cum Michaelem Chassinum et Oxachovum praefecerat... loannem Viechovum primarium cubiculi ministrum. — Очевидно, что написание анонима (Одерборна) гораздо ближе к русскому произношению. Гейденштейна особенно затруднял Воейков; написав в тексте Viechovum, он в поправках к своему краковскому изданию на конце книги предлагает читать Vieichovum (так, впрочем, и в тексте ниже. pag. 125).
В Кратком повествовании с особенною подробностию описана экспедиция против Торопца и взятие этого пункта, так что приходится предполагать личное участие в ней автора. Существуют признаки, указывающие на родство рассказа Гейденштейна с изложением [LIII] анонима, но ведет ли это родство свое начало от непосредственного пользования брошюрою со стороны Гейденштейна — решительно сказать нельзя, потому что, если в начале замечается буквальное сходство в выражениях, то ниже у Гейденштейна помянут (стр. 143 русск. пер.) Станислав Сабоцкий, совсем непоименованный в брошюре. Вместо пятнадцати миль или собственно 15 тысяч шагов, указываемых Гейденштейном (pag. 127 = 144 русск. пер.), как конечный путь преследования Русских Поляками за Торопцом, автор Краткого поветствования, как всегда в таких случаях, считает милями: ad tria milliaria ultra Toropeciam.
В поименовании воевод, плененных Поляками около Торопца, опять есть разница между Кратким повествованием и Комментариями Гейденштейна. В первом: Gregorius Offannassovicius Nasczokinus, Dementinus Ceremistinus. У Гейденштейна в тексте (pag. 127) здесь читается Demetrio Ceremissino, de quo supra dictum est, et loanne Nassokino Offanasi filio, но имя Димитрия при Черемисинове есть очевидная ошибка, потому что выше (pag. 114) Гейденштейн назвал его Dementium Ceremissam; a в поправках к 127 pag. заметил — lege: Damiano Ceremissino. У Гиулана (pag. 16): Dementinus Cerementinus et Gregоrius Naschiochinus.
Из указанного при русском переводе, примечания Карамзина видно, что и в имени Нащокина ошибался Гейденштейн, тогда как другие правильно называют его Григорием.
За экспедициею Збаражского к Торопцу в [LIV] анонимном Кратком повествовании прямо следует рассказ о походе к Смоленску Филона Кмиты. У Гейденштейна (pag. 128, русск. перев. стр. 144) ему посвящено несколько строк, не упомянуто даже об убитом русском воеводе Игнате Блудове, о котором говорится в анонимной брошюре - по поводу великолепно сделанной железной кольчуги и булавы, оставшихся после него в добычу врагам и отправленных в дар королю Стефану. В остальном Гейденштейн очень близко сходится с автором Краткого повествования; однако, нельзя с уверенностию сказать, что именно отсюда он выписал свою заметку. По видимому, в основе лежит краткое оффициальное сообщение, к которому один ничего не прибавил, так как тут не было Замойского, а другой узнал об интересной присылке королю и нашел не лишним и это сообщить. - У Гиулана о Кмите ничего не сказано.
Замечательно и несколько странно близкое сходство Краткого повествования и Комментариев Гейденштейна в рассказе о московском посланце под Невлем и в передаче содержания грамоты царя Иоанна, им привезенной. В примечании на стр. 148 русского перевода уже указано некоторое искажение, допущенное Гейденштейном против подлинных слов документа, который, казалось бы, как и все другие подобные, должен был находиться у него в руках. На сей раз, однако, мы принуждены сделать такое предположение, что секретарь королевской канцелярии не дал себе труда внимательно изучить длинное послание Грозного, а воспользовался готовым изложением - тем самым, которое послужило анониму, если только не им самим составлено. Дело [LV] в том, что как неизвестно откуда взявшееся показание о Святославе Мстиславовиче, так и искаженное производство названия города Юрьева - Дерпта находится также и в Кратком повествовании, а затем и все остальное очень сходно.
Brevis narratio A (ошибочно вместо B).Fuisse quendam ait in maioribus suis Suentoslaum Misceslavovicium: is antequam sacro baptismate christianae religioni fuisset initiatus, Jurg vocabatur, ab eo Jurgohorodum, quam arcem et civitatem alias Derbatum Glermani nominant, conditam, ac inde cunctam Liuoniam ad se tanquam verum haeredem per successionem deuolutam Heidenst. Commentar. de bello Moscovit. pag. 131. A Suentoslao quodam Misiclai filio genus suum deducebat. Eum antequam sacro baptismate christiana religione initiatus fuisset, Jurg vocatum: ab eoque Jurgo Horodum, quam arcem et urbem alias Derpatum Germani appellarent, conditam: inde cunctam Liuoniam ad se unicum. Micislai ejus Haeredem longa successione pertinere.
и т. д.
У Гиулана (pag. 18) любопытно только сравнение длины грамоты с величиною копья: tam longas literas attulit, ut earum charta facile hastae longitudinem aequaret. В передачу содержания он не пускается, говорит только, что Иоанн кроме Кокенгаузена готов был возвратить семь замков в Ливонии (вместо четырех у Гейденштейна, у анонима и в подлинной грамоте).
О взятии Озерищ Радзивилом в обоих сравниваемых источниках сказано кратко. В определении [LVI] расстояния от Невля употреблена каждым своя обычная система. Гейденштейн (pag. 132): lesericia, quindecim a Neuela millibus passuum 54. Brevis narratio: Oseriscia tribus a Neuela milliaribus = тpи мили.
Об осаде Заволочья, которую вел Замойский, у Гейденштейна, как и всегда в подобных случаях, повествуется гораздо подробнее, чем у других, то есть у анонимного автора и у Гиулана.
Нужно еще прибавить, что в настоящее время для истории второго похода против Московского государства короля Стефана мы имеем помимо вышеозначенных другие превосходные источники, отчасти более подробные, чем даже рассказ Гейденштейна. Мы разумеем два дневника, недавно (в 1887 г.) изданные Краковскою Академиею в Х1-м томе собрания: «Acta historica res gestas Poloniae illustrantia» 55: Диариуш добывания замков Велижа, Усвята, Великих Лук, писанный Яном Зборовским, кастеляном Гнезненским (стр. 189—203) и Диариуш обложения и взятия Велижа, Великих Лук и Заволочья, писаный Лукою Дзялынским, старостою Ковальским и Бродницким (стр. 203 - 275), о личности которого упоминает и Гейденштейн (стр. 114). Особенно важен второй дневник; если даже исключить вставленные в него обширные документы (военные артикулы, московския грамоты), все таки останется в нем такое количество страниц, посвященных собственно описанию военных дел, что Комментарии Гейденштейна по объему, а вместе [LVII] и по изобилию подробностей останутся позади. Зборовский больше держался Радзивила, Виленского воеводы, Дзялынский стоял ближе к Замойскому и пользовался его доверием. Нет, однако, никаких признаков, чтобы второй дневник - о первом нечего и говорить — был известен Гейденштейну. Этими вновь обнародованными источниками можно будет пользоваться будущим историкам эпохи для критической проверки Гейденштейна и для более непосредственного ознакомления с духом и настроением в Польском лагере. Мы здесь не можем этим заниматься. Отметим только весьма любопытные и важные указания на соперничество между Замойским, стоявшим во главе Польских войск, и Литвою, во главе которой стояли Радзивилы: оно проявилось в виду Великих Лук в стремлении опередить друг друга появлением под стенами этой крепости (стр. 224). Вот где заключается источник обвинений, органом которых на сейме 1587-го года явился кастелян Трокский, то есть Христофор Радзивил. Упомянутый выше эпизод избиения безоружных и покорившихся защитников Великих Лук с наибольшею подробностию и откровенностию рассказан именно в дневнике Дзялынского (стр. 233, 234 - под 5 Сентября). Автор называет факт его настоящим именем «haniebnie wielkie morderstwo»; он не скрывает, что при этом не давали пощады ни полу, ни возрасту, и что разбор, который по словам других, при этом соблюдался, заключался только в стараниях «старших» спасти хотя некоторых, как это отчасти и удалось. Экспедиция к Смоленску Филона Кмиты в рассказе - гораздо более подробном — Дзялынского [LVIII] является совсем в ином свете, чем у других, и не только по результатам не удачною, но и по самому ходу дела довольно бесславною (стр. 257). На основании дневников Зборовского и Дзялынского могут быть сделаны и другия частные поправки в сообщениях Гейденштейна; например, если от Гейденштейна (стр. 118) мы знаем фамилию захваченного под Велижем местного боярина, то от Дзялынского (стр. 208) можем узнать имя казака, который его захватил, а что того важнее — о пытках, которым был подвергнут плененный местный боярин и которые вынудили у него сообщение нужных врагам сведений. Равным образом был подвергнут пытке и другой пленник, захваченный казаком Острожского Винцентием (Гейденшт. стр. 125. Дзялынского, Диариуш; Acta XI, 225); Гейденштейн называет пленника Уланецким (pag. 112: Ulanecius), — Дзялынский просто татарином, но Зборовский (Дневник: Acta XI, 196) сыном боярским Уланом Износковым, и последнее всего более похоже на подлинное наименование лица... Отметим, что в том же томе Краковского сборника напечатаны Акты Варшавского вальнаго сейма 1581-ю года (в Январе), на котором, как уже знаем от Гейденштейна (стр. 165 — 170), главным образом рассуждали о продолжении войны с Москвою, об изыскании средств для нового похода, а также переговаривались с Московскими послами. Все это с гораздо большею подробностию можно теперь изучать по сеймовому дневнику, представляющему настоящее украшение издания (Acta XI, 285—339).
Переходим к замечаниям относительно третьего похода и осады Пскова. [LIX]
Существует мнение, что в истории Псковской осады Гейденштейн пользовался, как источником, трудами своего современника и даже сослуживца по королевской канцелярии, который был еще более близок к событиям, так как участвовал в походе и писал непосредственно под впечатлением событий, а сверх того занимался и собиранием оффициальных документов. Разумеется при этом «Дневник последнего похода Стефана Батория на Россию», только в новейшее время, двадцать лет тому назад, обнародованный русским ученым, проф. М. О. Кояловичем, по поручению Императорской Академии Наук, а в свое время веденный одним из младших секретарей королевской канцелярии, ксендзом Яном Пиотровским, по желанию его патрона, коронного маршалка Андрея Опалинского 56. Оставшись дома, этот важный и влиятельный магнат не желал, однако, прерывать своих связей со двором, хотел иметь точные сведения о всем том, что там вдали происходило - о войне и политике, о раздаче мест и новых назначениях, о столкновениях между партиями и отдельными лицами и т. п. Клиент его, принадлежавший к духовному званию, но вращавшийся более всего в светских сферах, должен был лично следить за всем и сообщать о своих наблюдениях, о всем виденном и слышанном, что могло интересовать отсутствующего придворного и патриота. Отсюда [LX] произошел крайне любопытный сборник писем, не имеющих общего заглавия в рукописи, но обозначаемых каждое одним и тем же выражением: "письмо одного придворного приятеля к пану маршалку коронному». — Корреспонденция начинается с 20 Января 1581-го года, ведется сперва с промежутками, а за тем со времени прибытия в лагерь при Дисне (с 1-го июля) идет непрерывно до конца года (до 31 Декабря); систематично день за днем автор записывал свои впечатления в журнал и затем при случае отправлял его по частям своему приятелю. Пиотровский получил от коронного маршалка надлежащия рекомендации к канцлеру Замойскому, которому раньше был мало известен, а также и к другим лицам, стоявшим близко к королю; чрез посредство их он имел возможность, впрочем довольно ограниченную, получать сведения о скрытом и не для всех явном ходе дел, доставать и пересылать своему патрону копии с важнейших документов, имевших отношение к частным и личным интересам Опалинского, а также к делам государственным, потому что и это входило в задачу клиента, хотя с другой стороны Опалинский и сам непосредственно получал письма от короля и канцлера (см. № 70 и 71 — в издании проф. Кояловича): вообще обширный сборник документов, составленный для Опалинского и найденный в одной рукописи с дневником, обязан своим происхождением далеко не одному Пиотровскому.
Проф. Коялович высказал такое утверждение, что рукопись, большую часть которой он издал, была известна Рейнгольду Гейденштейну и что последний [LXI] пользовался ею в своем сочинении о Войне Московской. Не совсем ясно, что при этом разумеется: дневник - ли собственно Пиотровского, или же сопровождающая его в рукописном сборнике дипломатическая переписка. О последней едва - ли здесь может идти речь, так как, по собственному заявлению Гейденштейна, оффициальные документы доступны были для него в силу его служебного положения, следовательно не по каким либо частным отношениям и не из частных сообщений. К. Н. Бестужев - Рюмин (Русская история, том второй, стр. 296, примеч. 104) положительно говорит о дневнике, как источнике, который послужил Гейденштейну при описании Псковской осады и вообще похода 1581-го года. Мы не знаем, на чем основано такое мнение, но возбуждаемый им вопрос представляется в связи нашего рассуждения на столько важным, что мы должны на нем остановиться.
Прежде всего нужно иметь в виду, что письма Пиотровского имели совершенно частное, личное назначение и вполне конфиденциальный характер. Автор их постоянно делает оговорки, что сообщаемые им сведения должны оставаться в секрете, что он пишет одной его милости "scriptum sit soli W. M.". Дело в том, что корреспондент мало воинственного маршалка и сам не особенно сочувствовал предпринятому Баторием походу, и с своей стороны предпочел бы мирное соглашение с царем Московским на предложенных от него условиях; по этому с самого начала своего пребывания при армии он смотрит на дело несколько пессимистически, находит приготовления недостаточными, скоро впадает в уныние, не ждет впереди [LXII] ничего хорошего, последовавшия неудачи находит вполне естественными и - хотя не прямо - вину их возлагает на увлечение короля и нераспорядительность властей. Следов подобного настроения мы не найдем у Гейденштейна, и это объясняется, конечно, не только тем, что он лично не испытал на себе всех невзгод тяжелой экспедиции, всех волнений и тревог очевидца, но также общими условиями его положения в отношении к королю и Замойскому. Из этого, однако, еще не следует, что дневник Пиотровского совсем не годился для пользования позднейшему дееписателю, равно как первоначально доверенный его характер не исключал возможности того, чтобы он был предоставлен для означенной цели Гейденштейну либо самим автором, либо владельцем, хотя такия предположения, особенно первое, и несовсем вероятны. Чтобы придти к более решительному результату, нужно ближайшее сличение обоих произведений по их фактическому содержанию, и вот некоторые наблюдения, сюда относящияся.
При рассказе о нападении на Великую Русу (Гейденшт. стр. 171 русского перевода, Дневник похода в изд. Кояловича pag. 11) подробности несколько отличные: у Пиотровского не упомянуто об участии в экспедиции Сибрика, у Гейденштейна не сказано о порче соляных копей (варниц).
В Дневнике похода (pag. 11, 12) находятся любопытные подробности о советах Баторию Бельского, а у Гейденштейна (стр. 174) просто сообщается только об его переходе на сторону Польского короля, при чем один Гейденштейн называет его Богданом - ошибочно.
Гейденштейн (стр. 179) излагает содержание [LXIII] инструкции, данной Дрогоевскому, старосте Перемышльскому, при отправлении послом к султану, а Пиотровский в дневнике от 17-го июля (pag. 22) прямо заявляет, что она осталась для него тайною.
Пиотровский в дневнике от 22-го июля (pag. 35, 36) дает только краткую характеристику грамоты Иоанна, говоря, что она содержала удивительные аргументы и безпрестанные ругательства, а у Гейденштейна (стр. 182, 183) подробно изложено ее содержание.
При сообщении о тайном совещании 29 Июля относительно дальнейшего направления похода (на Новгород или на Псков) Гейденштейн (стр. 183) гораздо подробнее, чем Пиотровский (pag. 41, 42), излагает содержание различных мнений; видно, что последний пишет только по слуху о результате совещания, а первый имел сведения о самом ходе прений и о мотивах, которые были выставляемы участвовавшими в них. В дипломатической переписке, сопровождающей дневник, находится письмо самого короля к маршалку (№ 59 pag. 329), в котором говорится об этом самом совещании и о мотивах принятого решения, но также весьма кратко; не оно служило источником для Гейденштейна, да и препровождено оно было к Опалинскому, конечно, помимо Пиотровского.
Пиотровский (pag. 42) передает весьма кратко содержание ответной грамоты Батория Иоанну, хотя он сам участвовал в ее составлении и переводе на русский язык; он рассчитывал на то, что будет иметь возможность сообщить своему корреспонденту полную копию документа; Гейденштейн (стр. 186) подробно излагает содержание очень длинного документа. [LXIV]
Артикулы военной дисциплины, о которых говорится у Гейденштейна (стр. 189), сообщаются Пиотровским (pag. 45, 46) в подлиннике; но процедура их обсуждения у Гейденштейна передается иначе, чем у Пиотровского; по первому проект предложен сначала сенаторам, а потом военным людям (ротмистрам), по дневнику же он обсуждается в совете короля в присутствии всех ротмистров.
О назначении Замойского гетманом 10 и 11-го Августа у Пиотровского (pag. 45, 52) говорится гораздо короче, чем у Гейденштейна; Пиотровский ничего не знает о беседе короля с Замойским: это интимные подробности, которые можно было узнать только от канцлера; самое содержание речи Замойского к ротмистрам после избрания сообщается только у Гейденштейна (стр. 190), у Пиотровского приведена одна фраза из нее.
Описание укреплений Острова под 12 Августа у Пиотровского (pag. 57) несколько отлично от того, какое находим у Гейденштейна (стр. 192); Пиотровский: стены не очень крепкия; Гейденштейн: довольно крепкия каменные стены; Пиотровский: четыре каменные башни; Гейденштейн: очень много башен или больверков. Совещания короля с Замойским относительно осады Острова делаются нам известными только чрез посредство Гейденштейна (стр. 192): опять интимные подробности, которые можно было узнать не иначе, как только из благосклонных сообщений канцлера. Первая стычка под Псковом 24-го Августа передана у Пиотровского (pag. 61) в другом виде, чем у Гейденштейна (стр. 194); первый обвиняет [LXV] венгерцев в том, что засада, сделанная Брацлавским воеводою, оказалась безполезною, так как была преждевременно открыта, благодаря их горячности и невыдержанности, а по Гейденштейну было две засады и оне исполнили свое назначение и не были открыты Москвитянами прежде времени, но только первой засады они не испугались, а уже вторая обратила их в бегство. Автор дневника не преминул заметить, что «бранят венгерцев», но Гейденштейн вообще избегает всяких нападок и обвинений против той или другой племенной группы, тем более против мадьяр, выписанных королем с родины.
В описании Пскова у обоих авторов есть сходство, но не на столько близкое, чтобы нужно было предполагать прямую зависимость одного от другого; оно было обусловлено единством самого содержания.
Николай Черкашенин Гейденштейна (стр. 201) у Пиотровского назван Мишкою Черкашенином (pag. 60).
Ответ, данный Турецкому гонцу в лагере под Псковом, сообщается только у Гейденштейна (стр. 205); у Пиотровского под 31 Августа (pag. 69) описывается одна внешняя церемония приема.
Приступ 8 Сентября описан Пиотровским в качестве очевидца (pag. 75—79); всего скорее следы заимствования Гейденштейном могли бы оказаться именно здесь, но этого незаметно. Конечно, есть много общего, так как оба описания относятся к одному и тому же событию, но подробности отчасти расходятся, при том в довольно существенных пунктах: у Гейденштейна (стр. 207) сказано, что Замойский советовал повременить приступом, у Пиотровского этого нет, а [LXVI] сказано только, что гетман считал полезным предварительную разведку местности и пролома, что по Гейденштейну являлось уже его уступкою противоположному мнению о пользе немедленного штурма. Пиотровский ничего не говорит об изменении первоначально указанного порядка приступа, вследствие чего, по словам Гейденштейна, немцы устремились будто бы не туда, куда им следовало по диспозиции; у Пиотровского немцы и венгерцы первые занимают одну из башен, у Гейденштейна (стр. 209) напротив поляки первые пролагают себе путь среди столпившихся у (внешнего) рва немцев и овладевают одною башней, а затем уже немцы и венгерцы занимают другую башню. Как дело было в действительности, всего лучше можно судить по диспозиции, напечатанной в приложениях к дневнику Пиотровского (Кояловича, Дневник похода Стефана Батория стр. 351, 352 № 73), с замечаниями об ее исполнении. Отсюда видно, что относительно нарушения диспозиции немцами Гейденштейн прав, но за то он ошибается относительно первенства поляков: Уровецкий и Выбрановский заняли башню при польском участке стены только тогда, когда увидели, что венгры подняли знамена на своей. Главною причиною неудачи штурма у Пиотровского (pag. 116) является то обстоятельство, что поляки, прошедшие чрез пролом, очутились на обвале стены, соскочить с которой в город было высоко и трудно, тем более, что за стеною стояли массою неприятели; и в этом Гейденштейн не совсем сходится с автором Дневника похода, потому что у него главную роль играет ров, заранее выкопанный русскими [LXVII] (стр. 210). За тем по Гейденштейну москвитяне два или даже три раза стараются поджечь башню, занятую поляками, а о венгерской не сказано, чтобы она была подожжена; у Пиотровского подкладывают порох под обе башни, как под ту, которая занята была поляками, так и под ту, в которой находились венгерцы с немцами, но с большим успехом — под первую. Несомненно, что мы имеем два независимых рассказа, из коих один принадлежит очевидцу, хотя не военному человеку, а другой только основан на показаниях очевидцев, но за то ближе стоявших к делу. Согласить их между собою или же решить, которому следует отдать предпочтение, будет делом критики, а эта последняя входила бы в обязанность всякого историка, который вновь поставил бы себе задачею подробное повествование о походе Батория или же о Псковской осаде. В данном случае точкою опоры для критических соображений может служить русское сказание «О прихожении короля Степана на великий град Псков». Здесь дело представляется так, что литовская сила появляется на стенах и в башнях, враги стреляют во град, сходу своего пути очищают; рва не предполагается, напротив замечено, что в то время еще не была сооружена против проломных мест деревянная стена с бойницами (со многочисленными бои), долженствующая служить дальнейшею защитою, но что пока готово было только ее основание (стр. 24); а ниже (стр. 35) мы узнаем, что ров между каменною стеною и деревянною выкопан был только после приступа. Далее видно, что враги, которых сказание, не различающее составных частей королевского ополчения [LXVIII] по национальностям, называет просто литовскими людьми, но под которыми следует разуметь венгров, дольше всего держались в Покровской башне, но в конце концев защитники «и под тою башнею зажгоша» (стр. 32). И так в обоих случаях более точными оказываются показания Пиотровского. Рассказ Гейденштейна отчасти противоречит еще более авторитетному, хотя не столь подробному изложению в письме самого короля Стефана к вице-канцлеру (от 13-го Сентября: Tyргенев, Historica Russiae monum., I pag. 357, № 230; Кояловича, Дневник похода Стефана Батория, стр. 346, № 70) после двухдневной канонады, когда в стене сделан был пролом, он нашел нужным выслать известное число отборных воинов для разведки, открылись ли места, удобные для вторжения в город; но прочие тоже не могли сдержать своего пыла; не дождавшись знака, который должны были подать высланные для разведки, они развернули знамена и пошли на приступ; однако дело не получило хорошего оборота вследствие неудобного положения местности внутри стен и вследствие крутого и высокого спуска—ob loci intra moenia iniquitatem et praeruptum altumque descensum; — тем не менее занятые башни удерживаемы были довольно долго, хотя враг и обстреливал их сильно из пищалей, пока не приказано было самим королем отступить назад внутрь шанцев. Впрочем о рве и при том глубоком говорится в письме Дзержка от 22-го Сентября (ibid. pag. 359, № 232); самая дата письма, относительно поздняя, ослабляет его авторитетность.
Показания о числе убитых и раненых с польской стороны опять не одинаковы у Пиотровского и [LXIX] Гейденштейна. Первый (pag. 77) пишет «не знаю, сколько наших легло при этом штурме, потому что говорить об этом не велят", но полагает, что убитых было до 500 человек 57, а в след за тем перечисляет поименно наиболее известных между ними, но только он не называет француза Гаронна, по Гейденштейну (стр. 209) павшего в самом начале приступа. Гейденштейн о потерях вообще распространяется еще меньше Пиотровского, и общей цифры совсем не дает, ограничиваясь приблизительным определением погибших из среды знати (по 40 человек с польской и венгерской сторон).
В рассказе о дальнейшем ходе осады опять встречаются существенные отличия. Известно, что после неудачной попытки штурма осаждающие обратились к подкопам. У Гейденштейна (стр. 213) говорится о двух подкопах, которых нельзя было довести до конца, потому что копающие встретили твердую и толстую скалу, и еще о третьем секретном (венгерском) подкопе, который, однако, тоже был открыт осаждающими и взорван. У Пиотровского (pag. 88 и 90) напротив - о двух взорванных и о третьем секретном, которого нельзя было вести далее, потому что он уперся в скалу. Русская Повесть о прихождении короля Степана (стр. 37) считает девять подкопов, но за тем прибавляет, что каждый из начальников разных земель вел свой подкоп: был большой королевский или [LXX] польский подкоп, подле него литовский, угорский, немецкий и иные (последние, вероятно, меньшие); они начаты были 17-го Сентября, а за тем с большими подробностями Повесть (стр. 38) объясняет, как главные из них были открыты русскими: 23-го Сентября вследствие указаний полоцкого стрельца Игнаша, перебежавшего от поляков во Псков, были переняты два, очевидно, важнейшие подкопа, а иные литовские подкопы за городом сами обрушились (стр. 39). Следовательно, и на этот раз Дневник Пиотровского ближе сходится с русским источником.
Расходится Повесть с дневником Пиотровского в обозначении времени, когда были начаты подкопы. По дневнику (pag. 79) уже на другой день после первого штурма, то есть 9 Сентября, стали думать о подкопе; 12 Сентября по крайней мере один (нужно думать польский) подкоп был начат, и при этом уже оказалось, что копать приходилось в каменистом грунте (pag. 81); под 13 Сентября сообщается о продолжении подземной работы (pag. 81), под 17 Сентября, как оказалось из перехваченных писем, во Пскове уже знали о подкопах и даже об их направлении (pag. 85), 23 Сентября в польском лагере надеялись, что подкоп будет скоро готов (pag. 88); ночью с 23-го на 24 Сентября русские подвели мину под один из подкопов близ венгерских шанцев и взорвали его (pag. 89); оставался еще другой скрытый, но 27 Сентября осажденные взорвали еще один довольно значительный подкоп, а также и тот третий секретный, о котором никто не знал (pag. 90).
Весьма важным моментом в ходе осады было [LXXI] проникновение во Псков подкрепления, приведенного 7-го Октября Мясоедовым; и об этом у Гейденштейна рассказывается иначе, чем в дневнике Пиотровского. Наиболее резким и наглядным образом это различие выражается в представлениях о судьбе, постигшей самого предводителя отряда. Пиотровский 7-го Октября (pag. 99) полагает, что Мясоедов либо был убит, либо ушел назад, и еще под 16 Октября (pag. 115) вспоминает о нем, как о лице, только покушавшемся войдти в город. Между тем Гейденштейн (стр. 216) думает, что Мясоедов успел благополучно пробраться в самый Псков. Из русской Повести о нахождении короля Стефана (стр. 41) мы убеждаемся, что на сей раз прав Гейденштейн, а не автор Дневника похода и очевидец осады.
Гейденштейн (стр. 222, 223) точнее и подробнее знает о том, что предлагал королю Поссевин, воротившийся из Москвы в польский лагерь 5-го Октября, и что король ему отвечал. Пиотровский знает о свидании Поссевина с королем 6-го Октября (pag. 99), но так как кроме сенаторов никого туда допущено не было, то относительно содержания привезенных из Старицы предложений он ограничивается одними догадками, и еще 8-го Октября (pag. 101) ему неизвестно было, с какими вестями приехал не особенно ему приятный иезуит; по секрету ему сообщили только то, что в этих вестях нет ничего утешительного.
Очень естественно, что Гейденштейн имел впоследствии более определенные сведения о роли Поссевина, хотя и он останавливается на его деятельности не с такою подробностию, какой бы можно было ожидать. Во [LXXII] всяком случае он не имел нужды прибегать здесь к дневнику Пиотровского. За то из дневника, веденного ксендзом, можно придти к такому заключению, что, может быть, Гейденштейн, как, впрочем, и другие позднейшие военные писатели в подобных случаях, слишком рано начинает говорить о суровости русской зимы, придавая морозам преувеличенное влияние на ход военных дел и мирных переговоров уже с начала Октября. Правда, что 6-го Октября выпал снег и был порядочный мороз (pag. 99) и что это повторилось 8-го числа (pag. 100, 101), но за то с 30 Октября наступила оттепель, снег стаял и шел дождь (pag. 189), 19-го Ноября опять была оттепель (pag. 155). С 15-го Февраля снова наступили теплые дни и дождливая погода (pag. 171). Об этих переменах в состоянии атмосферы, имевших важное влияние на ход осады, мы ничего не узнаем от Гейденштейна.
У Пиотровского много говорится о резкой оппозиции Литовцев против продолжения осады после неудачных подкопов (pag. 119 = 20 Октября; pag. 125 = 23 Октября и т. д.). Нельзя сказать, чтобы Гейденштейн совершенно умалчивал о волнениях и неудовольствиях в лагере, но он касается этого пункта бережно и осторожно; ничего не специлиазируя, он говорит, что волонтеры требовали отпуска, что нашлись такие, которые считали более выгодным уступить часть Ливонии царю, чем продолжать осаду (стр. 224 и дал.). Что это были Литовцы, прямо не сказано.
Попытка нового приступа, последовавшая 30-го и 81-го Октября, опять передается не с одинаковыми подробностями в Записках Гейденштейна [LXXIII] (стр. 229 – 230) и в Дневнике Пиотровского (pag. 139). Вот, например, одна черта, касающаяся любопытного приема защиты против венгров, старавшихся разрушить стену, поместившись внизу ее. Псковитяне спускали огромной величины бревна, со всех сторон обитые железными зубцами и прикрепленные цепями к длинным шестам; действуя ими искусно, они поражали врагов с низу направленными ударами. Так у Гейденштейна; у Пиотровского, напротив, венгерцы против высовывающихся из за стен русских закидывали на стены острые железные крючья на длинных веревках и, зацепивши кого-нибудь за платье или руку, сбрасывали со стены. В примечании к переводу Гейденштейна мы уже указали место из русской повести, где означенная военная сноровка приписывается именно защитникам и описывается так, что скорее подтверждает Гейденштейна, чем Пиотровского. «Государевы бояре и воеводы — великие кнуты повелеша на шесты вязати, по концам же привязывати повелеша железные пуги с вострыми крюки, и сими кнуты егда из града за стену противу Литовских подсекателей ударяху, пугами же теми острыми крюками, яко ястребьими носы испод кустовья на заводях утята извлачаху, кнутяными же теми железными крюками, егда литовских хвастливых градоемцов за ризы их и с телом захватываше, и теми их испод стены выдергаше» (стр. 40).
Остается прибавить несколько слов о разных более поздних изданиях сочинения Гейденштейна и об его переводах на новейшие языки. Кроме [LXXIV] вышеупомянутых трех изданий Краковского, Базельского и Кельнского Записки о Московской войне выходили в свет еще несколько раз, то в отдельном виде, то как составная часть более обширного труда, обнимающего историю Польши от времени Сигизмунда Августа до 1602-го года. Библиографам известно франкфуртское издание 1600-го года в Rerum Moscoviticarum auctores varii (Francofurti, 1600). Затем только в 1672-м году, через пятьдесят слишком лет после смерти Гейденштейна (умер в 1620 г.), уже наследниками автора издано было его обширное творение, образовавшееся из Комментариев, вследствие прибавления в начале и продолжения в конце, и получившее такое заглавие: «Rerum Polonicarum ab excessu Sigismundi Augusti libri duodecim». Московская война составляет здесь третью, четвертую, пятую и шестую книги, то - есть четыре книги из двенадцати. В новейшее время изданы были Старчевским в собрании иностранных писателей о России XVI-го века (Historiae ruthenicae scriptores exteri saeculi XVI. Berolini et Petropoli, 1841) опять отдельно одни Комментарии о Московской войне. Они помещены здесь под № XVII во второй части (pag. 87—186). Русский переводчик пользовался двумя последними наиболее новыми изданиями, между которыми почти нет никакой разницы. Сам Старчевский перепечатал, повидимому, из Кельнского издания Кромеровой Польши 58. Но единственным более исправным изданием следует считать то, [LXXV] которое вышло под наблюдением самого автора в Кракове и которое теперь составляет библиографическую редкость. Именно новейшия изобилуют погрешностями и искажениями текста. Во введении, когда дело касалось латинского подлинного текста, делались ссылки на Краковское издание 1585-го года. Существуют старинный немецкий перевод Комментариев и новейший польский всех двенадцати книг Польской истории от смерти Сигизмунда Августа. Немецкий перевод принадлежит Ретелю; он появился еще в 1590-м году с посвящением курфюрсту Саксонскому Христиану, в котором указывается, что освобождение несчастных угнетенных христиан в Лифляндии от жестокой тирании бывшего Великого князя Московского Иоанна Васильевича (Iwan Wasilowitzen) совершилось не без участия и совета немецких князей именно курфюрста Саксонского Августа (отца Христиана), курфюрста Брандербургского Иоанна Георга, и маркграфа Георга Фридриха, но даже при помощи с их стороны деньгами и другими вещами. Так как описание войны, прославившей польского короля Стефана Батория, написанное на латинском языке благородным и высокоученым Рейнгольтом (Reinholt) Гейденштейном, недоступно для немецких читателей, не знающих латинского языка, а между тем оно должно интересовать многих добрых немцев, принимавших личное участие в войне, то Ретель и взял на себя труд перевода. Переводчик надеется, что посвящение будет принято благосклонно курфюрстом Христианом — из уважения к памяти отца, который вместе с другими князьями был возбудителем и [LXXVI] поощрителем в деле освобождения Лифляндии, а также из любви к историческим сочинениям, которые он охотно читает не только на латинском, но и на немецком языке. Перевод имеет следующее заглавие: "Warhaffte grundtliche und eigendtliche Beschreibung des Krieges welchen der nechstgewesene Konig zu Polen Stephan Batori etc. etliche Jahr nach einander wider den Grossfursten in der Moschkaw Ivan Wasilowitzen gefuhret Dadurch er das hochbedrengete Lifflandt von des Moschkowiters vieljahriger hefftiger Verfolgung erlediget et ct. Durch Herrn Reingolt Heidenstein der kron Polen secretarium in VI Buchern ordentlich beschrieben: Nunmehr in Deutscher Sprache aussgangen. 1590 (с портретом Стефана Батория). Подпись под посвящением, дата которого в конце обозначена 21 апреля 1590 г. в Сагане, в Силезии: Heinrich Ratel. Нужно заметить, что тот же самый Ретель перевел на немецкий язык и сочиненную Одерборном биографию Иоанна Васильевича Грозного.
Заглавие польского перевода, который сделан Глищинским и вышел (в 1857-м году) под редакцией В. Д. Спасовича, приведено выше (стр. II примеч.). О качествах его мы должны сказать, что он вовсе не отличается близостию к подлиннику и точностью, но часто представляется свободным перифразом или даже сокращенным изложением; при сравнении с изложением Альбертранди (см. выше стр. XXIV) не редко оказывается, что перифраз последнего, вовсе не выдаваемый за перевод, гораздо точнее передает текст подлинника, чем перевод Глищинского. Сверх того последний вовсе не чужд погрешностей даже в передаче на польский язык [LXXVII] латинской терминологии, служащей для обозначены должностей и званий Польского государства, так например слова structor regius (в начале второй книги) в польском переводе объяснены: budowniczego krolewskiego, тогда как речь идет о крайчем или стольнике (стр. 42 русск. перев.). Значительный по объему отрывок из Гейденштейна, касающийся осады и взятия Полоцка, а также других городов, входящих в состав нынешней Витебской губернии (в первом и втором походе), переведен был г. Сапуновым и напечатан в четвертом томе, его издания: «Витебская Старина» (Витебск, 1885) — стр. 200 - 232.
Предлагаемый ныне, перевод приготовлен был собственно еще ранее перевода г. Сапунова кандидатом С.- Петербургского Универститета И. И. Виноградовым, но издание и печатание его по разным причинам замедлилось. Переводчик стремился не только к верной передаче смысла, но и к буквальной близости перевода к тексту подлинника, насколько это вообще возможно. Ради этого обстоятельства следует извинить те литературные неловкости и шероховатости, какия при такой системе перевода, имеющей, конечно, свои хорошия стороны, неизбежно являются. Переводчик однако, совершенно справедливо не считал необходимым при титуловании московского государя удерживать везде с педантическою точностию выражение Великий князь, соответствующее постоянно употребляемому в подлиннике Magnus Dux; оно было сохранено им только тогда, когда титулу придавалося особенное, так сказать дипломатическое значение, а во всех других случаях допускалася передача его словом царь. — Редакция [LXXVIII] перевода была поручена Археографическою Коммиссиею члену ее В. Г. Васильевскому, который присоединил с своей стороны к переводу введение и некоторые примечания сверх ссылок на Карамзина и Соловьева, сделанных переводчиком.
Текст воспроизведен по изданию: Рейнгольд Гейденштейн. Записки о московской войне. СПб. 1889
© текст - Васильевский В. Г. 1889
© сетевая версия - Тhietmar. 2004
© OCR - Vrm. 2004
© дизайн - Войтехович А. 2001

Комментарии
1 Наиболее полное исследование о жизни и сочинениях Гейденштейна принадлежит Нерингу; оно явилось первоначально в виде докторской диссертации на латинском языке: De Reinholdi Heidensteinii scriptis historicis tractavit Wladislaus Nehring (Posnaniae. 1857), a после было переделано и пополнено для польского издания: О zyciu i pismach Reinholda Heidensteina, napisal Wl. Nehring (Poznan, 1862). Это издание, кроме частного, имеет более общее заглавие на выходном листе: O historykach polskich szesnastego wieku. Czesc piervvsza. — Краткая биография автора с перечислением его прочих трудов присоединена также к польскому переводу большого сочинения Гейденштейна, вышедшему в Петербурге в 1857 году: Dzieje polski od smierci Zygmunta Augusta do roku 1594», Михаила Глищинского (Gliszczynski). Она принадлежит Вл. Д. Спасовичу.
2 Дело в том, что в гербовниках, из которых заимствуются эти подробности (у Неринга в польском издании стр. 1, у Спасовича стр. 1), сообщается даже о предках нашего автора, графах Гейденштейнах, современных Карлу Великому (Niesiecki, Korona Polska, III, 352): этого достаточно, чтобы судить о достоверности подобных родословных. Старовольский (De claris Sarmat. oratoribus. Florentiae, 1688) просто говорит, что Гейденштейн происходил из знатного рода в Пpyccии: nobili loco in Prussia natus.
3 Nehring 1. с. Год рождения Гейденштейна определяется на следующем основании: в одном манускрипте, принадлежавшем Репелю (Roepell) и заключавшем в себе первые три книги Rerum Po-lonicarum, находится предисловие, очевидно принадлежащее Гейденштейну, хотя и подписанное другим именем; в этом предисловии, писанном в Январе 1617 года, автор сравнивает себя с кардиналом Бембо, историографом Венецианской республики, который хвалился тем, что трудился над своим произведением будучи шестидесяти лет от роду: тоже я могу сказать и о себе (item de me dicere possum), прибавляет автор предисловия.
4 Старовольский (De claris oratoribus Sarmatiae) говорит о полемических трудах Гейденштейна против еретиков: ex controversiis contra hostes ecclesiae factis; но, по видимому, из этих трудов ничего до нас не дошло.
5 Сообщение, что Гейденштейн был с начала личным секретарем Замойского, хотя и не заключает в ce6е ничего невероятного, но недостаточно удостоверено (см. Nehring, O zyciu Heidensteina pag. 2) и могло произойдти от смешения государственной службы под начальством Замойского с частною.
6 Русского перевода стр. 281. В биографии, приложенной к польскому переводу (стр. III), говорится о посольстве к князю Курляндскому, при том в 1592 году (последнее — вероятно опечатка): автор предисловия, г. Спасович, был введен в заблуждение неверным переводом Глищинского, который неизвестно почему заменил Пруссию Курляндией (польского перевода том II, стр. 114).
7 Об этом посольстве тоже говорит сам Гейденштейн — в тех книгах обширного своего и позднейшего труда О деяниях Польских по смерти Сигизмунда Августа, которые служат продолжением к Комментариям: Rerum Polonic. L. VII, pag. 183. Ср. Ranke, Preussische Geschichte: S. Werke XXV, 183.
8 Nehring, De R. Heidensteinii scriptis historicis pag, 14. — O zyсiu i pismach R. Heidensteina str. 12. 13.
9 Nehring 11. сc. pag. 19; str. 18. 19 на основании собственного показания Гейденштейна в биографии Замойского (Vita Zamoscii—Wyd. Dzialynski) и свидетельства Рудгера Горста в книге о канцлере (Cancellarius, 1628. Rudgerus Horst).
10 De nuptiis illustrissimi Joannis de Samoscio ac Griseldis Bathoreae ad illustrissimum Principem Georgium Fridericum Marchionem Brandenburgicum in Prussia Ducem. R (einholdi) H (eidensteinii) S (ecretarii) R (egii) epistola. Cracoviae in officina Lazari an. 1583.
11 Gratissimam rem facies, si clarissimo viro Monauco (leg. Monavio) meis verbis multam salutem imperties, simulque significes Aidensteinium, per hos dies hue advenisse, eo consilio, ut typographo rerum Moscoviticarum commentarios excudendos tradat: simulatque excudentur, dabo operam, ut habeat: habitat et ipso in arce, in praetoria domo non procul a Regia, ut sit facultas crebro conveniendi. Michaelis Bruti opera varia selecta (Berolini, 1698) pag. 1155.
12 Verum haec quoque, quae ego quidem ipse in me requiro, si quis alius praeterea in commentariis hisce requirenda putabit, is vellem perspiceret, quam non modo brevi tempore, sed quam alieno etiam ac impedito, interque quot aliarum rerum occupationes in aula non solum negociosissima, sed-et quae nullo certo in loco consistens perpetuis quodammodo profectionibus circumfertur, scribendi mihi fuerunt.
13 Primum enim minime de remotis a memoria nostra rebus scribo, in quibus vel errare facile possim, vel fingere, si quid velim, nullios memoria iam refellente; sed edo haeciis cognoscenda, qui iis ipsis rebus, de quibus scribo, interfuerunt, ut res per hujus belli tempus gestas, iis, qui ab illis abfuerunt, eorum, a quibus administratae sunt, vivorum et praesentim memoria teste commendem.
14 Qua in re utrunque fuit, ut et ego facillime ea a multis, qui iis interfuerunt, cognoscere potuerim; a veritate autem ulla in re recedere non potuerim, tot hominum conscientia constrictus.
15 Accedit huc, ut publicorum actorum, quibus res, quae hisce libris compraehenduntur, magnam partem testatae sunt, pro eo loco, in quo sum, summam, facultatem habuerim.
16 См. стр. XIX примеч. I.
17 Карамзин изд. Эйнерл. т. III кн. IX, 175.
18 Rerum Polonicarum ab excessu Sigismundi Augusti libri XII, Francfurti. 1672.
19 Dyjaryjusze sejmowe r. 1587 wydal A.Sokolcwski. Krakow, 1887 (Scriptores reram Pulonicarum t. XIII), см. стран. 31, 54, 209, 221, 236.
20 pag. 246. Conditiones hae erant — — —: nominatim de commentariis (de) bello Moscovitico et accusatione, quae sub Andreae Rzecicii, instigatoris, ut vocant, Regii, nomine in Christophorum Sborovium exiisset (l.exiissent), abolendis adjectum fuit. Брошюра Ржецицкого носила заглавие: Accusationis in Christophorum Sborovium actiones tres etc. Cracov. typ. Lazari 1585.
21 E quibus commentariis, cum ad res Sborovianas nihil plane pertinerent, Ciarnkovii potissimum et unius lithuani senatoris, partim vera non ferentium, partim falsas laudis (l. laudes) sibi non tritbutas dolentium, odio datae fuerunt.
22 Reginaldus Heidenstenus, scriptor caetera egregius, mihique peramicus, in suis commentariis expeditionis istius famam et res gestas nescio quo consilio suppressit: Annales domus Orzelsiae изданиe Дзялынского (Dzialynskiego) 1854, pag. 19 (приведено у Спасовича в предисловии к переводу на польский язык Rerum Polonicarum XII libri I. pag. XIV).
23 pag. 247. De libris, de quibus ut tollerentur, nominatim conditio adjecta fuerat, quo consilio et qua religione scripti editique essent, ostendit.
24 Praeterea vero et libertatem publicam uno atque altero scripto notando, in aliis etiam tentari: nec eam rationem cum scriptis pugnandi esse; quae quo magis premerentur, eo magis fere expeterentur.
25 Si quis quid a re ipsa alienum sciptum existimaret; quod vel summos imperatores facere non puduisset, contrario scripto edito, argueret: vel cum sua sponte facile cuivis se probarent, tum magis, si contentione etiam falsi illustrata essent; atque illa ut dies, fere magis confirmaret, sic falsa sua sponte intercidere.
26 Вишневский в Истории Польской литературы (VI, str. XI) сообщает, что Зборовские и Чарнковский скупали экземпляры сочинения Гейденштейна и предавали их сожжению, но на чем основано это сообщение, не указывает. По видимому и Неринг (De Heidensteinii scriptis historicis, pag. 21; O Zyciu i pismach R. Heidensteina, pag. 27) несовсем доверяет Вишневскому.
27 Rerum Polonicarum ab excessu Stepbani regis ad Maximiliani austriaci captivitatem liber singularis in lucem editus cum additamentis Sebastiano Ciampi in Italia ab negotiis literariis pro regno Poloniae. Florentiae, 1827. — Издатель Чиампи больше склонялся к тому мнению, что автор любопытного и весьма важного по подробностям сочинения был известный Бруто, хотя уже и ему представлялись соображения в пользу Варшевицкого. Что именно Варшевицкий есть настоящий автор, убедительно и подробно доказывается в монографии, посвященной Варшевицкому, проф. Вержбовским: «Христофор Варшевицкий (1543—1603) и его сочинения» Историко — литературное исследование Федора Вержбовского. Варшава, 1886. См. стр. 237 и след.
28 Reinholdi Heidesteini publica totius conventus authoritate volebant, ut falsam, aboleri historiam, cujus nonnulli ipsum Cancellarium opinabantur esse scriptorem; constat quidem et a Rege, et a Cancellario diligenter revisam et emendatam extitisse (pag. 7).
29 Czarnkovius — — — — ab Heidesteino, qui neque Moscoviam ejusque bella viderat, nec Czarnkovium, sicut describit, noverat, graviter admodum notabatur (pag. 8).
30 Detrahit enim fidem sibi ipsi is, qui non tam necessario et scienter, quam studiose et inepte magis rebus in historia extra seriem narrationis inhaeret conquirendis.
31 Quae Rex ipse nоn modo vidit, sed et correxit, et liber ille cum emendatione a rege facta in manibus ipsius est authoris (раg. 12). He совсем ясно, что здесь разумеется под книгою (liber) - сочинение - ли в рукописи, или отпечатанный экземпляр.
32 Jam Reinholdi commentarios non modo intra, sed etiam extra regnum manibus teri permultorum, etiam perdoctorum, niquibus si quid forte desideratur, ostendendum est: non enim omnia simul possunt, ut par est, videri, et examinari (pag. 12, 13).
33 Typographus novis et ultimis exemplis typis vulgandis, anterioribus haud dubiae (sic) derogabit (pag. 13).
34 Письмо Замойского в (мнимо) подлинном его виде напечатано Жеготою Паули (Pamietniki do zycia i sprawy Zborowskich wydal Zegota Pauli we Lwowie 1846 pag. 197). Но мы, к сожалению, не могли достать этого издания; письмо приведено отсюда у Неринга (O Zyciu i pismach Heidensteina, str. 25—27), который, по видимому, не сомневается в подлинности документа. Но вот какие обстоятельства возбуждают в нас сомнение. Во первых, в начале Замойский говорит, что он получил Комментарии Гейденштейна, приложенные к письму примаса. Странно, что это могло иметь место в виду близкого знакомства канцлера с инкриминированным произведением его подчиненного. Еще непонятнее следующее обстоятельство; Замойский, оправдывая Гейденштейна от нареканий, указывает на то, что если у него и упоминается о Зборовских, то упоминается с уважением и даже с честию; так например, о пане Гнезненском говорится, что благодаря ему покойный король одержал победу под Щевом (по латыни Dirssavia: iz przezeri krol J. M. neboszezyk u Tszewa zwycieztwo odniosl) и т. д. Под паном Гнезненским нужно разуметь, очевидно Зборовского Яна, кастеляна Гнезненского, о котором в Комментариях упоминается на стр. 122, 191, 227, 246, 256 (перевода). Нигде, однако, ни здесь, ни в подлиннике речь нисколько не касается его подвигов под Щевом. Дело в том, что Щево есть местечко вблизи Гданска и победа, одержанная здесь Баторием, благодаря Яну Зборовскому, относится ко времени до начала Московской войны (к 1577 году), а в вследствие того совсем даже и не упомянута в Комментариях как они вышли и выходили в отдельном издании. Гейденштейн, правда, описал и осаду Гданска (Данцига) и победу под Щевом, но гораздо после, в своем более обширном сочинении о делах Польских с кончины Сигизмунда Августа (Rerum Polonicarum ab excessu Sigismundi Augusti pag. 110—111). Первые две начальные книги этого сочинения, за которыми уже следуют ранее написанные о Московской войне, писаны Гейденштейном вскоре после 1611 года (Nehring, O Zyciu — pag. 37), а издано оно в свет только его сыном в 1672 году. — Итак польское письмо Замойского заключает в себе грубый литературный анахронизм, заставляющий думать, что оно сложено после, на основании передачи содержания ответа Замойского у Варшевицкого, или что оно во всяком случае подновлено и дополнено позднейшим редактором.
35 Reiholdi Heidesteni (sic) seсr. Regii de Bello Moscovitico quod Stephanus Rex Poloniae gessit commentariorum libri VI. Basileae per Conrad. Ualdkirchium MDLXXVIII.
36 Chromeri Polonia, sive de origine et rebus gestis Polonorum. His accesserunt recens ad historiam continuatio et cet. Coloniae Agrippinae, 1589.
37 Magnae cum voluptatis et utilitatis fructu perlegi commentarios de fortissimi et sapientissimi Stephani bellis cum Moscovitico tyranno gestis tuos, in quibus et *** judicii tui exquisiti sanitatem ac rectitudinem, et orationis in rebus narrandis perspicuitatem, elegantiam et puritatem probavi et admiratus sum.
38 Etsi igitur nulla inter nos notitia et familiaritas intercessit, tamen ——— scribere ausus sum... Adjunxi huic epistolae Vandaliam a me recens seorsim editam. Davidis Chytraei Epistolae Hannover. 1614, pag. 707. Так как отдельное издание Вандалии относится к 1589 году (оно есть в Публичной библиотеке), то этим определяется и год письма—не ранее 1589 года, но и не позже 1590 Предшествующее в собрании переписки послание к Замойскому помечено 1589 годом. — О Хитрее см. Wegele, Geschichte der deutschen historiographie (Munchen 1885) pag. 426-429. Отношения его к польской и русской историографии заслуживали бы особенного внимания; специальные немецкие монографии об его жизни и трудах Шютца и Краббе (Schutze, D. Chytraeus, Hamburg 1720, Кгаbbе, David Chytraeus Rostock 1870)—совсем не занимаются этим вопросом.
39 Libri de Moscovitico bello, qui nomine Reinoldi Heidenstenii secretarii regii circumferuntnr, elegantissime et accuratissime scripti, nisi judicii fallor, aut ab ipso Samoiscio scripti aut ab homine scribendi peritissimo, qui vel ipso Samoiscio dictante, aut saltem ex ipsius commentariis excripserit. Historia sul temporis (1553— 1617) Francfr. 1618 lib. 73 pag. 716.
40 Ср. Nehring, de Heidenstenii Scriptis pag. 42; О zyciu i pismach Heidensteina str. 28, 52, 53, O. Вержбовский, Христофор Варшевицкий стр. 235. 237.
41 Bruti opera pag. 80. Краковское письмо в Ноябре 1580 года.
42 Имеем в виду: Hodoeporicon Moschicum — Christophori Radiwilonis — Scriptum Vilnae a Francisco Gradovio. Vilnae, 1582.
43 Повесть о прихожении литовского Короля Степана на великий и славный град Псков. — Москва, 1847 (в Чтениях общ. истории и древн. год III, № 7). Другое издание отдельно: «Повесть преславна сказаема о пришествии Владычицы нашея Богородицы в Богоспасаемом граде Пскове». Псков, 1878.
44 Panowanie Henryka Walezyusza i Stefana Batorego. Z rekopismow Albertrandego, z dolaczeniem Pamietnikow, odnosczacych sie do Stefana Batorego, a zebranych przez Ed. gr. Raczynskiego Wydanie Turowskiego. W Krakowie 1861.
45 Sprawy wojenne krola Stefana Batorego. Dyaryusze, relacyc. listy i acta z lat 1575—1586. Zebral wydal X. Ignacy Polkowski. (Acta historica res gestas Poloniae illustrantia tomus XI). Krakow 1886.
46 Poczatki panowania w Polsce Stefana Batorego 1575—1577 (Zrodla dziejowe t. IV). Wydal Adolf Pawinski.
— Acta metryki koronnej z czasow Stefana Batorego 1576 — 1586 (Zrodla dziejowe t. XI). Zebral i wydal Adolf Pawinski Warschawa. 1882.
— Skarbowosc w Polsce i jej dzieje za Stefana Batorego (Zrodla tom IX).
— Сверх того один том (III) носит заглавие Стефан Баторий под Гданском (Данцигом), эпизод, который не входит в нашу область.
47 Rome et Moscou (1547—1579) par Ie p. Pierling. Paris Leroux 1883.
— Un nonce da pape en Moscowie, Preliminaires de la treve de 1582, par Ie meme. Paris, Leroux 1884.
— Le Saint-Siege, la Pologne et Mosсou (1582-1587) par Ie p. Pierling 1885.
— Ant. Possevini Missio Moscovitica et cet. curante p. Pierling Paris, Leroux 1882.
— Bathory et Possevino, documents inedits publies et annotes par le p. Pierling. Paris Leroux 1887.
С содержанием исследований Пирлинга знакомил проф. О. И. Успенский в Журнале Министерства Народного Просвещения за 1884 и 1885 годы.
48 Что дневник, изданный профессором Кояловичем, принадлежит ксендзу Яну Пиотровскому, уже догадывался сам первоначальный издатель; теперь личность автора совершенно разъяснена новыми сведениями, собранными Полковским во введении к изданному им тому "Исторических актов". — Дневник переведен и на русский язык: Дневник последнего похода. Перевод с польского О. Н. Милевского. Псков, 1882 г.
49 Polonicae historiae corpus: hoc est Polonicarum rerum latini scriptores, uno volumine comprehensi omnes Ex bibliotheca Joann. Pistorii Nidani (Nidda in Wetterau) Basileae, 1582. - Rerum Polonicarum tomi tres, Quorum primus omnium Poloniae regum, a Lecho - ad Stephanum Bathoreum, etiamnum Regem-gestas complectitur: adjecta recens historiarum in nostram aetatem incidentium continua narratione et ceter. Alexandro Guagnino, equite aurato peditumque praefecto authore. Francofurti. Excudebat Joann. Wechelus.1584.
50 См. например у Полковского Sprawy wojenne k. Stephana Batorego (Acta historica 1, 275): Реляция посольства в земли прусские Лукаша Дзялынского в Декабре 1580 года.
51 Две карты и текст всех восьми чертежей изданы Коркуновым в Журнале Министерства Народного Просвещения за 1837-й год (часть пятнадцатая, стр. 235 – 249) с объяснительною статьею; общая карта военных действий и план Полоцка также в первом томе Витебской старины Сапунова. Подпись на первой карте: Joa. Baptista de Caualleris incidebat anno Domini 1580 – typis aeneis. Сверх того на общей карте, а равно и на втором чертеже, представляющем план осады и взятия Полоцка, значится имя Пахоловича: S. Pacholowic; Delineavit in ipsis castris S. Pacholowic. Коркунов в своей статье приводит заимствованные из Несецкого и Папроцкого, сведения о Пахоловиче как о мастере рисовать города, крепости и провинции.
52 Это был "Petrus Francus Geometra noster». см. Zrodta dziejowe XI, 65. № 38. Diploma, quo cavetur, ne quisquam intra quinquennium expedtiionis regiae ad Polockum imaginem faciat praeter Petrum Francum Italum. Drisnae a. 1579 Septem. 19.
53 Неринг (pag. 55) пишет: “до какой степени Гейденштейн полагался на означенную брошюру видно уже из того, что он повторял в след за нею неточные даты. Анонимный автор говорит, что король прибыль в Усвяту 13 Сентября, ему последовал и Гейденштейн, хотя он мог даже из королевского манифеста — Edictum de supplicationibus (Pistorius III, 126), знать что уже 26 Августа король был под Великими Луками". — Но дело в том, что ни аноним, ни Гейденштейн указываемой мнимой ошибки вовсе не делали; у Гейденштейна (pag. 109) читается: XVIII Kal. Septemb - ad Vsuiatam pervenit, а это в переложении с Римского календаря на современный будет указывать на 15 число Августа (см. русский перевод стр. 122).
54 В русском переводе (стр. 149) осталась неисправленная опечатка в последней строке текста: 150 миль вместо 15.
55 Полное заглавие тома приведено было выше, (стр. XXXV).
56 Некоторые дополнительные части дневника Пиотровского сообщены в издании Полковского, но преимущественно те, которые уже относятся к его поездке в Лифляндию, куда он отправился не дождавшись конца Псковской осады и заключения мира. - Мы уже заметили, что после сообщений Полковского не может быть никакого сомнения в самой личности автора дневника.
57 В вышеуказанном писъме Дзержка (у Тургенева, I, стр. 360) сказано что во время приступа или штурма убито сто человек, да до 400 пало внутри - в продолжение трех часов, пока поляки держались на стенах.
58 Martini Chromeri, Varmiensis episcopi, Polonia et ceter. Coloniae Agrippinae 1589.


КНИГА I.
(1576) Стефан Баторий, после своего избрания в короли, думая, что по заключении мира извне и по установлении дружественных отношений со всеми соседями легче будет прекратить и внутри раздоры, возникшие вследствие избирательной борьбы, и тем доставить государству полное спокойствие, написал к большой части соседних князей грамоты, в которых по обычаю, принятому между государями, объявлял о том, что королевство вручено ему, и, заявляя о своих добрых чувствах к ним, выражал желание хранить со всеми мир. Между прочим он послал также и к великому князю Московскому Ивану Васильевичу поляка Геория Груденского и литовца Льва Буховецкого с грамотою о том, что призванный на королевство божественным провидением и желанием сейма, он решился вести дела так, чтобы быть в мире и дружбе со всеми христианскими государями, и что к нему, как к соседнему и христианскому государю, он питает такие же добрые чувства. Если же между ним, великим князем с одной стороны, королевством Польским и [2] великим княжеством Литовским с другой и существуют какие несогласия, наследованные от предшественников обоих их, то их можно уладить дружелюбными переговорами согласно с справедливостью. На это царь Московский отвечал, что хотя он и слышал об избрании в короли Максимилиана, тем не менее, однако, не отказывается быть в дружбе и доброй приязни и с ним самим. Ему желательно, чтобы по обычаю предков были посланы великие послы, а в ожидании послов с обеих сторон пусть будут прекращены незаконные и враждебные действия 1. Получив такой ответ, король всецело предавшись заботе о внутреннем успокоении и в особенности о прекращении бунта жителей Гданска, созвал сейм в Торне и на нем же порешил с одобрения рады послать в Москву послов для переговоров о мире. Послами были избраны Станислав Крыский, воевода Мазовецкий, — Николай Сапега, воевода Минский, - Федор Скумин, литовский надворный подскарбий 2. (1577) Так как королю после этого приходилось приводить к покорности город Гданск оружием, то Московский царь, полагая, что теперь для него настало [3] самое удобное время занять Ливонию, к насилию и военным действиям прибавил еще лукавство. В то время Ливония находилась под управлением Ивана Ходкевича с титулом администратора; в крепостях было мало Поляков, большая часть начальников были с Литовской стороны. Туземцы подвергаясь от них дурному обращению и вместе с тем видя, что они не располагают достаточными средствами против московского могущества, расположены были в пользу какой бы то ни было перемены. Хорошо зная об этом, Московский князь послал в Ливонию Магнуса, Голштинского герцога, которого он держал при себе, связав обещаниями и родственными узами. Царь распространил слух, что если Ливонцы передадутся принцу, то он передаст последнему для управления Ливонию на ленном праве, по примеру Пруссии, с тем, чтобы все управление и власть сосредоточивались в руках Магнуса, а за ним оставалось бы верховное господство и соответствующий тому титул. Жители края, побуждаемые с одной стороны нерасположением и ненавистью к чужеземной власти, с другой надеждою и горячим желанием иметь начальников того же языка и происхождения, вместе с тем, под влиянием некоторых беспокойных и мятежных людей, прогнали почти из всех городов польские гарнизоны, и сами собрались в Венден, где в то время находился Магнус, возложили на него здесь титул и знаки королевской власти и присягнули на его имя. Между тем Московский князь, собрав огромнейшее войско, проник в Ливонию без всякого препятствия, так как изгнаны были все гарнизоны и большая часть крепостей были заняты Магнусом. Приняв под власть сдавшиеся Мариенгаузен, Режицу, Люцин, Динабург, Когенгаузен до самого Ашерадена, и не делая им никакого вреда, для того, чтобы слух о его милосердии распространился при самом начале управления, Иоанн отправился дальше. В Ашерадене собралось огромное множество [4] людей обоего пола и всякого сословия, в особенности же много женщин и девиц; там же находился ландмаршал, человек почтенный и по летам и по тем высшим должностям, которые некогда он занимал. Московский князь, перебив без разбора всех, способных носить оружие, не воинственный пол, женщин и девиц, отдал Татарам на поругание; затем прямо отправился в Венден. Находившиеся там жители, перепуганные слухом о таком жестоком поступке Московского князя, заперли ворота. Магнус, вышедший за них просителем с униженным видом и умолявший на коленях о помиловании, ползая у его ног, был обруган князем, который даже ударил его в лицо. Убедившись, что влияние Магнуса нисколько не может послужить к их спасению, так как даже ему самому угрожает опасность, и видя себя со всех сторон окруженными и обманутыми вероломным неприятелем, жители под влиянием гнева, страха и отчаяния подложили под здания порох, и от этого взрыва погибло огромное множество людей обоего пола, всякого возраста и сословия, и почти весь цвет знати ливонской, сколько ее еще оставалось до сих пор. Овладев таким образом Венденом, и в то же время сдавшимся Роннебургом, соседним с Венденом, Московский царь уже имел под своею властию всю Ливонию, за исключением Ревеля, Риги и немногих пограничных с ними крепостей. После отъезда Генриха, во время безкоролевья, он захватил Пернов, от Шведов взял славную, искусственно и естественно очень укрепленную крепость Вейссенштейн, Нарву же и Дерпт, Феллин и Мариенбург и некоторые другие уже гораздо раньше он отнял отчасти у епископа Рижского; частию у Ливонского ордена св. Марии. Положив такое начало, Московский князь делал затем постоянные вторжения к Ливонию, нанося ее жителям множество вреда, и тем заставил их отдаться под власть и покровительство Сигизмунда Августа и [5] польских королей. И вот это то обстоятельство, вместе с прежними спорами и притязаниями по отношению к великим князьям Литовским из за некоторых русских местностей, служило затем постоянным предлогом враждебных действий между ним и Польскими королями. Эта война, иногда прерываемая перемирием, большею частию веденная с переменным успехом как в Ливонии, так и в Литве, досталась по наследству и королю Стефану. Впрочем Московский князь, уведя с собою воеводу Ходкевича, Александра Полубенского и прочих начальников, вернулся в Москву. На дороге он написал королю письмо, чтобы тот совсем отказался от Ливонии. В письме он выводил свой род от какого то Прусса, брата Августа Цезаря, никому раньше неизвестного, о котором он утверждал, будто бы он управлял в Хойнице и Мариенбурге и на обширном пространстве в остальной Пруссии, для того, чтобы тем заявить притязание на господство до самых границ Пруссии 3. Послы, которые были отправлены для переговоров об условиях мира, тем не менее продолжали свой путь, получив на дороге новые инструкции—жаловаться на несправедливые действия, совершенные под прикрытем перемирия, и требовать удовлетворения. Пока король стоял лагерем под Гданском, он не имел в готовности никакого войска в Ливонии и Литве, как в виду существующего по наружности мира, так и вследствие недостатка денег в казне, сильно ощущаемого в начале царствования; услышав же о вторжении неприятеля, он обратился с военным призывом к литовской шляхте и передал [6] военную власть в этом княжестве Николаю Радзивилу, воеводе Виленскому, так как Григорий Ходкевич, который раньше там начальствовал, в это время умер. Радзивил с значительным отрядом охотников прибыл в Сеельбург. Между тем когда, благодаря посредничеству послов со стороны многих немецких князей, жители Гданска снова покорились королю, он всецело обратился к войне против Москвы, которую уже гораздо раньше имел в виду. Много причин побуждало его начать войну, кроме полученных оскорблений и кроме возвращения Ливонии; прежде всего он питал весьма справедливое желание каким нибудъ великим подвигом оказать услугу, не только людям своего государства, но множеству других, которым московская власть, соединенная с ужасною жестокостию, внушала страх или была невыносима, и тем самым стяжать своему имени в потомстве такую славу, чтобы все знали, что он не только по имени был королем, но и был достоин этого сана. Сверх того он рассчитывал, что сломив Москву, он получит возможность обратиться к другим еще более великим предприятиям, которые у него были на уме и о которых он сообщал папе Григорию XIII чрез отправленного в Рим посла Павла Зайончковского. В таком настроении он назначил на январь месяц сейм в Варшаве 4. Это было уже в 1577 году. В это время возвращен был под власть короля Динабург, [7] взятый обратно Борисом Савою и Вильгельмом Платером. Эти бдительные военноначальники, внимательные ко всяким обстоятельствам, заметив, что московский гарнизон страдает от недостатка съестных припасов, под видом дружбы и доброй военной приязни, послали туда несколько явств и питья, и в том числе бочку с водкой, — которую особенно любят Москвитяне, по причине недостатка в настоящем вине. Когда Москвитяне напились до пьяна, те заранее это предусмотрев, ночью приставили лестницы, взбежали на валы, которыми только была окружена крепость, и проникли в самую крепость, выгнали оттуда едва успевших опомниться от сна и опьянения Москвитян и овладели таким образом ею. Немного времени спустя затем и Венден был возвращен таким же образом. Под начальством Матвея Дембинского находился какой то плотник Латыш, сестра которого находилась во власти Москвитян; пользуясь предоставленною крестьянам свободою сношений, он часто приходил в Венден под предлогом свидания с нею. Раз улучив удобное время, он сделал восковой оттиск городских ключей, и, приготовив по этому образцу другие, доставил их Дембинскому. В назначенный день, который Москвитяне праздновали у ворот города, Дембинский, подошел со своим наскоро собранным отрядом, и когда с одной стороны были приставлены лестницы, а с другой сбежались Латыши, находившиеся в Вендене, то один из них отворив ворота, впустил Поляков.
(1578) В то время, как король направлялся в Варшаву на сейм, он получил на дороге известие, чуждое отношения к тем делам, которые его занимали 5. Границею между королевством Польским и великим княжеством Литовским большею [8] частию служит Днепр, который начинаясь в Московском княжестве, течет с небольшими изгибами на запад, затем на юг и потом вливается в Черное море, неся огромное количество воды; более верхняя часть реки принадлежит к Литве, у более нижней части соединяются границы различных народов. Кроме Москвитян и Русских, находящихся под польской властью, здесь соприкасаются некоторые владения Турок, на небольшем же расстоянии начинаются владения Валахов. При соседстве стольких народов, притом сохранивших воинственный характер, с древних веков и до сих пор здесь не может держаться мирный порядок. Огромное пространство полей, множество земли остается там не возделанным и не населенным по причине разбоев или вследствие страха. Всякий, кто был в тяжкой нужде или был осужден за уголовные преступления, и все те, которым или обстоятельства или законы не дозволяли жить в отечестве, как из других народов, так и из Поляков и Литовцев, — собирались сюда, чтобы жить грабежем и добычею. В прежние же времена, при общем мире между народами, даже некоторые знатные юноши стремились к этим местам, ненавидя спокойную жизнь, избегая праздности и бездействия, и желая упражняться в военных подвигах. Все подобного рода люди большую часть жизни проводят здесь на воде, в рыбной ловле и в разбоях, считают врагом всякого, от кого надеются получить больше добычи; но так как среди их все-таки численно преобладают христиане, то они питают особенную вражду к неверным (варварам) и в особенности к Татарам, и не раз оказывали усердное содействие Польским королям. Так как они занимают самую нижнюю части Польши, соприкасающуюся с рекою, то назывались по месту Низовыми, и среди остальных казаков, — таким именно общим именем называются как конные, так и пешие люди, которые собираются по доброй [9] воле для занятий разбоем на границах и для того, чтобы тревожить соседей набегами, — эти Низовые в особенности имели значение и силу, как по своей многочисленности, так и по отважности. Среди этих людей жил с некоторого времени Иван Подкова, по народности Валах, человек низкого происхождения, но отличавшийся физическою силой и приобревший себе прозвание Подкова тем, что разрывал рукою железные лошадиные подковы. При сходстве образа жизни и занятий, он своими обещаниями легко уговорил людей, живших грабежем, напасть вместе с ним на Валахию и передать ему власть над нею. Они захватили Петра, воеводу Валашского, совершенно в расплох и лишили его власти, прежде чем тот мог заподозрить, что ему грозит откуда нибудь оружие. Король, узнав об этом, недовольный уже тем, что без его приказания затронуты были войною чужие границы, и сверх того желая восстановит власть Петра, которому он благоприятствовал, отправил письма в Польшу к некоторым лицам и в Трансильванию к брату своему, князю Христофору, с просьбою оказать помощь Петру. Когда этот последний (т. е. брат) прислал несколько эскадронов всадников и пеших под предводительством Стефана Батория, сына брата своего Андрея, то Подкова, принужденный отступить в польский город Немиров, попал в руки Николая Сенявского, кастеляна Каменецкого, начальствовавшего над пограничными войсками в Руси, и был отослан им к королю. После того как собрался сейм, в первый день совершено было торжественное богослужение, а на другой день было доложено сословиям, каждому порознь, об оскорблениях со стороны Москвитян и Татар, и король спросил: желают ли они вести войну с Москвитянами и Татарами, или с которым нибудь одним из этих двух народов. Решена была война с Москвою, а с Татарами пока отложена. [10] Татарский хан, по отъезде Генриха, делал набеги на границы в то время, как государство было обеспокоено и занято другими делами, и тревожил их опустошениями, грабежом и всякого рода безчеловечием; во время же осады Гданска он сделал хищнический наезд в больших размерах. В самые дни сейма, узнав по слухам о свадебном торжестве, которое справлял для своей родственницы князь Константин Острожский, воевода киевский, хан сделал набег на Волынь и осадил князя Острожского. По усмирении восстания в Гданске, король отправил войско, бывшее под Гданском, в Русь для защиты границ, и уже несколько полков достигли Волыни, когда дошел слух о вторжении Татар. Временное начальство над этим войском король поручил Яну Збаражскому, воеводе Брацлавльскому 6. Некоторые из польских отрядов, не подалеку от Торчина наткнулись на толпу Татар, которые, еще не зная о приходе войска, совершенно беззаботно занимались грабежем; завязалась тотчас битва и польские полки вышли победителями. Татарский хан, узнав из этого о приближении войск, выслал против Збаражского отборных воинов с обычным поручением, разузнать о намерениях и силах неприятеля. Последние встретились с нашими у Заславля, и когда нападение их храбро было отражено нашими, тотчас возвратились, - а татарский хан, заключив договор с полководцем, между прочим и о том, чтобы тот хлопотал пред королем об удалении от Крымских границ Низовцев, разбои которых он выставлял единственною причиной войны, удалился. Тем не менее решено было на этом сейме не поднимать пока речи о наказании Татар. Да и какой богатой добычи можно было [11] ожидать от неприятеля бедного, кочевого? а между тем на их защиту легко могли подняться войска Турок, тем более, что турецкий султан утверждал, будто земля, на которой они находятся, принадлежит ему и будто они владеют ею как его подручники. Молва приписывала несравненно больше могущества Московскому государству: тем большую славу в настоящем и в потомстве можно получить победою над ним; наградою победы будет служить Ливония, провинция цветущая, некогда богатая средствами и городами, представляющая и теперь множество выгод, особенно вследствие своего приморского положения.
Таким образом решена была война против Москвы, и при этом положено было вести ее в пределах неприятельских, так как прежний способ держать войска внутри собственных границ и только обороняться от врага был осужден на основании происходящего отсюда домашнего вреда и на основании примера прошлого года. Ближайшею затем заботой была забота о денежных средствах. В сенате выбрана была коммисия для того, чтобы обсудить сколько нужно солдат для войны, и какое жалованье положить на каждого солдата. Назначена была подать на каждый лан (югер) по одному злоту, учреждена была подать на пиво в городах и местечках, в размере одной восемнадцатой части с продажной цены каждой бочки. Это была тяжелая подать, подобной которой до того времени никто не помнил; однако все согласились, за исключением только послов воеводств Краковского, Сендомирского и Серадского, сопротивлявшихся на том основании, что они по их словам не имели никаких полномочий насчет одобрения такого налога 7. Шляхта не [12] хотела подать голоса ни за войну, ни за налог пока король не установит для нее судов, которых она требовала еще во время Сигизмунда Августа, и какие во время междуцарствия сама собою учредила. В древности существовала аппеляция от гродских судов к воеводским, смотря потому, к какому воеводству принадлежал город, затем аппеляция к королю на сейме. Так как Сигизмунд Август весьма редко производил суд вследствие слабого здоровья, то шляхта постоянно просила, чтобы позволено было ей постановлять судей из своей среды. Король противился этому всю свою жизнь. Лишившись таким образом надежды испросить себе эту привиллегию у короля, шляхта во время междуцарствия, прежде чем выбрать королем Генриха, между прочим предложила ему и это условие о передаче судебных дел шляхте, и тот принял оное. Вследствие этого, после отъезда Генриха, шляхта в каждом воеводстве выбрала себе из среды своей в судьи кого ей было угодно для разбора аппеляционных дел. Как и следовало ожидать, отсюда произошла большая путаница во всем. Король Стефан, заметив это, хотел, сколько возможно было, поправить испорченное и восстановить порядок и однообразие, и ради того постановил, чтобы не в каждом воеводстве был особый трибунал, но чтобы каждое большее воеводство избирало по два, а меньшее по одному делегату от шляхты ежегодно, и чтобы эти делегаты, съехавшись с начала в Петроков, от дня св. Мартина до Пасхи заседали и судили для шляхты Великой Польши, а затем от Пасхи до убора жатвы в Люблине для Малопольской шляхты. Суд в частных делах переходил при этом всецело к шляхте; в делах, касающихся государства, королевских прав или казны, он оставался по прежнему за королем, равно как юрисдикция в тех землях, которые имели свои законы и особые от других права. Некоторая остановка в издании устава (конституции) произошла от того, что шляхта [13] домогалась, чтобы сенаторы (паны рады) были устранены от участия и заседания в тех судах, между тем последние напротив утверждали, что несправедливо будет, если их сан и достоинство вместо выгоды, как бы это следовало, будет служить им в ущерб и если бы они, выдаваясь среди шляхты своею знатностию и честью, были лишены привиллегии, даруемой целому сословию, при том в таком деле, которое относится к области публичного права и следовательно касается всех одинаково. Наконец согласились на том, чтобы шляхта могла выбирать делегатов в трибуналы, как из среды шляхты, так равно из среды сенаторов. Между королем и шляхтою был небольшой спор по тому поводу, что шляхта хотела, чтобы и королевские города зависели от нее в делах, ей подсудных (подчинялись ее юрисдикции), и в предшествовавшие годы она уже привлекала к своему суду некоторые дела такого рода. Уступила шляхта, и положено было, что подобные дела, не смотря на решение их судами шляхты, будут перенесены в высшую инстанцию и снова пересмотрены королем на этом же сейме. Шляхта домогалась, чтобы королевские урядники и старосты, главная обязанность которых заключается в исполнении судебных приговоров, были под властью шляхетских судов, поколику на них лежит обязанность исполнения судебных приговоров; говорили, что не зачем было бы вручать шляхте суд, если она не будет иметь юрисдикции над теми, которые должны приводит в исполнение решения ее суда. Король согласился на то, чтобы насколько дело будет касаться исполнения трибунальных приговоров, урядники и старосты были подвластны трибуналам. Оставалось решить спор между духовным и светским сословиями, так как последнее хотело чтобы духовные подчинены были тем же самым судам, как прочая шляхта; духовные лица утверждали, что эти суды шляхты, в состав которых, понятно, будут входить [14] и разноверцы (диссиденты), по многим причинам для них подозрительны, и потому духовные не хотели от них зависеть. Канцлер Ян Замойский поставил им на вид, что от подчинения этим судам они ничего не потеряют, равно как ничего не выиграют от того, что откажутся признавать их, потому что все-таки их будут подвергать заочным приговорам и штрафам за неявку, как это водилось ранее в судах воеводских, где между прочим один архиепископ был присужден к пене в 150 т. злотых. По внушению канцлера прибавлена была такая статья, чтобы каждый раз как будет подлежать разбору церковное дело, к шести судьям шляхетского сословия, которые будут разбирать дело, присоединялось столько же чинов духовного звания, и если окажется равенство голосов, то пусть дело переходит к королю на сейм. Спор об этом тянулся несколько дней, наконец было решено в таком именно смысле 8. По обычаям Польского народа, на тех, которые, будучи присуждены ко взысканию за долги, или за другие частные дела, не повинуются решению суда, налагается пеня; если они откажутся заплатить, то налагается в три раза больший штраф; ежели и тогда даже не послушаются, посылается военная экзекуция в имение, и если кто воспротивится ей, то подвергается банниции (опале) постановлением старосты. Это весьма страшное оружие некогда было направлено против мотов, а в настоящее время, когда роскошь еще больше распространилась, а с нею и число должников умножилось, стали относиться с пренебрежением к этому постановлению, и на этот раз об нем много говорили, но не [15] принято было никаких действительных мер к его поддержке. По выслушании за тем послов иноземных государей, Георг Фридрих, маркграф Бранденбургский, был допущен к опеке над болезненным родственником его Альбрехтом Фридрихом, сыном Прусского герцога Альбрехта; приняв так называемую инвеституру, он дал торжественную присягу королю. При этой церемонии присутствовали и послы курфюрста Саксонского и герцога Вюртембергского. Когда послы Бранденбургского курфюрста от имени своего государя стали требовать права на одновременное участие в инвеституре, взявшись за знамя, то послы шляхты стали протестовать на том основании, что в условиях о ленной связи, заключенных между Сигизмундом и Бранденбургскою фамилией, ветвь Бранденбургских маркграфов не была упомянута; они высказывали, что считают незаконным то, что впоследствии было дано частною властию и без ведома сословий. Послы стали жаловаться королю на это и заявляли, что они готовы вести свое дело пред сословиями. Им был дан ответ, что они конечно хорошо знают (юридическое) значение всякой протестации и то, что ею как ничье право не уменьшается, так и не усиливается, и что потому предлагаемая ими мера не может быть признана ни своевременною, ни необходимою. Тут находились также и послы князей Померании; от имени своих государей они признали верховную власть короля над Битовскою и Лауенбургскою областями и получили грамоты инвеституры. Между тем послы, отправленные, как мы выше указали, к Московскому князю, явились в Москву. Московский князь, жестокий по своему характеру, и еще более возгордившийся по причине удачных действий в Ливонии, сделал им недостойный и унизительный прием; многие поступки царя и слова были оскорбительны для Польского и Литовского народа; и так как обычай обоих народов требовал, чтобы уполномоченным другой стороны отпускалось содержание, то он приказал [16] доставлять послам пищу, но с величайшим неуважением, только самые простые и отвратительные кушанья, а покупать провизию в Москве и не в обычае, да и не было возможности, если бы они того захотели. Затем, когда во время переговоров послы объявили, что они имеют полномочия только о перемирии, он дал им перемирие на три года: при этом грамоту, которую послы должны были подписать, он приказал писать просто не внося никакого условия, а в грамоте, которую он должен был от себя передать послам и к которой он приложил собственную печать, он прибавил такие условия, что король уступает ему всю Ливонию, вместе с Ригою и Курляндиею, которые находились до сих пор во власти короля, и все, что простирается до границ Пруссии; что он не вступится за Ливонцев, хотя бы те и просили его помощи, а еще менее займет какой либо город, и вообще не окажет с своей стороны никакой поддержки или помощи. Затем, когда по обычаю следовало скрепить соглашение клятвою, то царь, отложивши в сторону грамоту, над которою присягали послы, взял только эту последнюю и над нею произнес клятвенное обязательство 9. Так как после этого уже не оставалось места для дальнейших переговоров, то он приказал послам выехать из Москвы и в то же время, послав войска в Ливонию, он стал [17] осаждать Венден. Слухи обо всем этом, дошедшие при конце сейма, возбудили гнев и негодование в умах, уже и без того настроенных воинственно против Москвы. Однако Московский князь тщетно осаждал Венден. Когда Московиты в продолжении нескольких дней сильно били машинами в стены, и уже разрушили часть стены, то Дембинский, в виду малочисленности гарнизона опасаясь за город, пытался убедить своих войдти с ним в город, но не достиг цели, так как вследствие недостатка припасов и неуплаты жалованья, они были не особенно готовы подвергаться опасности, и притом большая часть была всадники, которые полагали, что запертым внутри стен им не будет места для проявления своей храбрости. Наконец он настаивал, чтобы они по крайней мере ближе подступили к стенам вместе с ним, дабы этим причинить тревогу караулу и лагерю неприятельскому. Достигнув этого, он в глубоком молчании, ночью, не задолго до рассвета, подвел их к воротам города и объявил, что так как они уже стали видны неприятелю, то могут быть легко окружены его превосходными силами, и потому лучше войдти, как следует храбрым военным людям, в город для того, чтобы своею храбростью, своим мужеством подать и ему помощь и себе найдти в нем защиту. Вступив в город, они действительно помогли сохранить и защитить его. Поправив старательно разрушенные неприятелем стены посредством спешной работы ночью, они затем везде оказали весьма храбрый отпор неприятелю. Вследствие этого Москвитяне, прекратив уже действительно начатую осаду, при наступлении весны, ушли, отправив наперед пушки. Александр Ходкевич, начальник Гродненский, племянник Яна Ходкевича, которого помощником он состоял по управлению Ливонией, хотя и был в то время болен, собрав однако отовсюду войска, преследовал их до Зевальда, но не мог все-таки настигнуть. Почти около того [18] же времени изменил Московскому царю герцог Магнус, перейдя под покровительство короля. Этот юноша, происходивший из очень знатного рода, прежде владел епископством Курляндским и Эзельским в Ливонии. Увлеченный советами некоторых дурных людей, московскими обещаниями и молодостию, так как по своему возрасту он еще не был в состоянии сам ведаться с своими делами, Магнус перешел на сторону московского властителя и получил от него в супруги дочь его двоюродного брата, при чем ему внушили надежду, что он, с помощию Москвы, может получить в виде королевства весь Ливонский край; затем он был послан с большим войском осаждать Ревель. Однако, принужденный отступить без успеха, он во время осады Гданска с теми же обещаниями был, как сказано выше, отпущен в Ливонию. Там, устрашившись жестокости Московского царя, так как тот замышлял, отняв у него крепости в Ливонии, отправить его к границам татарским, и узнав чрез донос, в какой он находится опасности, Магнус решился отпасть от него и мало по малу выходя из-под его власти, бежал в Лемпсал, затем ближе к Риге и королевским границам, и просил короля, при посредстве герцога Курляндского и чрез частных послов письмами о том, чтобы последний принял его снова под свое покровительство. Король, не имея ясного представления о положении дела, так как об удалении Магнуса ходили разные толки и неизвестно было, одобряет ли брат его, Датский король, это его намерение и вообще принимает ли он с прочими родственниками какое либо участие в его судьбе, не дал никакого определенного ответа относительно вступления под его верховную власть, однако дал понять, что ему дозволяется жить безопасно в Ливонии, пользуясь общим покровительством закона. Затем, когда отправился в Ливонию Николай Радзивил, воевода Виленский, то король [19] позволил ему там устроить дело с принцем Магнусом, как он найдет выгодным для государства. Когда тот прибыл в Курляндию и к нему пришел Магнус, то он принял его со всеми его владениями от имени короля под покровительство и привел его к присяге на верность королю. Условия сдачи были следующия: король либо оставит за ним те земли, которыми он теперь владеет, на тех правах, на каких владеют и другие ленные владетели, либо даст ему другие в каком нибудь ином месте нисколько не худшого положения, сообразно достоинству его рода и фамилии. Когда король узнал об исходе своего посольства, он послал тотчас к Московскому князю Гарабурду объявить, что он считает для себя обязательным перемирие не иначе, как только если тот устранит условие относительно Ливонии, не принятое королевскими послами 10. Московский государь, задержав Гарабурду, назначил между тем посольство к королю, чтобы склонить его к утверждению условий перемирия и скреплению их присягою, и уже при наступлении конца лета отправил другое войско, гораздо сильнее прежняго, снабженное большим запасом, к Вендену, который был захвачен нами и потом был, как мы выше сказали, им осажден. Прежде чем пойти дальше, я хочу предпослать немного слов о происхождении Русских князей, могуществе, нравах народа и о положении всего государства. Древнейший престол [20] Русского государства сперва находился в Новгороде, потом в Киеве, в последующие же времена престол, прежде чем перенесен был в Москву, был во Владимире, который по этой причине еще доселе полагается в княжеском титуле выше Московского. Летописи относят по происхождению князей Русских к Варягам, народу теперь неизвестному, как и многие другие из древних народов, который, по свидетельству тех же летописей, жил однако за морем. Три брата из этого племени, будучи призваны сначала и приняты Новгородцами, принадлежащими тоже к Славянам, получили власть в Новгородской земле; главную власть получил в Новгороде старший из братьев Рюрик, а двоим другим, как передают, достались две области Русские: Белозерская и Изборская. У Рюрика затем был сын от Ольги Псковитянки 11, Святослав. Последний, с большим войском проникнув в Болгарию до самого Дуная, победил Болгар и Греков, под властью которых находились тогда Болгары, и полюбив красоту и богатство этой земли, избрал здесь для себя столицу. Киев он оставил в управление своему сыну Ярополку, второму сыну Олегу дал Древлянскую область, Новгород же предоставил сыну Владимиру, рожденному от служанки Ольги, дочери, как говорят летописи, какого то Любечанина Малха. Владимир, будучи изгнан Ярополком из своего владения, бежал за море и, вернувшись оттуда с набранными морскими дружинами, занял как те земли, которые ему были отданы отцем, так вместе с тем и Киев, свергнув Ярополка. От Владимира произошли, как говорит предание, все русские князья. Оставив двенадцать сыновей и разделив между ними всю Русь, он передал власть и главный престол Киевский старшему сыну Святополку. Так как [21] последний умер бездетным, то ему наследовали на престоле по порядку другие два брата, Ярослав и Изяслав 12, после их занял престол Владимир Мономах, сын Всеволода князя Владимирского, имя которого до сих пор пользуется почетом у Русских; он происходил из того же рода. Несмотря на то, что на некоторое время Всеволоду, внуку Святослава от Олега и правнуку Игорю, удалось получить обратно дедовский престол 13, последний остался во власти потомства Владимира и в последующие времена князь Суздальский Андрей, происходивший из того же поколения Владимира, заключив договор с 11-ю другими родственными князьями, свергнул Мстислава, который владел Киевским престолом, принадлежа тоже к потомкам Мономаха, и посадил на него сына своего Мстислава. Он первый перенес столицу во Владимир и дал первенство Суздальскому роду; тот, кто владел этим городом, хотя бы и не имел власти над остальными родственными князьями, тем не менее пользовался титулом великого князя, а достоинством и почестями возвышался над прочими, которые чтили его величие, между тем как прежде эта честь доставалась кому либо одному, либо по наследству, либо по желанию всех остальных, либо, как это не редко бывало, достигалась силою или оружием. После того, как князья подпали под власть Татар, они стали выпрашивать великокняжеский престол у них. В летописях их о власти Татар упоминается около 6732 года, как считают Русские, от Р. X. уже в 1224, когда Татары, выступив с войском против Половецкого князя Котяна, опустошили Русь. Когда же Котян призвал на помощь Мстислава Романовича, князя Черниговского или Киевского (ибо [22] под тем и другим именем он упоминается в летописях), женатого на его дочери и многих других русских князей, тогда Татары в большом сражении при Калке 17-го июля победили их, перебив 11 русских князей и 70 богатырей (героев), как называют их летописи, составлявших храбрый конный отряд и многих взяли в плен. Возвратившись затем под предводительством Батые около 6745 года, Татары, покорив сперва Рязанских, Владимирских и почти всех остальных князей, поработили всю Русь и, хотя не редко потом Русские князья вступали с ними в войну, тем не менее почти всегда Русь должна была платить дань. И вот с этого то времени Татары начали назначать даже великих князей для Руси. Назначались же они, как мы выше указали, почти всегда из князей Суздальских. Упоминание о Московских князьях и о самом городе начинает встречаться в летописях со времени Батые, вместе с упоминанием о тех опустошениях, которые произведены были последним на Руси. Среди других городов, как передают, была завоевана Батыем Москва, и там был взят в плен Татарами некий воевода Филипп и Владимир, сын Юрия, великого князя. В 6812 году от сотворения мира, по смерти великого князя Андрея Александровича, между Михаилом Ярославичем Тверским и Георгием Даниловичем, Московским князем, произошел спор из-за власти и великого княжества Владимирского; когда оба они стали просить о том у татарского хана, то последний, удержав у себя Георгия, посадил на престол сперва Михаила, а потом, по прошествии некоторого времени, в 6825 лето, утвердил Георгия; с этого времени доселе, не смотря на то, что всякие другие Русские князья пытались выпрашивать у татарского хана Суздальское княжество, однако честь эта оставалась постоянно принадлежащею Московскому дому. Из этой фамилии произошел прадед нынешнего царя, Василий Васильевич, [23] наследовав княжение после отца; он был лишен престола вследствие заговора, составленного против него князьями Дмитрием Георгиевичем, по прозванию Шемяка, Северским князем, Иваном Андреевичем Можайским, Борисом Александровичем Тверским и ослеплен Георгием Северским, но потом с помощию Новгородцев он снова получил княжеский престол и затем княжил мирно. Василию наследовал сын его Иван, который первый положил основание тому могуществу, до которого теперь дошли Москвитяне. Лишив княжества князя Тверского, не смотря на то, что сам имел жену из того же рода, Иоанн овладел его уделом; затем он стал собирать и другие княжества и достиг такого могущества, что прочие князья от страху стали уступать ему, и не было никого, кто решился бы противиться его стремлениям. Он же первый свергнул и татарское иго, побужденный к тому речами умной женщины, своей супруги, Софии Греческой, из фамилии Палеологов, на которой он женился по смерти княжны Тверской. Затем сын его Василий подобным же образом почти до безконечности усилил могущество, основание которому положил отец. К землям, приобретенным отцем, Василий присоединил великое княжество Смоленское и что оставалось от Северского княжества; он воевал с моря и с суши Казанское царство, привел в полную зависимость всех родственных князей, лишив их владений, а также покорил и Псковскую область. Ему наследовал на престоле ныне царствующий Иван, который также с своей стороны еще более увеличил при помощи своего счастия и искусства обширное царство, полученное им от отца. Он покорил Казанское и Астраханское царства, против которых ходил с величайшими силами еще его отец, преимущественно с помощию нового в то время у тех народов способа, которым он стал пользоваться при осаде городов, т. е. посредством подкопов и пороха. Получивши с покорением этого царства власть над [24] Каспийским морем, он распространил пределы своего государства почти до Персии, занял, благодаря внутренним раздорам Ливонцев, большую часть Ливонии, часто наносил поражения Шведам; во время Сигизмунда Августа взял Полоцк. Когда же турецкий султан Селим вздумал соединить Дон с огромнейшей рекой Rha, которую Русские на своем языке называют доселе Волгой, с тою целию, чтобы отправившись на кораблях из Черного моря вверх по течению Дона в Волгу (Rha), подчинить своей власти Астрахань, расположенную в устье Волги, где она впадает в Каспийское море, и чрез то овладеть и всем Каспийским морем, то молва приписала ему победу над Турками. Именно Селим потребовал от Сигизмунда-Августа, чтобы король пропустил его войско чрез свои владения, и с этим требованием прислал чауша Ибрагима, польского шляхтича из фамилии Струсей, с детства однако воспитанного в турецком нечестии и потом за свои отличные способности достигшего величайших почестей. Когда он воротился с отказом Сигизмунда Августа, то Селим, не смотря на то, отправил войско чрез Татарию для прорытия канала там, где было самое узкое место между этими двумя реками уже на Московской земле. При явном нерасположении самих Татар помогать предприятию, войско это должно было совершить путь чрез обширные пустыни и в дороге сильно пострадало от всякого рода неудобств, и за тем встретившись с Москвитянами, принуждено было воротиться назад, не сделав ничего важного. Таким образом быстро образовавшееся могущество Московского князя стало внушать страх не только соседним народам, но даже и более отдаленным, и высокомерие его при таких обширных границах и великих удачах дошло до того, что он презирал в сравнении с собою всех других государей и полагал, что нет ни одного народа, который бы мог поспорить с ним [25] богатством и могуществом. До того времени Московские государи употребляли титул князя, прибавив к тому прозвание великий для обозначения превосходства над другими князьями, которые были под их властию; но отец Иоанна, Василий, первый захотел называться царем, названием, заимствованным из славянского перевода св. писания, которое на их языке означает короля, и хвастался, что Максимилиан Первый уже величал его этим титулом. Русский народ был приведен к христианской религии и посвящен в христианские таинства константинопольским архиепископом, некиим Василием, как указывают их летописцы и византийская история. Так как первыми учредителями религии были Греки, и так как были частые сношения между Греками и Русскими с одной стороны чрез Мизию и Иллирию, страны, занимаемые Славянскими народами того же племени, — с другой стороны чрез Киев, который соединяется через Днепр (Borysthenes) с Черным морем (Pontus Euxinus), то потому Славяне и удерживают по большой части как письмена греческие, так и обычаи, отличные, от постановлений Римской церкви; однако многое изменилось у них из этих постановлений частию от влияния времени, частию вследствие желания митрополита и других епископов угождать своему князю. У них существует немного законов, и даже почти только один — почитать волю князя законом. О князе у них сложилось понятие, укреплению которого особенно помогали митрополиты, что через князя, как бы посредника, с ними вступает в единение сам Бог, — и, смотря по заслугам их перед Богом, князь их бывает или милостивым, или жестоким. Вследствие этого они считают за долг, предписываемый верою, повиноваться его воле, как воле божественной, во всех делах, прикажет ли он постыдное или честное, хорошее или дурное; князь имеет относительно своих власть жизни и смерти и неограниченное право на их имущество. Это [26] обстоятельство, — что он один сохраняет во всем высшую власть, и что от него одного исходят все распоряжения, что он волен принимать те или другие решения и властен над всеми средствами для выполнения оных, что он может в короткое время собрать самое большое войско и пользоваться имуществом граждан, как своим для установления своей власти, — все это имеет чрезвычайно важное значение для приобретения могущества и для успешного ведения войн. Но если при этом увеличилась власть и могущество Московского царя, то с другой стороны тем сильнее поддерживался его жестокий и суровый образ управления. Он совершил безчисленное количество убийств, и между прочим замучил самыми изысканными пытками своего двоюродного брата Андрея, на основании каких то подозрений в мятежных замыслах, со всеми его детьми и всем родом, за исключением только одной дочери, которую он потом сосватал за герцога Магнуса; он почти совершенно истребил Новгородское знатное дворянство, которое он подозревал в расположении к брату. Где попадалось, он не щадил также простолюдинов, избивая их массами, так что иной раз попавшие ему на встречу толпы несчастных людей, умолявших его о расположении и милости, по его приказанию избивались его сателлитами, или же в большом числе утопляемы были подо льдом, которым там бывают покрыты большую часть года озера и реки. Тому, кто занимается историею его царствования, тем более должно казаться удивительным, как при такой жестокости могла существовать такая сильная любовь к нему народа, любовь, с трудом приобретаемая прочими государями только посредством снисходительности и ласки, и как могла сохраниться та необычайная верность его к своим государям. При чем должно заметить, что народ не только не возбуждал против него никаких возмущений, но даже выказывал во время войны невероятную твердость при защите и охранении крепостей, а перебежчиков было вообще весьма [27] мало. Много, напротив, нашлось и во время этой самой войны таких, которые предпочли верность к князю, даже с опасностию для себя, величайшим наградам. Это объясняется, кроме многих других причин, между прочим и тою, о которой мы говорили выше, двояким религиозным их убеждением. Они считают варварами или басурманами всех, кто отступает от них в деле веры, даже и тех, кто следует обрядам Римской церкви, и отвращаются от них, как от какой-то язвы, считая непозволительным иметь что либо общее с ними; вследствие такого убеждения явился обычай, что всякий раз, когда князья выслушивают иностранных послов, они имеют пред собою таз с водою, чтобы ею тотчас обмыть руки, как бы оскверненные от прикосновения иностранцев. По установлениям своей религии, считая верность к государю в такой же степени обязательною, как и верность к Богу, они превозносят похвалами твердость тех, которые до последнего вздоха сохранили присягу своему князю, и говорят, что души их, расставшись с телом, тотчас переселяются на небо и наслаждаются небесным блаженством наравне с душами тех учеников нашего Спасителя, которые до конца остались тверды в своем благочестии и вере. Князья поддерживают суеверие, сколько это зависит от их власти. Они не позволяют никому ездить к чужестранным каким либо народам, не позволяют даже чужестранцам вступать с их подданными в сношения; отправляя кого либо послами, они распоряжаются так, что к каждому послу приставляют по одному сторожу, и никому из них не позволено переговариваться с кем либо без сторожа. Вследствие этого Москвитяне, ходя как бы в постоянных потемках невежества, не видев обращения других народов и не понимая вообще приятности свободы, настоящее предпочитают более лучшему, известное сомнительному. К этому присоединяется страх, любовь и забота каждого о своих близких — [28] обстоятельство, легко ослабляющее даже и великие характеры, привыкшие к свободе. От тех, кого князь выбирает начальниками войск или крепостей, или вообще назначает на какие либо должности, он всегда держит в виде заложников жен, детей, родственников и все то, чем всего более тот дорожит. Если кто либо из таких лиц изменит ему, или если какое либо дело сделает не по его желанию, или не по его воле, он предает заложников страшным мучениям. Относительно займов, долговых обязательств и других частных сделок у них очень мало писанных законов. Есть разнообразные и жестокие наказания смертью, есть разного рода штрафы и битье батогами; все эти наказания, при безграничной власти князя, налагаются столь же часто, как мы сказали, по его произволу, сколько по заслугам; содержание в тюремном заключении они считают больше, чем штрафом или пенею, наказание же ссылкою им совершенно неизвестно. Князь собирает думу более для вида, так как всем распоряжается по своей воле. Большая часть ее членов состоит, как известно, из князей, потомков тех первоначальных князей, которые были подчинены Московскими князьями, или таких, которых государь из уважения к заслугам или по своей милости возвел в это звание или чин. Более знатные отличаются от народа, как разными знаками, так и тем, что они, по примеру государя, одни пишут имя своего отца впереди других титулов, например: князя, что считается у них весьма высокой честью, и они употребляют такой способ только пиша к равным, или к более низким; пиша же к государю, они не только не употребляют имени отца, но даже не пишут своего, разве только в некотором испорченном виде, свойственном тому языку (в уменьшительном), для того, чтобы показать, что они в сравнении с государем не только рабы, но как бы маленькие человечки, а не люди. В войске каждый имеет маленький [29] барабан привешенный к седлу, который употребляется всякий раз, когда войску нужно остановиться; при первом ударе и звоне, перенятом ближайшими и переданном остальным, в короткий промежуток времени войско перестает двигаться вперед. Митрополит не входит в думу, но иногда государь пользуется также его советом, отчасти для того, чтобы снискать себе большое доверие у народа, отчасти чтобы показать по крайней мере вид, что его слушает. Войско князя состоит по обычаю и прочих народов из пехоты и конницы, лошади по преимуществу ногайские. Ни на одно средство князь не полагается так много, как на укрепления, и потому большая часть последних расположена на самых удобных местах между извилинами рек и озер; и гарнизоном, военными снарядами, провизией они снабжаются тщательнее, чем у какого бы то ни было другого народа. По видимому, они усвоили такой способ войны с того времени когда при незначительности своей они еще имели мало возможности бороться открытою силою с более могущественными соседями, и потому искали защиты большею частью в свойствах местности; захватывая удобные места, они понемногу усиливались, а за тем они удержали этот образ действий по неволе, так как видели, что при всяком сражении с соседями и в особенности с Поляками их воины остаются побежденными и таким образом они на самом опыте узнали, что нельзя много рассчитывать на храбрость своих в битве. Вследствие большого богатства лесного запаса, у них выстроены почти все крепостцы из дерева, из собранного в кучу множества огромных бревен, обыкновенно покрытых дерном; притом все крепостцы снабжаются больверками и башнями и кроме того окружаются искуственными рвами, если не было природных, валом и забором; вследствие чего эти строения не только не оказываются по виду некрасивыми, но до последней войны, во время которой [30] большая часть их была взята королем вследствие воспламенения от падавших бомб, считалось, что эти строения более безопасны для обороны и представляют большую выгоду, нежели каменные, так как с одной стороны таковое строение больше противится действию орудий, а с другой, если оно и пробито, то это не ведет за собою большого разрушения стены, что обыкновенно бывает с каменною постройкой. Что же касается Ливонии, то в ней есть и каменные стены. Ежегодно царь, по своему усмотрению, назначает в каждую крепость бояр и дворян в известном количестве и, распределив последних по укреплениям, держит всякого в одной крепости не дольше года. К ним он прибавляет стрельцов, т. е. воинов, на жалованье из среды народа. Воеводства также бывают годичные. По большой части назначается по три военноначальника; первого назначают для того, чтобы заботиться преимущественно об укреплениях, и ему не позволяется вообще ни в каком случае выходить за пределы укреплений, тем менее проводить ночь вне их; двое остальных назначаются наблюдателями или стражами к первому, из которых одному в случае нужды, и если он получил полномочие от князя, позволяется делать вылазки и выходить за укрепления. Этих начальников на своем языке, по примеру польских воевод, они называют воеводами, иначе сказать - как бы военными предводителями, хотя у них эта должность не бывает постоянною и ограничивается только одною крепостью, и притом власть эта разделена бывает между многими. Не могу утверждать, от самой ли природы, или по их неуменью находить, в Московском государстве нет золота, серебра и других металлов, все это у них привозное; из Персии они получают вышитые одежды, шелк, драгоценные каменья, жемчуг. С Германией и другими западными странами они большею частию ведут меновую торговлю, при чем за свои товары, за дорогие меха, которых у них множество, [31] за воск, кожу, они получали оружие, снаряды, порох, а также серебро и золото, и местом такой торговли Московский царь сделал Нарву, после того как она была покорена им. Англичане же, объехавши Норвегию, Лаппландию и почти весь север, открыли себе дорогу по Ледовитому морю, там, где река Вологда, берущая начало из более внутренней части Московской земли, образует гавань Св. Николая. В характере рассматриваемого нами племени, кроме верности к князю, можно отметить еще крайнюю выносливость при всякого рода трудах, при голоде и при других тягостях, а также презрение к самой смерти. Впрочем, мужчины склонны к любострастию, и предаются любви не только с женщинами, почему даже в юношеском возрасте женятся, но и с мальчиками. Они отличаются лживым характером, вследствие дурной привычки, чрезвычайно изворотливы во всякого рода обманах и кознях; но может быть столько же способны к быстрому усвоению и добрых художеств, если бы кто наставил их в таковых.
Король, выступив из Варшавы, для устройства русских дел направился во Львов. Прежде чем отправиться, он назначил сеймики в воеводствах Краковском, Сандомирском и Серадском, так как эти воеводства, как мы выше упомянули, при установлении налога не согласились с общим мнением. На дороге он узнал, что воеводство Серадское потом согласилось, остальные же два упорно настаивали на своем отказе. Поэтому он остановился в Сандомире и сюда вызвал всех сенаторов Малой Польши. По их желанию он снова назначил съезд для тех же воеводств в Корчине. Здесь наконец согласились и эти два последние после того, как король уменьшил налог на пиво, так чтобы выплачивалась 18-я часть дохода в имениях королевских и духовных и 24-я в имениях шляхты. Во Львове король [32] выслушал татарских послов. 14 Султан турецкий по просьбе Татар присоединил к посольству их и своего посла. С Татарами был заключен мир на тех условиях, на каких они его имели при прежних королях. Посол их привез грамоту своего повелителя, в которой он требовал мира, нечто упоминал относительно границ, и заранее делал прямо угрожающие оговорки относительно Низовцев. Король, не взяв письма, отвечал, что он будет держать мир с ним на тех же условиях, на каких его хранили предки, и что он будет давать такие поминки, какие те обыкновенно давали. Таким образом, все время войны с Москвою был мир с Татарами. А чтобы со стороны Низовцев, во время отсутствия его, не произошло какого либо замешательства, король, желая их сдержать примером и страхом, казнил смертию Подкову, тогда как султан турецкий требовал чрез послов его выдачи. Король находил тем более поводов поступить так, что казаки, не смотря на несчастный исход прежней экспедиции в Валахию, не отказывались от своего намерения и, взяв с собою младшего брата Подковы, Александра, снова с опасностию для себя свергли воеводу Петра. Александр попался живым в руки неприятелей, и посажен был на кол, а часть Низовцев, захваченная Турками, была отослана в цепях в Константинополь. Однако и самому Петру, столько раз низвергаемому как бы за его малодушие или беспечность, это послужило к беде. Когда убит был Магомет-паша, занимавший первое место между турецкими вельможами, то его место заступил Ахмет, и по его навету Петр был лишен власти, а на его место затем был назначен некий Янкола, родом из Трансильванских Саксов, ложно утверждавший, будто он не только принадлежит к народу [33] Валашскому, но даже и к роду князей Валашских. Покончив таким образом дела русские, король отправился в Краков, туда же явилось и московское посольство; старейший и сановитый начальник посольства умер на дороге от болезни 15. Остальные же были по обычаю приняты высланными им на встречу людьми, затем введены были в городе, в дом, для них назначенный, и после представлены королю. Послы объявили, что не будут говорить, если сперва король, с открытою головой, стоя, не осведомится у них о здоровье и о состоянии их государя. Помимо унизительности такого требования, король вообще был того мнения, что не следует увеличивать уступчивостию высокомерия врага и без того уже напыщенного диким тщеславием, и проявившего едва выносимые гордость и надменность. Послы с своей стороны упорствовали в своем требовании и твердо объявляли, что они в противном случае уедут не исполнив поручения. Король позволил удалиться им в их помещение, не дав им аудиенции, и затем уехать в Литву 16. Здесь же оказалось, что налог, утвержденный на Варшавском сейме, дает гораздо меньше, чем некоторые утверждали, и что он совсем не будет соответствовать потребностям войны, ради которой он был утвержден сеймом. Король видел, что ему нельзя ни созвать сейма в это время, пока еще не совершено ничего важного, дабы потом его не упрекали некоторые, будто он под пустым предлогом войны ищет способов собрать как можно более [34] денег, ни созвать шляхту на сеймики, дабы не стали жаловаться, что он против обычая предков слишком часто обращается к этому средству. Так как в данный период времени шляхта заседала в судах, то король счел нужным объявить через эти собрания о том, чего он может себе ожидать от утвержденного налога, потому что были люди, которые до безконечности преувеличивали в речах своих величину налога. Затем он назначил послов к соседним государям, чтобы еще больше укрепить доброе расположение к нему друзей и воспрепятствовать планам недоброжелателей. Августу, курфюрсту Саксонскому и Иоанну-Георгу Бранденбургскому он сообщил о своих планах войны. Последние с негодованием взирая на то, что Московский царь так долго свирепствует против Германского племени с варварскою жестокостию, дружески поощряли короля предпринять войну за Ливонцев, так как сами, будучи отделены от границ их другими землями, не могли им ничем помочь. Бранденбургкий же курфюрст даже прислал ему в подарок военные пушки. Когда польские послы явились к турецкому султану, то Магомет, умнейший советник последовательно трех восточных государей, питавший расположение к королю, узнав о его намерениях вести войну с Московским царем, объявил, что он сочувствует его попыткам и желает ему успеха, но при этом прибавил, что король берет на себя трудное дело. “Велики силы Московцев, говорил он, и за исключением его повелителя, нет на земле более могущественного государя”. Отпустив посольство, король обратил свое внимание на внутренние дела. Так как утверждали, что уставы королевства не допускают назначения наместника, то он объявил, что он будет сноситься с первейшими из сенаторов, в случае если произойдет что либо во время его пребывания на неприятельской земле. Он обезпечил строгими постановлениями общий мир, дабы предупредить [35] всякие волнения среди диссидентов (несогласных о вере), что бывало в другие времена, особенно в Кракове. Король издал такое постановление: в случае, если кто в городе или местечке совершит какой либо слишком дерзкий своевольный поступок, особенно если будет какое нибудь сомнение относительно законного судебного приговора по отношению к нему, тот пусть будет содержаться под стражей до его прибытия; тогда как, по обыкновенному и общему порядку судопроизводства, разбирательство вновь совершенных преступлений принадлежало старостам вместе с городскими урядниками (магистратами) и только в случае несогласия между ними следовало обращаться к королю. В то время, как король находился в Кракове, получено было известие об одержанной нами победе при Вендене; это известие принесло с собою как бы предзнаменование о ходе всей войны. Венден, как мы выше сказали, снова подвергся осаде со стороны Москвитян с далеко большими чем прежде силами, при чем послано было к городу четверо воевод, пользовавшихся особенным уважением: Петр Татев, Василий Воронцов, Петр Хворостинин и Андрей Щелкалов. В продолжение нескольких дней они тщетно осаждали город, и тем самым дали время нашим собраться с силами и войдти в сношение с начальником шведской милиции Георгом Бойе. Под городком Стропою соединились Андрей Сапега, вождь тех войск, которые в небольшом количестве находились в Ливонии: не смотря на весьма незначительные силы, он с большим мужеством до сих пор воевал против неприятеля, — Матвей Дембинский; кроме того пришли из Ливонцев Николай Корф и некоторые другие как из Поляков и Литовцев, так и из Ливонцев, с отрядом из нескольких всадников. При реке Говьей, в средине между Вольмаром и Венденом, к нам присоединились шведские войска. Выступив отсюда, они встретили неприятеля, [36] который в боевом порядке, с распущенными знаменами, ожидал их у Вендена. Наши очень храбро сражались, ибо Поляки, Литовцы и Шведы поощряли друг друга, чтобы отомстить за свои оскорбления, а Ливонцы, чтобы достичь свободы, все же вообще стремились к чести и славе; конница неприятельская была обращена в бегство, при чем Татары прежде всех бросились бежать. К ночи воеводы стали задерживать бегущих и собирать их в лагере, увещевая во имя давнишней славы народа, во имя верности своим князьям, лучше подвергнуться крайней опасности и гибели, чем покинуть лагерь и военные снаряды, вверенные их мужеству государем. Однако, когда страх стал увеличиваться с приближением опасности и ночи, которая вместе с тем, казалось, прикрывала их позор и стыд, то исчезла всякая возможность сдерживать толпу, и двое воевод, Петр Хворостинин и Андрей Щелкалов, начальствовавшие над конницею, вместе с нею бежали; другие двое, коим вверены были пушки и снаряды, оставшись почти одни в лагере, охватили руками более важные военные орудия, дабы показать, что они до последнего вздоха охраняли лагерь, военные снаряды и верность к государю; в таком положении они были найдены на другой день рано утром, когда наши ворвались в лагерь и окопы, и взяты живыми вместе с лагерем и с 30-ю приблизительно орудиями. Другое не менее замечательное доказательство верности представили простые бывшие при наряде пушкари. У Москвитян такой способ управления орудиями: они зарывают пушки в землю; впереди их, там, где приходится дуло, проводят ров надлежащей глубины, в нем прячутся те, которые заряжают пушку; к жерлу дула прикрепляют веревку, и когда нужно зарядить ее, то пушку пригибают ко рву, когда же нужно стрелять, снова опускают. Из орудий особенно замечательны были следующия: одно под названием волк, другое ястреб, два под названием девушки, [37] столько же с именем и изображением соколов, сверх того несколько отнятых у Шведов с их же знаками. Когда из поставленных при этих орудиях пушкарей большая часть была перебита, а другие разбежались, то остальные, видя, что наши овладели лагерем, потеряв надежду на спасение орудий, и вместе с этим любовь к жизни, добровольно повесились на веревках, которые, как мы выше сказали, спускались сверху жерл. Эта победа была замечательна: много неприятелей было убито, не мало взято в плен, причем с нашей стороны был незначительный урон. 17 Потеряв названные пушки, Московский царь тотчас приказал вылить другие с теми же названиями и знаками и при том еще в большем против прежнего количестве; для поддержания должного представления о своем могуществе, он считал нужным показать, что судьба не может взять у него ничего такого, чего бы он при своих средствах не мог в короткое время выполнить еще с знатным прибавлением. Около того же времени жители Ревеля, умоляя короля о помощи и милосердии, просили помочь им некоторым количеством хлеба, так как вследствие продолжительной войны, они приведены неприятием в ужаснейшую крайность; отрезанные почти от всяких сношений и загнанные в город, они уже долгое время лишены были возможности заниматься земледелием. Король подарил 100 мер хлеба.
Прежде чем оставить Краков, король посоветовался с сенаторами относительно назначения главного предводителя войска; сенаторы говорили, что он может назначить либо пожизненного гетмана, либо чрезвычайного на известный срок, как например на один или на два похода, но большинство [38] высказывалось в пользу назначения для одной только этой войны. Король, отправляясь из Кракова в Варшаву, вызвал туда Подольского воеводу Николая Мелецкого. Он еще при жизни Сигизмунда Августа снискал себе большую славу храброго и знающего военное дело человека, так как, сопровождая Богдана в Валахию и будучи неожиданно окружен многочисленнейшим войском Валахов и Турок, он сумел отвести войско назад в Польшу с честию и без всякого урона. Мелецкий извинялся своим слабым здоровьем и разными другими препятствиями, но наконец принял начальство только над этою экспедицией. По этому король, условившись с ним о том, каких и скольких он желает набрать полковников и ротмистров, отпустил его домой для приготовлений. (1579) Отсюда король двинулся в Гродно; он находился в большом затруднении, потому что суммы, поступившие от установленного налога, были пока незначительны сравнительно с важностию предприятия, и если бы даже оне поступили все в целости, то он видел, что и тогда их было бы далеко недостаточно для предстоящих военных потребностей. В виду всего этого он с величайшею энергиею принял ряд необходимых мер. Что касается денег, то он частию взял взаймы, частию отдал свои, которые имел, как частный человек, в казне. Повсюду в Польше он приказал набирать солдат, послал к брату Христофору, князю Трансильванскому, чтобы он прислал ему несколько рот старой венгерской пехоты и несколько конных эскадронов. Дал поручение вербовать солдат в Германии Христофору Розражевскому и Эрнесту Вейеру. Литовские паны, которым он сообщил о своих затруднениях, обещались выставить солдат, каждый сообразно со своими средствами, и при этом каждый в отдельности заранее обозначал количество, которое он имел привести с собою; когда это число стало доходить до 10.000 человек, то король, ободренный усердием [39] Литовцев, с большим одушевлением занялся остальными делами и устроив их сообразно с требованиями времени, прибыл в Вильну. Воевода Виленский Николай Радзивил, которому король еще прежде отдал Литовское гетманство, а позднее, по сдачи Ходкевичем управления Ливониею, поручил на время попечение и об этой провинции, с своей стороны передал начальство над войском, находившимся в Ливонии, своему сыну Христофору, королевскому подчашему и гетману надворному литовскому. Сей последний успел совершить экспедицию к Дерпту и опустошив на огромном пространстве неприятельские земли, захватил и разрушил, при первом нападении, Киремпешь; к этому же времени он явился в Вильну к королю и к отцу, а за ним последовало войско, требуя заслуженного жалованья. Там же король приказал приготовить и все другое, что нужно было для войны; он приказал выливать военные пушки по известному образцу, который он признал сам по опыту и пробе самым удобнейшим; приказал навести мост в Ковне, чтобы воспользоваться им при следующих экспедициях. Мост составлялся из отдельных судов, которые затем соединялись между собою посредством досок, так что всякий раз, когда нужно было, суда эти могли быть разъединены и, будучи поставлены вместе с разобранными досками на телеги, могли быть перевезены куда угодно без всякого затруднения на запряженных попарно лошадях. Вместе с тем, так как и не все войска собрались, и не прекратились морозы, которые в этой стране, находящейся под созвездием Большой Медведицы, в этом году продолжались дольше обыкновенного, до дня св. Ивана, так что никакие травы не показывались до того времени, — король занялся рассмотрением литовских дел, отложенных было уже на более долгий срок. Затем он отправил Василия Лопатинского 18 с [40] письмом к Московскому князю, в котором он объявил ему открытую войну, выставляя следующие причины: несмотря на объявленное перемирие, царь опустошил огнем и мечем провинцию Ливонию; послов его принял неуважительно, обманул их двойственностью перемирных грамот и в это самое же время отправил в Ливонию войска, осадил Венден, и наконец чрез посредство своих собственных послов прибавил к прежним оскорблениям новую обиду и насмешку. Около того времени, Московский царь отпустил Гарабурду, которого до сих пор он удерживал, дав ему только ту отповедь, что он пошлет к королю спустя немного своего человека переговорит об этих делах. И действительно, за Гарабурдой тотчас отправился кто то с письмом. 19 Царь требовал чтобы король сохранял перемирие раньше заключенное; если же есть еще какое либо несогласие относительно Ливонии, то пусть он покончит его с ним полюбовно чрез посредников, выбранных с обеих сторон. Король отвечал тоже что и прежде, что он никак не может допустить перемирия на таком основании. Что же касается прибавления относительно Ливонии и полюбовного решения спора о ней, то это напрасная и смешная выдумка; ибо, если бы он (король), однажды приняв и скрепив клятвою перемирие, по которому он отступался от всякого права на Ливонию и заявлял, что впредь не будет иметь притязания на какую бы то ни было часть ее, затем снова захотел бы вести о ней речь, то — разве возможно для кого сомнение в том, что он пошел бы против своей клятвы, [41] и уже по этому самому должен был бы проиграть свое дело. Если царь желает, чтобы был мир между ним и королем в Литве и Руси, а спор о Ливонии в тоже самое время решался бы на месте оружием, то такой вид перемирия ему (королю) кажется чем-то новым и странным, и хотя он хорошо знает, что во время Сигизмунда Августа и безкоролевья Польше было навязано перемирие такого же рода, однако он сам, когда ему представляется случай заключить новое перемирие, желает иметь надлежащее. Нет человека до такой степени тупого и неопытного, который бы не видел, что еслибы, получив некоторый успех в Ливонии, царь пожелал возобновить войну в Литве, то благодаря тому перемирию, к которому он прибавил условие об уступке Ливонии, у него всегда нашелся бы предлог к перенесению военных действий в Литву, как только показалось бы ему это удобным; достаточно было бы сослаться на то, что король нарушил вышеозначенное условие, ведя войну в Ливонии. По отпуске этого посла, рассмотрены были предложения татарского хана. Последний в это время прислал послов к королю, зная, что предпринимается война против Московского царя; согласно договору, по которому он обязан был помогать Польским королям против всяких неприятелей, за исключением одного турецкого султана, хан предлагал с своей стороны вторгнуться в Московское государство, просил даров, требовал обуздания буйства Низовцев. Хану отвечали, что он, обещая свою помощь против Московского царя, исполняет свою обязанность, и что ему присланы будут дары: дано было действительно несколько тысяч золотых монет и известное число одежд; что же касается до Низовцев, то ответом было, что этот сброд из всяких народов не находится во власти короля, и при том часто сами Турки и Татары к ним присоединяются, но король всетаки постарается, на сколько это возможно, [42] оградить Татар от обид с этой стороны. Татарский хан, вопреки обещанию, совершенно не участвовал в войне против Московского царя, будучи занят другою войной против Персов, веденной тогда турецким султаном. Явился и Готтард, князь Курляндский и Семигальский, и просил подтверждения своих владений и инвеституры. Король приказал ему остановиться в Дисне и обещал между тем предложить об этом сенату. Затем он дал приказ собраться войску к началу июля месяца в Свирь. В Вильну в это время пришла венгерская пехота, присланная Трансильванским князем Христофором и значительный эскадрон всадников. Мелецкий, возвратившийся тогда же к королю, заметил, что вследствие медленного доставления денег сборщиками податей и запоздавшей по этому уплаты военного жалованья, уже обнаруживается некоторое охлаждение усердия со стороны солдат, стал настойчиво побуждать, чтобы польское войско собиралось как можно скорее на призыв короля.
Комментарии
1 Грамота Батория к великому князю Московскому с просьбою об охранной грамоте для великого посольства, писана в Варшаве 12-го июля 1576 года. См. в Книге посольской метрики великого Княжества Литовского (издана по поручению Московского общества истории и древностей М. Погодиным и Д. Дубенским. Москва. 1843) II, № 1 (стр. 1, 2). Там же читается в подлиннике инструкция посланцам Груденскому и Буховецкому (№ 2) а также грамота от панов рады коронных и литовских к московским боярам об установлении мира и о выдаче охранных грамот для посольства (№ 3). Ответ московских думных бояр панам (№ 6 стр. 7) писан в ноябре того же 1576 года, и в нем кроме жалоб на неправильный отказ в царском титуле и вступательство в Ливонскую землю - между прочим говорится об отправлении с посланцами Груденским (Городенским) и Буховецким охранной грамоты для большего посольства. Самая грамота, данная 4-го ноября в Москве, находится под № 11-м, стр. 17. Ср. Соловьев, История России VI, 312.
2 Отправление Крыского и Сапеги решено было в марте 1577 года и тогда же были составлены для них инструкции (Метрика Литовск. II. №№ 11, 12, стр. 17 и сл.); но за тем оно было приостановлено и замедлилось на довольно долгое время вследствие действий Иоанна в Ливонии. См. ниже.
3 Это было прописано в грамоте Иоанна Васильевича к пану Полубенскому при вторжении в Ливонию, а Полубенский, захваченный в плен и увезенный в Москву, переслал документ Баторию. См. об этом в инструкции Батория своему послу на поветовых сеймиках ноября 1577. Pawinski. Poczatki Panowania Stefana Batorego (Zrodla Dzjejowe t. IV. Warszawa, 1877, № 140, dag. 250); а также в метрике Литовской II № 16, стр. 27 (в инструкции гонцу Мартину Полуяну, июля 1577 г.).
4 Как сказано выше, отправление великих послов Крыского с товарищами замедлилось. В сентябре 1577 года Крыский находился в Вильне и ждал здесь новых инструкций от короля, посылал между тем гонца в московский стан в Ливонии, сообщал Баторию новости о ходе дел в Ливонии (см. Pawinski, Poczatki Panowania Stefana Batorego № 138, pag. 218); король писал ему два раза, второй раз в ноябре 1577 года (ibid. № 139. 150 pagg. 221.235) Крыский и Сапега прибыли в Москву в январе 1578 года. Соловьев, История России VI, 313. В наказе польскому гонцу Полуяну (июля 30, 1577), который был посылан в промежутке, объясняются причины замедления. Метрика Литов. II, № 15 и 16, стр. 26 и сл. Впрочем в письме в Крыскому от 17-го сентября 1577 года Баторий говорит, что нужно протянуть время до сейма, а между тем barbarum verbis ducendum (Poczatki pag. 222).
5 Сейм открылся 19-го января 1578 года и закрылся 10-го марта. Вержбовский, Отношения России и Польши в 1574—1578 годах. Журнал Минист. Народн. Просвещения 1882, август, стр. 233.
6 Донесение Збаражского о татарском набеге с перечислением раззоренных мест. Poczatki Panowania Stefana Batorego № 80, стр.138 - без даты; но рядом другие документы показывают, что это было весною 1577 года (№№81,85, 107, 109 и 110).
7 См. универсал Стефана Батория о налогах (universal poborowy: Volumina Iegum II, 980—994), данный во Львове 10-го июня 1578 г. после воеводских сеймиков. Albertrandi, Panowanie Henryka Walezyusza i Stefana Batorego (W Krakowie, 1861) pag. 373.
8 См. Konstytucya Seimu walnego Warszawskiego roku Panskiego 1578. Volumina legum II, 862 и сл. Впрочем здесь прямо формулованы постановления, принятые окончательно на сейме, и совсем нет следов тех прений, о которых сообщает нам Гейденштейн. — Подвергнутый пене в 150 злотых архиепископ есть Яков Уханский. См. Szujskego Dzieje Polski III, pag. 58.
9 Перемирная грамота в том и другом виде напечатана в Литовской Метрике II, №№ 17 и 18: на первом месте — перемирный лист великого князя Московского, данный в январе 1578 г. и привезенный послами короля в Варшаву, а на втором — лист панов послов его королевской милости, который они противу того листу Московского под печатьми своими великому князю дали; добавление о Ливонской земле см. там на стр. 32. Перемирие должно было считаться с Благовещения, 25-го марта 1578 года по Благовещение 1581 года. Крыский воротился в Польшу в апреле, но писал о заключении договора еще из Москвы в феврале; 15-го апреля папский нунций доносил в Рим о содержании разговора, который он имел с королем относительно результатов посольства, после возвращения Крыского. Обо всем этом см. в статье Вержбовского стр. 231 232. Ср. Соловьева История России VI, 314.
10 Еще по первым письменным донесениям Крыского, в которых говорилось о заключении перемирия только относительно Литовского княжества без земли Ливонской, Стефан Баторий 12-го марта послал в Москву гонцем Петра Гарабурду, наказ которого напечатан в Литовск. Метрике под № 19 (стр. 38). Московское великое посольство к Баторию, которое должно было присутствовать при его присяге о соблюдении перемирия, выехало 16-го мая 1578 года; во главе его стоял дворянин Михаил Долматович Карпов, а в числе товарищей названы Головин и Грамотин. Ср. Карамзин III, 171 и примеч. стр. 116 (примеч. 503). Соловьев, История России VI, 314.
11 У Рюрика, как известно, был сын Игорь, а у Игоря от Ольги — сын Святослав.
12 Опять явная ошибка, принадлежащая, конечно, самому Гейденштейну, а не его источникам.
13 Речь идет конечно об Игоре Ольговиче, который поэтому будет точно также внуком Святослава, как и его брат Всеволод.
14 Во Львове Баторий был в начале апреля. См. Albertrand. pag. 480 (вышеприведенная инструкция). О согласии трех воеводств на пивной налог пишет Лаурео от 6-го июня: вышеозначенная статья Вержбовского, стр. 234.
15 Умер в дороге Михаил Далматович Карпов — не на возвратном пути в Россию, как сказано у Карамзина (примечание 503 к тому IX), а на пути в Польшу. См. Литовск. Метр. II. № 21, стр 41: "ино посол твой старший Михайло Долматович Карпов еще идучи до нас в дорозе вмер” — пишет Баторий Иоанну. Править посольство должны были Головин и Грамотин; вместо того у Карамзина (изд. Ейнерл. IX, 171) и у Соловьева (VI, 316) ошибочно говорится о Карпове и Головине.
16 Послы выехали из Кракова 11 декабря 1578 г., а из Литвы — 12 июня 1579 г. Кap. Т. IX стр. 171 и примеч. 515. Ср. Метрика Литовск. II, стр. 41 и 45. Соловьев VI, 315. Albertrand. p. 130.
17 О Венденском бое и взятии Поляками Вендена (21 Октября 1578 г.) см. Карамз. IX стр. 168 (Эйнерл.) и примеч. 509 - Соловьева VI, 311, 312 и примеч. 105 (Стр. XII). Бестужева-Рюмина Русская История II, 292. Albsrtrand. p. 131.
18 Письмо Батория, отправленное с гонцем Вацлавом Лопатинским, и данная сему последнему инструкция напечатаны в Метрике Литовской, т. II, №№ 22 и 23; первое помечено 26 июня 1579 г. в Вильне. Ср. Карамзин IX стр. 171.
19 Гарабурда, посланный гонцем в апреле 1578 года (см. выше), был отпущен из Москвы в январе 1579 года; в след за ним отправлен был к Баторию Андрей Тимофеев Михайлов (Метрика Лит. II, 42) или Михалков: Кар. Т. IX, гл. 5, стр. 169 и пр. 512. Соловьев VI, 315. Нужно помнить, что Гарабурда поехал в Москву раньше возвращения большого польского посольства, а Михайлов раньше возвращения Головина и Грамотина из Литвы.
(пер. И. И. Виноградова)
Текст воспроизведен по изданию: Рейнгольд Гейденштейн. Записки о московской войне. СПб. 1889
© текст - Васильевский В. Г. 1889
© сетевая версия - Тhietmar. 2004
© OCR - Vrm. 2004
© дизайн - Войтехович А. 2001

КНИГА II-я.
Отправившись из Вильны накануне июльских календ 1, король прибыль затем в Свирь. Тут он увидел часть литовской конницы, которая была отлично снабжена всем нужным, в особенности та, которая приведена была фамилией Радзивилов и королевским крайчим Иваном Кишкой. Король, считая нужным предварительно решить главный вопрос войны, держал здесь совет о том, в какую сторону лучше всего направить поход. По мнению почти всех Литовцев, следовало идти через Ливонию ко Пскову, так как этот город по обширности и по значению достоин был того, [43] чтобы из-за него подвергнуться величайшим трудам и всяческим опасностям; к тому же его считали мало защищенным против нападения, ибо стены его, вследствие ветхости, были в упадке, и никаких мер предосторожности не было принято, как в месте совершенно безопасном и отдаленном от театра войны. Поэтому Литовцы выражали надежду, что король мог бы без большого труда и опасности овладеть им. Король был противного мнения; главнейшею задачею войны он поставил — освобождение Ливонии от неприятеля, и понимал, что если перенести военные действия на Ливонскую территорию, то в стране, обладающей частыми городами и крепостями, впродолжении стольких лет раззоряемой, при недостатке припасов и при необходимости многократно прибегать к осадам, военные действия были бы медленны и трудны при том он не только бы передал страну, ради освобождения; которой предпринял войну, снова в жертву опустошениям неприятеля и своих, но и Литву, лишенную защиты, открыл бы в тоже время для неприятельских нападений, направив все военные средства в другие места. Если же направиться на Псков по другой дороге, чрез неприятельскую землю, то он считал противным правилам военного искусства, оставив в тылу столько вражеских гарнизонов, через край неприятельский и трудно проходимый углубляться, так далеко в страну противника; в случае какой-либо неудачи, не было бы оттуда ни удобного отступления, ни возможности вызвать подкрепления из соседних пунктов. Он видел, что избегнет того и другого взятием Полоцка, так как этот город, расположенный у реки Двины, открывает легкий доступ в Ливонию и в Литву; продолжая затем постепенно движение вперед, он мог бы внести потом войну в самое Московское государство и потом, как- бы обойдя Ливонию и преградив к ней доступ неприятелю, он мог бы овладеть ею вполне, не удаляясь далеко от Литвы; притом обеим, и Литве и [44] Ливонии, он мог бы подать руку помощи в случае неприятельских нападений. К этому присоединялось и то обстоятельство, что король кроме возвращения Ливонии очень много думал о том, чтобы доставить Литовцам и Ливонцам судоходство по реке Двине, которою одной только держится Рижская гавань; плавание по ней много содействовало бы охранению Ливонии и недопущению к ней неприятеля, а вместе доставило бы большие удобства для торговли и промышленности. Король видел, что завоеванием Полоцка будет сделано много для таковой цели, ибо гарнизон Полоцка господствует на значительное протяжение над течением Двины; из этого города посылаются вспомогательные войска и провиант в Кокенгаузен и в другие крепости Ливонии, отсюда производятся набеги, вследствие которых останавливается торговля Риги и Вильны. Наконец, так как Полоцк очень недавно был взят неприятелем, то чем свежее сохранялась память у людей о той потере, тем живее была бы радость при его возвращении и большая слава досталась бы его освободителю. Другие говорили, что осада Полоцка дело слишком трудное, чтобы предпринимать его при самом начале военных действий: Полоцк — город сильно укрепленный самою природою, а также и искусством, и в виду своего пограничного положения, весьма тщательно снабженный припасами, пушками, порохом и всеми военными снарядами, так как неприятель не мог сомневаться, что (в случае нашествия) ему придется выдержать первое нападение. Во всяком деле много значит самое начало, так как по первому впечатлению люди легко склоняются в ту или другую сторону; общее настроение во время войны, уверенность в успехе зависит оттого, чтобы не встретить неудачи при начале. Но король полагал, что нет ничего непреодолимого для мужества, и был того мнения, что чем больше будут побежденные в начале трудности, тем ревностнее будут все стремиться к достижению прочих целей [45] войны, и что если встретятся какие либо затруднения, то во всяком случае они будут гораздо меньше, когда все будет с тыла спокойно и недалека помощь из дому. Поэтому король полагал не отступать от ранее принятого решения. Соображая, что слух о предпринятом походе распространился уже на огромном пространстве по различным народам, и кроме того, что у него войско собрано из различных племен, и желая, чтобы всеми была одобрена не только война, но и повод к ней, он обнародовал манифест, сперва написанный по латыни, потом переведенный на польский, венгерский и на немецкий языки, ибо из этих народностей исключительно состояло его войско; в манифесте он напоминал об оскорблениях, нанесенных ему Московским царем, и излагал, по каким причинам он предпринимает войну против него. Затем решено было послать наперед кого нибудь с частью войска для того, чтобы согласно правилам военного искусства задерживать неприятеля в стенах и открыть дорогу остальному войску, пока оно не подойдет. Так как наибольшее влияние и главная власть и право команды в лагере принадлежали польскому (коронному) гетману, и притом не все польские войска собрались, то король, удержав при войске Мелецкого, послал наперед Радзивила с сыном Христофором и с несколькими литовскими войсками в Полоцк; с ними же он приказал отправиться Каспару Бекешу с венгерскою конницей и несколькими полками. Затем из Свири он направился в Дисну в следующем порядке: так как с правой стороны на дороге были неприятельские крепости—Красный, Суша, Туровль, то по этой стороне двигался Мелецкий с польским войском, при чем Иван Збаражский получил приказание быть у него в авангарде. Король шел по левой стороне. По дороге к королю пристали отличнейшим образом снаряженные войска других литовских магнатов, воевод: Степана Збаражского, воеводы Трокского; [46] Николая Дорогостайского, воеводы Полоцкого, и некоторых частных лиц; войска эти были им осмотрены. Впродолжение нескольких дней непрерывно шли сильные дожди, что до такой степени затрудняло перевозку тяжелых военных снарядов, особенно пушек, что король счел нужным уступить лошадей, которые у него были при собственных повозках, для того, чтобы поскорее подвинуться к цели похода. Это затруднение, явившееся при самом начале, даже без слов опровергало мнение тех, которые полагали, что нужно идти таким далеким путем прямо на Псков. В Дисне Мелецкий показал королю конницу и польское войско почти в полном сборе, превосходнейшим образом на вид устроенное и разделенное на эскадроны и полки, которые проходили перед королем под знаменами. Всадники, покрытые железными панцырями и шеломами, кроме копья все были вооружены саблею, дротиком и двумя пищалями, прилаженными к седлам, так что и всадники во время маневров производили такой же треск и гром, как и пехотинцы, принадлежностью которых были ружья. Туда же явились и запоздавшие литовские войска; в числе их 900 отборнейших всадников Ивана Ходкевича, кастеляна Виленского, одержимого в то время весьма тяжелой болезнью, от которой немного спустя он умер; также были всадники и Ивана Глебовича, кастеляна Минского и других. В тоже время пришло с Христофором Розражевским, и Эрнестом Вейером и немецкое войско; хотя они не имели позволения на открытую вербовку и производили ее только урывками и тайно, однако приведенные ими люди не уступали всем другим в мужестве, а также по роду оружия и по опытности в военном деле они нисколько не были ниже остальных. Вообще все войска, как по роду и числу людей, так и по уменью владеть оружием были таковы, что Мелецкий не поколебался уверить короля, что войско составлено гораздо даже лучше, [47] чем того требовала важность начатой войны, и что оно снаряжено так удачно и хорошо, как ни одно из виденных им, в коих он служил на родине и на чужбине в качестве ли полководца, или простого воина, ибо прежде он всегда замечал, что с какой нибудь одной стороны войско бывает неудовлетворительно, либо со стороны пехоты, либо конницы.
После осмотра войск, за герцогом Курляндским, который, как мы выше сказали, был отправлен в Дисну, было подтверждено обыкновенным порядком владение Курляндским и Семигальским герцогством, и сам он был принят под защиту и покровительство короля. Спрошенные о том все литовские сенаторы, большая часть которых присутствовала, и те из магнатов польских, которые тут также находились, были согласны покончить дело, несколько исправив те условия, которые, по их мнению, были заключены королем Сигизмундом Августом по обстоятельствам того времени недостаточно выгодным образом. В таком же смысле письменно дан был ответ не присутствовавшими тут сенаторами Великой Польши, также Руси, Пруссии и Мазовии. Большая часть сенаторов Малой Польши, которые в то время случайно собрались в Люблине для судебных дел, так как в то время там были первые аппеляционные суды, о которых выше было сказано, полагали, что следует передать это дело на сейм, повидимому из опасения того, что при малочисленности польских сенаторов сравнительно с литовскими, права королевства относительно этого княжества недостаточно будут приняты во внимание. Но королю казалось недостойным дольше задерживать герцога, в котором после раз данного слова, он никогда не замечал колебания, но всегда видел искреннее расположение к Польше; и кроме того он не считал достаточно безопасным оставлять в неизвестности при настоящем положении Ливонии свое ленное право по [48] отношению к владельцу области, соседней с неприятелем. По этому, дело было решено главным образом на тех условиях, чтобы герцог обещал королю верность и повиновение и дал присягу на его имя, что он не будет признавать над собою никакой верховной власти, как только королей Польских; и чтобы король с своей стороны принял на себя защиту и покровительство его против всех; относительно же юрисдикции над подданными герцога было предусмотрено, чтобы аппеляции на приговоры герцога поступали на сейм ливонский, который король намеревался учредить после присоединения остальной Ливонии. Когда герцог приближался к лагерю, Мелецкий выслал людей, чтобы проводить его к нему в палатку; пробыв здесь некоторое время, пока его не позвали, герцог затем был приведен к трибуналу и при распущенных знаменах и при собрании всего войска произнес торжественную клятву королю, при чем коронный канцлер ему подсказывал слова. Между тем неприятель, дошедши до Пскова, послал наперед часть войск в Ливонию. Последния, перейдя тихонько реку Двину у Кокенгаузена, которым, как выше сказано, Московский царь овладел раньше, отбросив, благодаря неожиданности нападения, около 150 всадников Курляндского герцога, находившихся в карауле по сю сторону Двины, и опустошив области Зельбургскую герцога Курляндского и Биржанскую Христофора Радзивила, поспешно вернулись за Двину 2. Мы выше сказали, что войско, находившееся в Ливонии, отправилось в след за Христофором Радзивилом в Вильну для получения жалованья. Между тем король послал в Ливонию Ивана Талвоша, кастелана Жмудского, с теми войсками, которые можно было собрать наскоро; Филону же Кмите, начальствовавшему в Орше, приказал наблюдать на Днепре, [49] чтобы с этой стороны не понести от неприятеля какого либо урона. Войско, посланное вперед с Виленским воеводой в Полоцк, переправилось чрез Двину при Дисне по мосту, устроенному в Ковне из кораблей таким способом, как выше было описано. Неприятель ничего не предпринимал, чтобы воспрепятствовать ему в переправе, или по той причине, что согласно правилам московской дисциплины войско не осмеливалось выйдти из крепости без приказания государя, или потому, что возгордившись недавними успехами, он с пренебрежением относился к слухам о польских силах, сосредоточивавшихся в Свири. За Двиною некоторое время немного задержали наших частые леса, ибо с того времени, как Московский царь взял Полоцк, почти впродолжение 16 лет его господства, поля, которые тянутся от Двины и Дисны к Полоцку, оставались необитаемыми и невозделанными, а вследствие того на этой плодородной почве выросли многочисленные и очень густые пущи. Но венгерская конница принялась за дело, стала рубить топорами лес и живо окончила работу, так что в скором времени войско преодолело эти препятствия.
В древнее время Полоцк имел своих князей и, около 980 года от Р. X. или по летосчислению русских около 6488 лета, повиновался князю Рогвольду (Rochuoldus); последний потерял жизнь вместе с двумя сыновьями и власть в борьбе с Владимиром, когда этот пошел на него войною с большим ополчением за то, что дочь Рогвольда Рогнеда, по рассказу русских летописей, отказалась выдти за него замуж. После этого Полоцк перешел во владение государей и князей Русского народа; когда их племя, княжившее в Южной Руси, угасло, Полоцк перешел к Литве, как и некоторые другие Русские области. Во время царствования Ягайла сперва у Литовцев, а потом и у Поляков, брат его Андрей захватил владычество над Полоцком почти в то самое время, когда [50] Ягайло принимал знаки королевской власти в Кракове, но потом Полоцк опять был возвращен посланными туда войсками и оставался под властью королей польских и великих князей литовских до 1563 года, пока не был взят и завоеван Иваном Васильевичем, Московским царем. Область Полоцкая простирается до 150 миль в длину, и столько же в ширину, не уступает ни одной области, как в плодородии почвы, так и в изобилии рек и озер. Она имеет много судоходных рек, главным образом Двину, которая, беря начало недалеко от Торопца, в Московской области, вливается в Рижский залив и из всех почти северных рек самая величественная и красивая. За нею следуют Дрисса, Усвяча, текущая из Московской области, Дисна, Ула из Литвы, Каспля от Смоленска, все впадающие в ту-же Двину. Положение литовских и русских крепостей по большей части таково, что оне находятся при устье какой нибудь малой реки, соединяющейся с большою; так как близость большой реки одинаково обща многим, то все почти эти крепости имеют названия от меньших рек. Отсюда Полота, небольшая речка, дала некогда название крепости и городу, а город целой области. До подпадения под власть Московского царя, вся эта страна имела один только укрепленный город, Полоцк, и крепость Озерище; а впрочем в этой области довольно много было местечек и селений. Благосостояние Полоцка, благодаря большим выгодам от реки Двины, до того увеличилось, что богатством он превзошел столицу Литвы, Вильну. Озерище; находящееся по направлению к Москве на озере, откуда берет начало река Оболь, имеет доступ только с одной стороны, так что едва можно пройдти пешему. После занятия Полоцка Московцами, здесь и там было построено несколько крепостей и поставлены гарнизоны, частию для того, чтобы удерживать за собою область, реку и судоходство и мешать плавать неприятелю, [51] частию для того, чтобы препятствовать неприятельским нападениям на эту область, весьма обычным там, где право владения окончательно не было решено ни в ту, ни в другую сторону. Король Сигизмунд Август основал Дисну при слиянии с Двиною реки того же названия, Воронеч при реке Ушаче и Лепель на острове озера, образуемого рекою Лепелем.
Так как мы дошли до этой местности, то кажется не лишним будет сказать несколько слов об ее положении и природе.
Через эту часть Литвы протекают две отдельные реки, обе судоходные; оне находятся между собою в таком отношении, что отстоят друг от друга не более 5000 шагов и обе вливаются в два большие и очень далеко отстоящие моря. Вышеупомянутый Лепель впадает в реку Улу, также судоходную, с нею вместе вливается в Двину, а чрез нее у Риги в Балтийское море. Другая река Березина, протекая в противоположную сторону, чрез посредство Днепра вливается в Черное море, так что если бы умиротворены были те народы, во власти которых находится течение этих рек, то при такой близости их и при возможности перевозить товары из одной в другую и наконец при удобстве соединения их, Север и весь Запад весьма легко могли бы сообщаться для торговли с Востоком. Вместо того, плавание по Двине уже ранее Московцы сделали небезопасным и за тем те же Московцы, Татары и другие, о которых выше сказано, теперь делают таким же и Днепр. Сигизмунд Август, пытался защитить также устье реки Улы крепостью, но принужден был уйти от сюда не без потерь, после того как строитель ее, какой-то Венецианец, был убит вместе со своими работниками; с другой стороны, когда неприятель вздумал укреплять эту местность, то и Август послал туда войско из Радошкович, и хотя осада, не смотря на все усилия, долго оставалась тщетною, все-таки наконец в следующем году воевода Брацлавский [52] Роман Сангушко взял укрепление, в то время как Московский царь вывел старый гарнизон для смены новым; верхнюю же часть этой страны и слияние реки Лепеля с Улою король еще раньше укрепил, устроив крепость Чашники. Подобным же образом, построив за Двиною 5 крепостей, Москвитяне с своей стороны вполне утвердили за собою владение этой местностью. На Псковской дороге, на полуострове, образуемом реками Дриссою и Нищею, против Литовских крепостей, Дисны и Дриссы, они поставили крепости: Сокол, Нищерду у озера того же имени, в расстоянии 30 миль от Заволочья, Ситну на дороге Велико-Лукской, при верхнем течении реки Полоты, затем Козьян на реке Оболи, которая тут как бы описывает круг около него, Усвят при судоходной реке того же названия, впадающей в Двину у Суража насупротив реки Каспли; Козьян противопоставлялся Уле, Усвят Витебску и Суражу. По сю сторону Двины царь выстроил Туровль, при устье реки того же имени, которым она впадает в Двину, и на озере, выпускающем реку Туровль, на месте очень укрепленном и окруженном со всех сторон водою, с особенными целями была воздвигнута крепость Суша, угрожающая Литве, так как царь уже замышлял войну Литовскую и мысленно представлял Вильну средоточием и главною целию будущих военных предприятий. Вследствие этого он укрепил искуственно и без того уже раньше природой весьма укрепленное место и снабдил его всякого рода военными снарядами, для того, чтобы держать там небольшой, но хорошо вооруженный гарнизон. Сверх того к ним он прибавил Красный, также лежащий на более высоком месте по направлению к Литве. И вот казаки литовские, собранные под начальством Франциска Жука на границах, при первом слухе о решенной войне, ночью внезапно напали на Красный; приставив лестницы и захватив гарнизон, они [53] овладели укреплениями и довольно большими запасами провианта. С таким же успехом был взят и разрушен казаками на другой стороне Козьян, Задвинская крепость, посредством внезапного нападения. В это же время Виленский воевода с войском, имевшимся при нем, подошел к Полоцку; неприятель, увидя это, тотчас вывел свои войска из-за укреплений, и у самых ворот выстроился в боевой порядок, но не дав никакого повода завязать сражение, вернулся в город; однако конница, жадная до битвы, пустившись за ним в погоню, преследовала его до самых стен и успела несколько человек поразить копьями. В то же время Венгерцы и Литовцы, бросившись вдруг от Полоцка по дороге Псковской на Ситну, сожгли ее неожиданным и внезапным образом. Идя к Полоцку и имея с левой стороны неприятельскую крепость Сокол, король боялся, чтобы неприятель не причинил какого либо вреда при подвозе провианта нашим, тем более, что он мог получить подкрепления из Пскова, и советовался с Мелецким, не повернуть ли с дороги для завоевания этой крепости, но потом, подумав что из-за такого рода маловажных осад часто теряется возможность совершить более важные дела, поспешил к Полоцку, как главному городу провинции, совсем оставив свое намерение и, в три перехода, для которых места (остановки) обозначил Мелецкий, ранее прошедший дорогу с легкою конницею, прибыл из Дисны к Полоцку.
В то время как войско направлялось к Полоцку, Московиты умертвили мучительным образом польских и литовских пленников, которых с давнего времени держали в тяжелых оковах, и привязав их трупы к бревнам, они спустили их по реке Двине на встречу шедшим, полагая тем возбудить в них ужас 3. Взяв с собою только [54] канцлера Замойского и Каспара Бекеша, между тем как Мелецкий принял на себя заботу о войске, и расположил на удобной местности сторожевые отряди против вылазок, король, объехав город, осмотрел местоположение, и тут же совещался о том, с какой стороны лучше всего следует начать приступ.
Полоцк состоял из двух крепостей или замков — одна расположена на более высоком месте и приходится посредине; другую Русские называют на своем языке Стрелецкою, и из города Заполотья. С юга протекает река Двина, которая, сделав малое уклонение к западу, затем прямо течет к Риге и у нее впадает в море. С севера течет река Полота, у подошвы Стрелецкой крепости немного уклоняясь от прямого течения к востоку она затем снова отклоняется к северу и, обогнув подошву холма, на котором расположен Верхний замок, отделяемый ею от города, немного ниже того места направляется к югу и соединяется с рекою Двиной. Средняя крепость (или Верхний замок), которая, как мы сказали, расположена на холме, имеющем весьма обширный кругозор, с юга, как показано, граничит с рекою Двиной, с севера и востока рекою Полотой и городом Заполотьем, с западу крепостью Стрелецкою. Холм, на котором возвышается Верхний замок, со всех сторон обрывист и окружен повсюду весьма высоким валом и большими глубокими рвами, для усиления которых употреблены были все средства; стены же и башни ее очень тверды и состоят из нескольких связанных между собой рядов из весьма крепкого дуба. Стрелецкая крепость, расположенная на меньшей возвышенности по направлению к западу, на холме немного покатом с востока, соединялась коротким мостом с более высокой крепостью. Город некогда стоял по сю сторону реки Полоты при подошве холма, который Москвитяне впоследствии заняли Стрелецкою крепостью, но он был [55] разрушен при осаде неприятелем. Впоследствии, по закреплении владения, ради чрезвычайного удобства этого пункта для торговых сношений, Московский царь думал возобновить город на том же самом месте; но так как с этой стороны оказалось для него самого более удобным завоевание города, то, опасаясь, что и наши здесь откроют себе доступ, он перенес город за реку Полоту, а главную крепость на место, занимавшее середину между обеими реками, так что образовался, так сказать, трех-угольник, одну сторону которого защищала Двина, другую против главной крепости река Полота, а третью рвы и башни. Королю казалось несомненным, что осаду нужно начать с средней и в то же, время самой главной и сильнейшей крепости — по той причине, что сколько бы ни истратить труда и времени на осаду остальных мест, но ясно, что если самый важный пункт останется не взятым, то еще нельзя будет лишить неприятеля возможности к отступлению и надежды на возможность выдержать осаду; со взятием же этой части, по занятии более высокого и в то же время наиболее укрепленного пункта, в котором хранился весь провиант и воинские снаряды неприятеля, и город и другая, то есть Стрелецкая крепость достались бы в его власть без всякого труда. К этому присоединялось и то обстоятельство, что со стороны города взятие крепости оказалось бы все-таки довольно трудным по причине брода через реку Полоту, омывающую подошву холма, на котором расположена крепость. Несмотря однако на это, Бекеш полагал, что прежде нужно попробовать взять город Заполотье, который стоял прежде всех по течению реки Двины: если бы по завоевании его неприятели удалились в крепость, то во первых это усилило бы затруднительное положение всех осажденных, которые тогда были бы стеснены в одном месте, убавило бы у них надежду, уменьшило бы труд нашим, и придало бы им мужество; при том взятие замков со стороны города немного было бы труднее, [56] чем с другой стороны, ибо реку Полоту везде можно, говорил он, перейти в брод, едва обмочив ноги до колен. Действительно в то время река была так мелка. Главным образом Замойский побуждал короля настаивать на своем первоначальном плане, потому что, когда во второй раз с целию рекогносцировки он один подошел ближе к месту, на котором стоял прежде город, и который Русские по сожжении называли на своем языке как бы Пожарищем (Роzar), то заметил, что гораздо более легким представляется приступ с этой стороны, ибо тут нет ни рвов, ни высоких холмов, которые находятся с тех сторон, и что Стрелецкая крепость расположена на холме, покатом к низу, так что на вершине холма, на внешней ее стороне, поднимался как бы некоторый горб, который мешал находившимся в крепости метко бросать стрелы. В то время, как король думал поближе посоветоваться с Мелецким и другими сенаторами, немецкий отряд, по собственному побуждению перейдя р. Полоту, выбрал местность для лагеря у Двины в стороне от города против самой главной крепости и Стрелецкого замка. Поэтому король боясь, чтобы не произошло какого либо раздора вследствие племенного соперничества, позволил копать шанцы по направлению к городу и там, где стоял Бекеш с Венграми. Затем было выбрано место для королевского лагеря за рекою Двиной, между нею и каким то озером, ниже места, занятаго, как мы сказали, Немцами, и сюда Мелецкий в два дня перевел войско.
Общий вид всего лагеря и всей осады был приблизительно таков: если идти вдоль по реке от Дисны к Полоцку лицем к Заполотью, то первыми у реки Двины стояли Венгерцы, в месте особенно удобном для доставки провианта, потому что нижняя часть реки была покорена, и все сплавы направлялись к этому месту; затем там же по устроенному известным образом из кораблей мосту был переход через Двину. [57]
Ниже Венгров, по сю сторону реки Полоты, все пространство, оставшееся свободным до этой реки, заняли лагерем Николай Радзивил, воевода Виленский, с сыном Христофором и находившиеся под их начальством служилые войска Литовцев, затем различные отряды охотников. По ту сторону Полоты, между рекой и каким то озером, находился, как мы сказали, королевский лагерь. Тут по большей части находились сенаторы и польская конница, кроме них Николай Христофор Радзивил, надворный маршалк Литовского Княжества, который начальствовал над всем королевским двором, по причине отсутствия маршалка польского. Почти всю средину лагеря занимали палатки сенаторов, и, смотря по тому, на сколько каждый выдавался саном и знатностию, на столько ближе занимал место к королю. Три ряда палаток, шедшие кругом образовали как бы две улицы, находившияся на равном расстоянии одна от другой; при этом также оставлены были по двое ворот для входа к ним; столько же было входов в лагерь, охраняемых караульными постами; наружную сторону лагеря защищали расположенные кругом повозки, соединенные между собой, по обычаю польскому, железными цепями; при ожидании нападения и вообще в случае большой опасности, Поляки проводят сверх того еще ров и делают насыпь перед телегами и таким образом придают лагерю вид неприступной крепости. Выше королевского лагеря расположились лагерем на указанном нами выше месте Немцы. В то время, как войско уже находилось у Полоцка, явились 500 отборнейших пехотинцев от Георга Фридриха, Прусского герцога, которые, согласно их желанию, получили назначенное им место между Немцами в одном с ними лагере. В таком же положении очутились и другие войска - из Подолии и иных пограничных областей королевства: не имев возможности вследствие отдаленности придти раньше, они примкнули к остальному войску у Полоцка; между ними в числе [58] волонтеров находился Константин, сын Острожского князя Константина, прибывший с отборнейшим отрядом всадников, и некоторые другие. Между тем Бекеш начал осаждать город Заполотье и, подведя к стенам подкопы, уже стал громить их орудиями. Отчаявшись в возможности защищать город, Москвитяне, согласно с общим наказом, какой получают от царя все, на кого возлагается защита городов, взяли с собою все вещи, зажгли город и удалились в верхний замок. Затем шанцы были подвинуты вперед к крепости и к реке Полоте, омывающей подошву горы, на которой находилась крепость, при чем венгерское войско обнаружило большую доблесть, так как эта работа требовала величайшего труда и терпения, при том ее приходилось вести отчасти городом, встречаясь с кладбищами, клоаками и другими очень грязными местами. План осады был установлен так: Венгры действовали с правой стороны, где был город; на небольшом от них расстоянии стояли Поляки, затем литовская пехота, приведенная Трокским воеводой Стефаном Збаражским, и Евстахием Воловичем (Eustachius Valovicius), Трокским каштеланом, а также некоторыми другими волонтерами; в средине между теми и другими, несколько ниже, недалеко от реки Полоты, находились 200 отборнейших венгерских пехотинцев, набранных Замойским, приблизительно так что при размещении остальной польской и венгерской пехоты выше их на двух противоположных позициях, эти 200 человек казалось, занимали как бы самую вершину треугольника; с другой стороны замка, за Полотою, где он примыкает к Стрелецкой крепости, Немцы, как об этом сказано было выше, вели свои подкопы против главной крепости (замка) из своего лагеря. Бекеш сперва начал громить крепость из пушек; когда же это мало имело успеха по той причине, что стены, состоявшие из дерева, хотя и пробивались в некоторых местах, но почти не разрушались, то Бекеш начал [59] бросать каленые ядра. Этот способ возбуждать пожар изобретен был еще ранее самим королем во время междуусобных войн венгерских; он еще тогда заметил, что все разнообразные средства, выдуманные другими для возбуждения пламени, более были рассчитаны на внушение ужаса призраком пожара, вовсе не имея действительной к тому силы. Ядра держатся на огне до тех пор, пока совершенно им не накалятся, и в таком виде опускаются в пушки - однако так, что между ними и пушечным порохом надлежащее пространство наполняется сперва песком или золою, потом свежею и влажною травой для того чтобы порох не мог загореться от раскаленного ядра, и в таком виде выбрасываются на предстоящие стены. Такие ядра, проникнув в дерево, дольше остаются незамеченными, и по этой причине не могут так легко, как огонь, быть потушены, а в силу того весьма действительны для возбуждения пожара. Таким именно способом король сжег маяк в Гданске. Однако в настоящем случае даже и этот способ мало оказывал пользы - по той причине, что, когда ядра бросались несколько выше, то они только проходили через стены; если же направлялись в нижнее место к основаниям стен, где могли бы засесть, то попадали в холм, на котором стояла крепость, и который так выставлялся, что противуположное место, где находились королевские пушки, хотя само по себе было не низко, всетаки было ниже того, и потому ядра попадали в землю. При этом вследствие дувшего впродолжении многих дней южного ветра и ливших весьма продолжительных дождей, река Полота поднялась так, что там, где прежде можно было удобно перейти ее в брод, теперь нельзя было безопасно переправиться и на коне. Река разрушила мосты между двумя лагерями; устоял только один, устроенный в начале, тотчас после прибытия к Полоцку Иваном Борнемиссою, который нашел под водою, подле какой то сожженной мельницы, [60] несколько свай и набросав сверх них перекладины на скорую руку, открыл переправу между окопами и обстреливаемою башнею.
Так как казалось, что не вполне удобно будет идти солдатам на приступ по одному мосту, то Бекеш, потопив несколько рыбачьих лодок, сделал там новый мост. Но когда и этот потом в короткое время был разрушен от постоянных пушечных выстрелов, направляемых сюда неприятелем, то оставался только один вышесказанный мост, так как его защищала от неприятельских пушек некоторая часть мельницы, уцелевшая от пожара. Заметив, что ни пушки, ни ядра не достигают цели, для которой их бросают, Бекеш стал уговаривать всех храбрецов, из стоявших по близости, поджечь факелами стены, обещая им большие награды, и отправил их через мост на противуположный холм прямо к крепости; за ними в след тотчас пошли другие из польских и литовских окопов. Но удивительная храбрость наших воинов встретила отпор во всех местах в весьма усердном старании неприятелей защитить крепость. Особенно большой урон причиняли нашим огромной величины бревна, находившияся на верху стены, где площадь была шире, нежели внизу, и заранее приготовленные на случай приступа неприятелями: при легком толчке они падали на наших и, катясь по холму, всех, кого только захватывали, увлекали с собой, неся с собою гибель. У всех осажденных так велико было старание потушить пожар, что ни дряхлые старики, ни женщины, ни даже дети не уклонялись от работ или опасности, приносили своим в большом количестве воду и другие средства для тушения пламени, обливали наших, когда те подходили близко. Когда за тем со всех сторон против крепости и ее башен направлены были выстрелы наших орудий, то произошло нечто, достойное удивления: многие решались [61] спускаться на канатах за стены и лили воду, подаваемую им другими, свешиваясь с более высокого места, для того, чтобы потушить огонь, приближавшийся извне; после того как эти погибли под хорошо направленными выстрелами наших пушек, то, не смотря и на это, впродолжение всего времени пока велась осада, всегда находились люди, подражавшие доблести предшественников в презрении смерти и заступали место убитых 4. При всем этом дожди и непогода, о коих выше было сказано, до такой степени благоприятствовали осажденным, что простые солдаты считали это следствием волшебства, которому, впрочем, этот народ при своем злом суеверии действительно предан. Дожди с одной стороны мешали пожару, а с другой наполнили все рвы и залили водой землю, так что нигде почти не было места, на котором можно было бы солдатам расположиться. При этом приступе погибло несколько храбрых человек и в числе их Михаил Вадаш (Vadasius), принимавший деятельное участие во многих сражениях и за доблесть выбранный в предводители венгерского войска; он был пронзен ядром в то самое время, как совещался у орудий на позициях польских со Станиславом Пенкославским и другими польскими начальниками. Николай Христофор Радзивил, маршалк, также подвергся немаловажной опасности; он был тяжко ранен в глаз и лоб обломком дерева, отбитого от неприятельской стены ударом одного нашего большого орудия и занесенного в самый лагерь. Однако почти не меньший урон несли и неприятели: всякий раз, как они сбегались в одно место для тушения пожара, они были осыпаемы частыми выстрелами из пушек, как было сказано, направленных против того места, и они во множестве погибали не только от ядер, но также от осколков бревен и балок, приносимых ядрами; это [62] производило еще большее опустошение, нежели сами ядра. К трудностям осады присоединились недостаток в провианте и затруднительность подвоза, так как можно было доставлять запасы по одной только почти Дисне и по нижнему течению реки (Двины). Все пространство по направлению к Вильне, отстоящей от того места на расстоянии более 225 миль, вплоть до Постава, находящегося между Вильною и Полоцком, на равном расстоянии от той и другого, было опустошено неприятелем; затем неудобно было оттуда подвозить по той еще причине, что до сих пор в руках неприятеля находилась Суша: засевшие там гарнизоном люди ночью напали на литовских казаков, захвативших, как мы сказали, Красный, когда те ничего такого не ожидали, разбили их и сожгли лагерь, сравняв его с землей, а потом они стали нападать по дорогам на наши подвозы, приходившие из Вильны. По верхнему течению реки, вследствие присутствия там туровльского гарнизона, ни в которую сторону не было безопасных мест для фуража или пастбища. Франциск Жук делал набеги к Туровле; имея несколько легких орудий и надеясь овладеть ею скорее страхом, нежели силою, но всякий раз отступал без успеха, так как неприятель, благодаря тому, что Полоцк не был еще взят, всецело верил в свои силы и мужество. С других сторон по направлению к Пскову и Лукам почти на 100 миль простирались очень густые и непроходимые леса. Между тем Московский царь, который, как сказано было, с войском пришел во Псков, узнав об осаде Полоцка, тотчас послал на помощь осажденным отборнейшую часть всего войска под предводительством Бориса Шеина (Borissus Seinus) и Федора Шереметева (Theod. Seremetus).
Последние, видя, что нельзя безопасно пройти в Полоцк, так как все дороги были заняты нашими караулами, остановились в Соколе, и хотя не достигли Полоцка, тем не [63] менее делали набеги на Дисненскую дорогу и захватывали наших людей, высылаемых за съестными припасами. Сначала король отправил против этих войск Христофора Радзивила с несколькими отборными отрядами всадников, к нему присоединился Иван Глебович, каштелян Минский; неприятель держался то внутри окопов, то в своей позиции и не хотел принимать сражения; однако наши, наскакав на них, под самыми стенами завязали конное сражение, и когда с той и другой стороны несколько человек было убито, в том числе из наших славный всадник Николай Каменский, то, уведя несколько пленников московских, наши возвратились к королю; последний, полагая, что и тут нужно действовать с большими войсками, решил подождать окончания осады Полоцка, выставив пока против Сокола несколько конных пикетов. Все эти неудобства увеличивались и тем, что вследствие весьма сильных и непрерывных дождей дороги так испортились, что вьючные лошади, не имея возможности выкарабкаться из грязи, по большой части умирали от истощения, и все дороги устланы были конскими трупами. Дожди до такой степени увлажили почву, и без того жирную и влажную саму по себе, и все напоили водою, что даже под кожами в самых палатках магнатов не оставалось места, где можно было бы лежать. Следствием всего этого было то, что так как для наших со всех сторон был отрезан подвоз съестных припасов, и так как купцы при таком неблагоприятном начале только в небольшом количестве последовали за лагерем в эту даль, то съестные припасы и в особенности сено до крайней степени возрасли в цене; чего раньше и не слыхивали, особенно в Польше, — каждая мера овса покупалась за 10 талеров, так что им конечно кормили только более благородных коней; с другой стороны в числе Поляков и Венгерцев находились такие люди, которые не задумывались есть мясо падших [64] лошадей; и не столько казалось удивительным это само по себе новое и непривычное кушанье, сколько то, что питавшиеся им не замечали, чтобы от этого им приключилась какая-нибудь болезнь. При затруднительном положении всех, всего более страдали Немцы, не только потому, что привыкли вести войну в странах населенных частыми городами, но потому, что они явились менее других приготовленными к таким неудобствам, менее снабженными необходимыми вещами, да к тому же еще они расположились лагерем на таком месте, к которому последнему приходили съестные припасы. Впереди расположен был лагерь Венгерцев, затем Литовцев, за ними королевский, и ко всем трем подвозы должны были приходить ранее на столько, на сколько ближе они были расположены по направлению к Дисне. Однако Пруссаки, присланные маркграфом, вследствие большого знакомства с местностию и ее неудобствами, превосходно были снабжены своим государем как повозками, так и съестными припасами и другими необходимыми вещами. При такой нужде во всем, величайшей терпеливостью отличались в особенности венгерские солдаты, и преимущественно сам Бекеш, который иногда сильно мучился от тяжелых болей в членах (ревматизма) и вследствие слабости желудка, но, нисколько не теряя от всего этого бодрости, хвалился, что никогда не чувствовал себя лучше; он всегда был при орудиях, там ел, там отдыхал, и постоянно вращался на самых опасных местах, так что из числа ближайших его спутников многие были убиты и при том иные, как Иван Куровский, в столь близком от него расстоянии, что обрызгивали его своею кровью. Даже польская пехота, хотя и недавно еще только набранная, тем не менее нисколько не падала духом. Когда в виду столь тяжких отовсюду затруднений король держал совет относительно дальнейших действий, то большая часть мнений высказались в смысле тех предложений, которые уже раньше многими делались в частных [65] разговорах именно: что нужно, оцепив кругом город, со всех сторон всеми войсками попробовать сделать единовременный приступ. Король не был с тем согласен; он боялся, что в случае неудачи этого плана, на который все возлагают последнюю надежду, не оставалось бы ничего другого, как только отступить; ибо всякая надежда тогда была бы уничтожена; и потому, по его мнению, следовало испробовать с начала все другое. Обещанием больших наград, он подстрекал венгерских солдат снова подойти к стенам; убеждал всадников, отличавшихся в особенности проворством, отправиться туда же вместе с пехотой, без лошадей, чтобы зажечь стены; указывал, что в особенности не следует возвращаться назад, прежде чем пожар совершенно не войдет в силу, на что они прежде не обратили внимания; лучше наконец найдти смерть под стенами и стрелами неприятелей ради славы своего народа и ради доброй молвы о их мужестве, нежели без успеха отступить от приступа и тем подвергнутья безчестию 5. И вот солдаты с большей смелостью подошли к стенам крепости, неся перед собою смоляные факелы и все, что уже раньше приготовлено было для этой цели. В это время, счастье как будто стало склоняться на нашу сторону; дожди немного прекратились, вследствие того огонь, подложенный под основания, быстро уничтожил часть городских стен и, распространившись отсюда на огромное пространство, свирепствовал впродолжении целого дня, так что нельзя было никак его потушить. Это было 29 Августа. Так как зарево пожара могло быть видимо на очень далеком расстоянии, то король опасался и того, что неприятель, для спасения своих и крепости от пожара, поспешит на огонь из соседних местностей и особенно из Сокола, где, как мы выше указали, находилась отборнейшая часть войска, [66] собранного Московским царем в Пскове, и того, что в то же время осажденные попробуют сделать вылазку из крепости; поэтому он вывел все войско из лагеря, оставив для защиты его надлежащий отряд пехоты, и построил его в боевой порядок на поле; сам же, взяв себе для защиты надворную конницу, чтобы лучше за всем следить, переправился через реку Полоту, так как там шла дорога к Соколу, да и вылазки, если бы таковая была предпринята, преимущественно должно было опасаться с той стороны. Устрашенные этим Москвитяне начали помышлять о сдаче, и 10 человек, спустившись со стен, перебежали к нашим. Бекеш отправил их к королю; но венгерские солдаты умертвили их с целью отклонить прочих от сдачи, которая лишила бы их славы завоевания крепости, плодов победы и всей награды за труды. Молва о древних богатствах знаменитого города и особенно находящейся в нем церкви св. Софии, о серебрянных статуях, о богатейших дарах древних русских князей, которые, как говорили, находились там, возбудила в солдатах надежду на огромную добычу; воспламененные ею, они переносили весьма равнодушно все невзгоды, лишь - бы овладеть крепостью. Уже стало вечереть; между тем казалось трудным и опасным взбираться через огонь на столь крутой холм, ибо до сих пор продолжался пожар, а никакой другой дороги в крепость не представлялось, как только через пламя: поэтому решено было отложить нападение до следующего дня. Однако, когда король возвращался в лагерь, некоторые с венгерских постов, сговорившись между собою, толпой направились через мост, о котором выше было упомянуто, к противулежащему холму и через пламя, еще не совсем потухшее, полуобгорелые, вторгнулись в крепость; к ним присоединилось много польских пеших солдат, возбужденных их примером. Но Московцы быстро провели ров в том месте, где прогорела стена и, [67] расставив за ним меньшие орудия, укрепились на все случаи. Когда наши были отброшены и принуждены отступить через пламя - оттуда, куда безрассудно зашли, Московцы, ободрившись успехом, преследовали их довольно далеко, поражая их с тылу стрелами. В это время 200 пехотинцев Замойского, охранявших, как сказано, мост, по которому шла дорога в крепость, завидя, что наши были прогнаны, поспешили им на помощь и принудили Московцев вернуться назад. Король, отошедший уже немного к лагерю, заметил между тем вторжение в крепость своих солдат и принял все нужные меры для подания помощи штурмующим, занявши как можно скорее дорогу в Сокол. Тоже сделал Мелецкий; сойдя с коня, он увлек за собою многих дворян, последовавших его примеру и все они побежали для защиты окопов и орудий. Неприятель тоже не дремал, и с высоких башен, особенно же с той, которая находилась посредине крепости и возвышалась над всеми прочими, сильно палил из пушек во все стороны. Король, разговаривавший с Замойским, подвергался не малой опасности вместе с своим собеседником от выстрелов. Когда Замойский после окончания беседы случайно повернулся, чтобы переменить лошадь, и какой то всадник слишком неосторожно бросился на его место, то последний упал, пораженный ядром подле самого короля. Ночь прекратила всю эту тревогу; вместе с тем она очень сильно изменила настроение умов, от величайшей надежды, возбужденной дневным пожаром, перешедших к унынию. Все горевали о том, что мужество неприятелей благодаря этому успеху увеличилось, наших же напротив ослабело. Начались также пререкания между различными национальностями. Поляки сваливали вину на безрассудство Венгров, которые всему были зачинщиками, а относительно дальнейшего хода дел после вторжения в крепость, другая сторона обвиняла противную в недостаточной ревности и энергии. Ради того, все утреннее [68] время следующего дня до полудня отдано было солдатам, чтобы они ободрились; затем снова начат был приступ. Накануне Московцы, как было сказано, очистили ту башню, которая была подожжена; положение ее было таково, что она находилась на самом выдающемся углу двух сходящихся боков стены, которые она как бы защищала, и вот Московцы, покинув угол и все пространство, заключавшееся между двумя другими самыми близкими и противуположными друг другу башнями, которых еще не достиг огонь, соединили эти самые башни между собою; вместе с тем полагая, что теперь удобное время вернуть назад оставленное ими раньше место, они стали снова направлять туда свои усилия. Когда об этом было доложено королю, то он, конечно, не желал им давать времени снова там укрепиться, и тот час приказал войску снова подойти к валу и, отбросив неприятеля, завладеть местом. Указанная часть холма была взята внезапным нападением Венгерцев, затем от нее, как приказано было им, они выдвинули шанцы вдоль ближайшего фаса, и, предшествуемые славным всадником венгерцем Петром Рачем, зажгли башню, в которую только что успели ворваться. Когда пожар, начавшийся от нее, продолжался целую ночь, то наши поставив с фронта несколько больших орудий, которыми тревожили неприятеля, работая непрерывно всю ночь, провели рвы так далеко, что при рассвете находились уже на близком расстоянии от неприятельских укреплений и почти касались нижнего угла того места, у которого кончался ров, проведенный накануне неприятелем; фланги же неприятельские так были открыты, что даже внутри своих укреплений они не могли оставаться в безопасности. Когда таким образом у неприятелей отнята была всякая надежда на защиту, то последние опять вернулись к переговорам о сдаче; были высланы от общего имени всех — бояр и ратных людей — послы, чтобы выговорить жизнь [69] находившимся в крепости. Они просили, чтобы всякому позволено было удалиться с одной одеждой туда, куда он захочет. Епископ, или, как они говорят, владыка, по имени Киприян, и воеводы, бывшие в крепости, одни только отговаривали от сдачи и настаивали, что лучше умереть, нежели отдаться живыми в руки неприятелей; они уже раньше пытались поджечь порох и за один раз взорвать крепость, убить себя и всех находившихся в ней, но были удержаны ратными людьми. Затем когда мнение их было отвергнуто вследствие общего страха остальных, они все-таки собрались в храм св. Софии, решившись не выходить из него, прежде чем не вытащут их оттуда силою. Задержав у себя послов, король отправил людей привести епископа и воевод. Будучи приведены пред его лицо, они, по обычаю, бив челом, приветствовали короля, причем один из них, Петр Волынский (Petrus Volenscius), стал обвинять другого своего товарища, Василия Микулинского (Basilius Mikolenscius), в том, что по его вине обнесенный пред своим государем, он был некогда заключен в оковы. Король, заметив, что теперь не время разбирать это, приказал передать пленных литовскому подскарбию, Лаврентию Войне, с тем, чтобы последний надзирал за ними. Затем он послал на другой день Венгерцев и Поляков принять крепость.
Прежде всего король хотел совершить богослужение и принести за настоящую победу благодарность Богу, но не мог войти в город вследствие сильного запаха от разбросанных повсюду трупов, которые Московиты до сих пор оставили непогребенными, и приказал вывести сдавшихся Московитян, оставшихся еще в крепости. С этой целью были назначены пристава для защиты их от оскорблений солдат; выходившим было назначено на выбор два места: на одно шли те, которые желали поступить под власть и покровительство короля, на другое те, которые хотели возвратиться в Москву. [70]
Тем и другим предоставлена была свободная воля для решения вопроса о себе и о своих выгодах; большая часть избирала возвращение в отечество и к своему царю. Замечательна их любовь и постоянство в отношении к тому и другому; ибо каждый из них мог думать, что идет на вернейшую смерть и страшные мучения. Московский царь их однако пощадил, или потому, что по мнению его они были вынуждены к сдаче последней крайностию, или потому, что он сам вследствие неудач упал духом и ослабел в своей жестокости; он разместил их по крепостям: Лукам, Заволочью, Невелю, Усвяту, чтобы там они могли смыть с себя безчестие за сдачу Полоцка 6. Король приложил величайшее старание, чтобы они не подвергались обидам со стороны солдат и сам с крепости смотрел на уходивших; когда же один солдат, надеясь в толпе остаться незамеченным, стал некоторых грабить, то король бросился на него с булавою и прибил его. Такой поступок короля внушил неприятелям большое уважение к нему; чем больше до сих пор милость, верность (данному обещанию) неизвестны были людям, находившимся в крайнем порабощении, тем более удивлялись они в нем этим добрым качествам. На площади крепости в разных местах найдено было несколько трупов наших воинов; некоторые из наших, как это было естественно при таком недостатке в пище и во всем, чтобы утолить голод, собирали травы в прилежавших Стрелецкой крепости садах, но были захвачены неприятелем, и те затащив их внутрь окопов своих, умертвили в страшных мучениях. Замечено было, что над Немцами они обнаружили гораздо большую жестокость, чем над прочими. Посадив их с ногами в котлы и подложивши огонь, они варили их живыми в кипящей воде; в то же время, [71] связав им руки за спиной веревкою, пропущеной по локтям, они самым гнусным образом изрезали у них животы и все тело частыми продольными ранами, так что это имело вид изорваного панцыря. По этому воины там и тут стали выражать свое негодование. Однако король, полагая, что ни коим образом не должно нарушать своего слова, данного однажды, тем, которые возвращались в Москву, дал 2 эскадрона всадников с тем, чтобы защищать их от оскорблений. На другой день совершены были молебствия за успешное окончание дела в лагере, так как в крепости они не могли совершиться по вышеуказанной причине. В Польшу также были посланы приказы о служении молебнов. Найденная добыча была гораздо меньше, чем можно было ожидать, особенно в сравнении с молвою о богатстве крепости. До взятия Полоцка Москвитянами, там хранилось огромнейшее количество золота и серебра не только казенного и церковного, но и частного, снесенного дворянами и купцами полоцкими, в виду опасностей осады, во храм; но по взятии города Москвитяне увезли с собою в Москву все сокровища, оставив немного пожертвований. Все найденное в замке отдано было в добычу солдатам; однако, их надежды совсем не были удовлетворены. В глазах образованных людей почти не меньшую ценность, чем вся остальная добыча, имела найденная там библиотека. Кроме летописей, в ней было много сочинений греческих отцев церкви и между ними сочинения Дионисия Ареопагита о небесной и церковной иерархии; все на славянском языке. Большая часть из них, по свидетельству летописей, была переведена на этот язык с греческого Мефодием и Константином. В церковных порядках Московцы отличаются от прочих народов даже того же обряда главным образом в следующем: у них не позволяется священнослужителям говорить никаких проповедей к народу, которыми он бы наставлялся в вере, но они перевели на свой язык для этого [72] употребления то, что передано им древними греческими отцами, и тщательно сделав выборку, всенародно читают по писанному; так делается ради того, что люди, не обученные никаким наукам, не полагаются на свои способности, или же, что кажется ближе к правде, для того, чтобы стремление находить новое, при пытливости человеческого ума, не повело к отступлению от старины и истины. Снарядов военных, и в особенности пороха в крепости осталось столько, что хотя во все время осады его было истреблено огромное количество, однако повидимому у них хватило бы его для выдержания еще труднейшей осады; огромное количество съестных припасов и фуража, найденное в крепости, доставило войску возможность скоро оправиться от утомления и недостатка. Но так как после всех невзгод каждый при этом стремился прежде всего позаботиться о себе, то начались ссоры между Поляками и Венграми, дошедшие до того, что, выстроившись в боевой порядок, они едва не бросились друг на друга с обнаженными мечами. Уже раньше этого польские солдаты стали собираться в кружки, шумели по всему лагерю, говоря, что их храбрость пренебрегается Венгерцами, что те во всем присвоивают себе преимущество, одни только захватывают плоды победы и всю добычу, как будто война предпринята для их славы и выгод. Во время этих споров простых солдат, являлись также некоторые столкновения между людьми сенаторского сословия и самими полководцами; так между Мелецким и воеводою Виленским, хотя они были связаны весьма тесным родством друг с другом, явились какие то недоразумения, повидимому, из-за раздела власти; и хотя между Мелецким и Замойским было не менее близкое родство, при отсутствии впрочем достаточного расположения друг к другу, тем не менее и между ними проявлялись неудовольствия, так как Замойский считал для себя оскорблением, если гетман вмешивался во что либо, [73] касающееся его должности; Мелецкий же полагал, что Замойский не помогает ему своим авторитетом сколько бы это следовало в силу взаимного родства. В особенности скорбел достойный и влиятельный муж на то, что, по его мнению, Бекеш и другие иностранцы не достаточно уважали его величие, тогда как должность гетмана в этом королевстве всегда была в самом большом почете, и он с досадою чувствовал, что авторитет высшей военной власти подвергается ущербу в его особе. Эти несогласия поддерживались искателями почетнейших должностей, остававшихся не замещенными по смерти Ивана Ходкевича; соответственно тому, чего они себе ожидали от известного лица — содействия или же противодействия, они возбуждали других в ту или другую сторону. Желая прекратить между солдатами раздоры из-за того, что добыча не соответствовала их ожиданию, король роздал им от себя подарки.
До сих пор еще держались с помощью неприятельских гарнизонов в области Полоцкой крепости Сокол, Туровль, Суша и некоторые другие, и король понимал, что полное замирение покоренной страны невозможно, если он не разрушит их раньше своего ухода из нее. В особенности король тревожился из-за Сокола и Туровли; из них первый, слева касаясь дороги ко Пскову, был уже усилен посланными оттуда войсками; можно было опасаться, что это повторится и что Москвитяне из него предпримут вылазки с большими силами; Суша же беспокоила потому, что она расположена была у реки Двины, и через нее очень удобно было тревожить всю эту страну. Король отправил под Сокол Мелецкого; последний взял с собою польскую пехоту и конницу и немецкий отряд. К Туровле король намеревался послать Бекеша с Венгерцами. Между тем в это время Мартин Курц (Martinus Kurzius) с отрядом казаков предложил свои услуги Виленскому воеводе; [74] присоединив к нему Константина Лукомского, начальника в Уле, его послали против Туровли. Москвитяне, стоявшие там гарнизоном, заметив, что в эти дни не слышно было пальбы и не видно пожара, заключили по догадке, что Полоцк находится во власти короля и потому, не смотря на удерживание своих начальников, бросились через задние ворота и покинули крепость. Оставшиеся же воеводы были приведены к королю. Что касается до Суши, то король не хотел ее осаждать в настоящее время, так как она была самая укрепленная из всех, и Русские имели там в огромном количестве военные снаряды и провиант и притом казалось, что она, находясь на земле Литовской, по сю сторону Двины, по разрушении других крепостей и по заграждении всякого подвоза к ней провианта, должна будет добровольно подчиниться власти короля. По окончании всего этого, король решил заняться устройством дел провинции в отношении административном и духовном. В крепости был довольно обширный храм, выстроенный из камня, — принимая в рассчет местные средства, — с большим великолепием; так как храм этот находился в ведении людей греческого обряда, которых было очень много, и так как они имели на него все права на основании глубокой древности владения, то король передал его русскому епископу того же обряда, который уже и раньше, имея жительство в Витебске, титулован был по имени этого храма. Главным же побуждением к такому поступку служили для короля его дальнейшие виды; так как он намерен был внести войну далее в глубь Московии и понимал, как много значит религия для возбуждения умов в том или другом направлении, то он не хотел, чтобы из любви к своей вере, из опасения, что от нее нужно будет отречься, побежденные отказывались от сдачи ему и покорности. Для потребностей Римской Церкви король указал выстроить новый храм. В пользу его он записал [75] обширнейшие земли и угодья в ближайшем соседстве, а пока назначил определенный ежегодный доход из казенных сборов на построение церкви и на нужды священников, доколе опустелые поля не превратятся опять в плодоносные. Король поместил там монахов ордена иезуитов; в них он одобрял благочестие и ревность в деле отклонения людей от заблуждений, и считал тем более необходимыми эти качества в данном случае, что в тамошних людях и преимущественно в поселянах господствовало не только невежество по отношению к религии, но сильное нечестие. Существовал такой обычай, что, не имея в достаточном количестве людей для обработки полей, крестьяне к своим женам брали еще много других для своих малолетних сыновей и чтобы наполнить дом большим числом детей, сперва сами с ними вступали в связь, потом передавали их сыновьям, достигшим надлежащего возраста.
После этого король приказал венгерскому отряду засыпать рвы и шанцы, сделанные войском; указал, каким образом он желает возобновить разрушенную часть стены и как укрепить самую крепость; назначил для этого дела деньги и все другое, что нужно, поставил начальников.
Полоцкая земля в древности управлялась, равно как и Киев, королевскими наместниками, не имевшими титула воевод, так как во всей Литве было их не больше как двое: Виленский и Трокский, и столько же каштелянов. Впоследствии при увеличении литовского сената не только Полоцкое и Киевское княжества, но и Витебское показались достойными того, чтобы находиться под правлением воевод. Воеводой Полоцким при взятии его Москвитянами был Станислав Довойна; будучи уведен в Москву вместе с женою, происходившей из фамилии Радзивиллов, по имени Петронией, и проведя в неволе и оковах несколько лет, он не прежде возвратился оттуда как был выкуплен Сигизмундом Августом за несколько тысяч [76] золотых и после того, как жена его умерла в плену 7. Когда последовало соглашение об унии между Поляками и Литовцами при Сигизмунде Августе, то, для уравнения числа литовских сенаторов с польскими, назначено было в Литве много новых воевод и каштелянов, и так как некоторая часть области Полоцкой еще оставалась за Литвою, то к воеводе здесь был прибавлен каштелян. По этому поводу Московский царь с надменностию, проявлявшеюся не только в делах, но и в словах его и объясняемою тогдашними его успехами, довольно остроумно заметил: “Король Август не имел никакого ущерба, что пленили воеводу, так как у него вместо одного воеводы уже пять; вместо двух он будет иметь десять, если я кроме первого воеводства отниму у него еще другое”. Пока был жив, Довойна пользовался званием и титулом воеводы, он умер во время безкоролевья. Когда король прибыл в Польшу, то вследствие стараний Литовцев о том, чтобы число их сенаторов не уменьшалось, он выбрал Полоцким воеводой Николая Дорогостайского. Ему он и отдал теперь в управление Полоцк. Должность городничего, — так они называют чиновное лицо, имеющее попечение об укреплениях и замках — он поручил ведению Франциска Жука и указал, из кого и в каком количестве будет состоять гарнизон, который следовало там оставить из конницы и пехоты. Шляхтичам Полоцкого княжества, лишенным Москвитянами своих имений, Сигизмунд Август дал во владение имения в других местностях на том условии, чтобы в случае, если когда либо их прежняя земля будет возвращена неприятелем, они снова ушли с них. Возвратив им теперь их старые имения, король тем не менее дозволил им держать и вновь пожалованные сроком до шести лет, пока они не возделают своих земель, [77] опустошенных неприятелем. В это время Мелецкий, отправившись, как было сказано, с войском под Сокол, на пути подвергся величайшим затруднениям, как от размытых сильными дождями дорог, так и от недостатка провианта. Пушки король отослал вниз по течению реки Двины до Дриссы, крепости при слиянии реки того же имени с Двиною; оттуда по Дриссе везли их до самого Сокола. Река Дрисса у Сокола несколько задержала войско, ибо мостом, сделанным в Ковне из кораблей, как о том мы выше говорили, пользовалась армия, остававшаяся у Полоцка, для перевозки провианта; и так как не было способа выстроить поскорее другой, то Иван Збаражский, воевода Брацлавский, переплыл с частию всадников чрез реку в стороне от Сокола, по направлению к Пскову и занял там сторожевой пост; переправе же остального войска содействовал Николай Уровецкий, человек благородного происхождения, начальствовавший над конницею; он предложил свои услуги Мелецкому, и устроил плот из весьма крепких бревен, связанных между собою железными цепями и другими крепчайшими связями. Между тем как войско переправлялось, неприятель почти ничего не предпринимал, хотя бы и мог легко воспрепятствовать нашим, задержанным трудностию переправы; только его караулы, по обычаю своему разъезжая для возбуждения в наших страха, выкликали — каждое по имени — войска разных народов, бывших под властию Московского царя, Рязанцев, Астраханцев и других племен. Вследствие дурного положения дорог и по недостатку обозных лошадей, потерянных при недавних невзгодах под Полоцком, войско не могло взять с собою повозок. Поэтому, не разбивая лагеря, оно расположилось в палатках за рекой Дриссой; немецкая пехота вдоль Дриссы, а польская по направлению к Нище и стала проводить рвы и окопы, чтобы, начав в разных местах, потом соединить их под крепостью. [78] Неприятель, располагая свежими силами и, видя, что наших не столь большое число и что они ослабели как от разных невзгод, испытанных при прежней осаде, так и от дороги, в притворном страхе (как потом было узнано от пленных), заперся на ночь внутри окопов, и за тем намеревался, подкрепивши свои силы и приготовивши все нужное для вылазки, до рассвета внезапно напасть на наших. Произошло совершенно случайно, что Доброславский, поставленный Мелецким в начальники над пушками, сделал пробу с тремя калеными ядрами, о которых мы выше говорили. Из них два ядра произвели пожар, потушенный неприятелем; но одно, застрявши в самом основании, не было замечено, и немного спустя произвело страшное пламя, так как стены были сухого материала. Мелецкий, заметив это, тотчас дал сигнал трубою, чтобы созвать всех к оружию. Смущенные нечаянностию, Москвитяне ожидали немедленного вторжения и не могши потушить пожара, в виду такой внезапной опасности, бежали из города разными воротами. Шереметев с частью конницы бежавший ко Пскову, встретился с воеводой Брацлавским Иваном Збаражским, с этой стороны наблюдавшим за неприятелем, и попался живым в руки неприятелей вместе с бывшими с ним всадниками. Те же, которые выбежали на другой день с другой стороны вместе с Борисом Шейным, встретились с Немцами. Последние, желая отомстить за бедствия, претерпеваемые их соплеменниками впродолжение стольких лет от Московской свирепой жестокости, новейший образец которой мы недавно видели при взятии Полоцка, умертвили всех и в том числе Шеина. Оставшиеся в крепости на коленях стали просить о пощаде, но при вторжении немецких солдат, убивавших без разбора всех, отчаявшись в спасении, опустили подъемную решетку, висевшую над воротами сверху, и перебили до 500 немцев, заперев их в крепости. Между тем [79] Разражевский и некоторые Немцы и Поляки скоро разломали ворота, и когда последние были открыты, тогда одна часть защитников была перебита, другая отчаявшись во всем сгорела, бросившись в пламя. Повсюду происходило великое убийство, так что многие и, между прочими, Вейер, старый полковник, говоря о своем участии во многих сражениях, не задумывались утверждать, что никогда ни в одном месте битвы не видели они, чтобы так густо и тесно друг с другом лежали трупы. Многие из убитых отличались тучностию; немецкие маркитантки, взрезывая такие тела вынимали жир для известных лекарств от ран, и между прочим это сделано было также у Шеина. Вследствие этого Московский царь написал королю письмо, о котором мы скажем ниже, и в котором он укорял короля между прочим за этот случай, как за безчеловечное и жестокое злодеяние; сверх того он упрекал короля и в том, что тот употребил при осаде крепости каленые ядра, рассчитывая будто бы не на храбрость и войско, но действуя при помощи какого то ухищрения. Наградой за труд была добыча; у большой части людей боярского рода найдены были шкатулки, наполненные чеканным серебром, и эта находка не только ободрила воинов, сокрушенных предъидущими невзгодами, но даже обогатила их. Мелецкий, возвратившись с войском к королю, привел с собою большое число пленников, которых частию подарил публично королю, частию друзьям. Одарив полковников и многих сотников и даже солдат, особенно отличавшихся каким-нибудь подвигом, раздачею староств, бывших в то время свободными, или же простыми военными подарками за доблесть, король назначил, на какие стоянки какие войска должны быть отведены. Затем он отправился в Дисну; тут он оставил все пушки, за исключением тех, которые требовали починки, решившись в следующем же году перенести военные действия в Московское [80] государство. Отсюда он отправил грамату к Московскому царю, в которой по примеру, поданному сим последним после опустошения Ливонии, уведомлял его об успехе своего похода. Грамата эта написана в таком смысле, что король не столько де гордится вследствие успеха, сколько возмущается вследствие убиения столь многих не винных людей, и всю вину этого слагает на Московского царя и на несправедливые действия последнего по отношению к нему.
В то время как король находился у Полоцка, к нему пришло посольство от Генриха, магистра Тевтонского ордена. При начале царствования, когда король находился в затруднительном положении, и хотел избегнуть их на время Ливонской войны, он побудил герцога Голштинского Адольфа просить Ливонии на правах лена и зависимого владения, обещая, что он будет защищать его в этой войне против Московского царя. Из зависти к Адольфу, кастелан Виленский Иван Ходкевич тоже внушил магистру Тевтонского рыцарского ордена св. Марии; посланный им Иван Таубе, ливонец, убедил магистра, что если он будет просить, то без большого труда получит Ливонию, склонив на свою сторону подарками нескольких первейших сенаторов. Король отослал сперва посольство в Вильну, заявив, что эти дела будут подлежать обсуждению сейма; за тем он сам от себя включил в предложенные условия статью о деньгах, которые должен будет дать взаймы их господин для этой войны. Но послы объявили, что не имеют никаких к тому полномочий, но что донесут об этом своему господину; за тем испросив себе отпуск в Варшаве, они ушли ничего не сделав. Король, сев на корабль на Дисне, по течению Двины, много восхищаясь красотою этой реки, прибыл в Друю, затем сухим путем чрез Литовский Брацлавль он прибыл в Вильну. Андрей Калигарий (Andr. [81] Caligarius), папский легат, равно как и многие другие из шляхты, отправились к нему на встречу; при его приближении виленское гражданство в целом составе выступило для поздравления и приветствовало его нарочно сочиненной речью, — в которой вспоминалось, что из двух в особенности пунктов неприятели до сих пор мешали их безопасности и мирным занятиям, с одной стороны из Полоцка, с другой из Кокенгаузена; король же, благодаря божеской милости и своей доблести, уничтожил первое неудобство; теперь они просят его также удалить и второе. Среди других вышедших на встречу были также сдавшиеся Русские, которые предложили ему хлеб и соль, чем по обычаю своему обыкновенно встречают своего государя.
Получив известие о потере Полоцка и об истреблении гарнизона Сокола, Московский царь из Пскова удалился внутрь Москвы и может быть, самым делом убедившись, что единственную крепость государства составляет мужество и верность народа, с дороги послал грамоту к тем, кто находился в гарнизоне Суши, написанную не по его обычаю, и вручил ее для доставления нескольким различным гонцам. Он де узнал, что по воле Божией Полоцк и Сокол достались в руки неприятелей, и поэтому, мало имея возможности к ним, запертым со всех сторон, придти на помощь, он разрешает им, испортив пушки и в особенности порох и остальные военные орудия, которых не могут унести с собою, закопав в землю образа и священные вещи, чтобы оне не послужили предметом насмешки для неверных (ибо он считал такими всех, кто разногласил с ним в религии), спасаться каким бы то ни было способом не потому, чтобы он сомневался в их верности, но потому, что он не желает подвергать их доблесть, которую он желал бы сохранить для более важных подвигов, ненадежному испытанно и жестокости неприятелей. Эти грамоты попали Мелецкому, [82] который, всего более беспокоясь о пушках и военных снарядах, послал к неприятелю уговаривать его к сдаче. Неприятель, договорившись на том, чтобы ему позволено было уйдти каждый с одною одеждою, передал крепость, пушки и все военные снаряды, которые там только нашлись; по окончании этого Мелецкий, разделив войско на три части, отвел его на зимние квартиры. Над первыми поставил начальником Христофора, наместника Нищицкого (Christ. Niscicius), над вторыми Мартина Казановского (Martinus Kasanovius), над третьими Сигизмунда Розена (Sigismundus Rosnius). Уже раньше князь Острожский Константин приготовлялся к экспедиции в неприятельские земли, за Днепром, и король приказал тогда Николаю Сенявскому, начальнику Русских станиц (постов), присоединиться к Острожскому с теми войсками, которые стояли под его начальством на границах Руси, и вступить в неприятельскую землю со стороны Киева; но отдаленность места помешала Сенявскому исполнить это. Между тем наступила средина осени, и по этому князь думал, что не должно упускать времени для ведения дела; и так, набрав из среды своих клиентов, которых у него было довольно большое число, несколько тысяч человек и присоединив к ним других многих молодых людей, он переправился за Днепр с сыном Янушем и Михаилом Вишневецким, кастеляном Брацлавским. Разослав вперед легковооруженные отряды и приказав им во все стороны опустошать страну и вносить везде ужас, он сам с остальными войсками дошел до самого Чернигова и, расположившись лагерем, приступил было к осаде его с большою энергиею. Видя, что город защищен надежным гарнизоном, и что гарнизон готов мужественно держаться и снабжен всем нужным, что он сам пришел не запасшись хорошею пехотой и пушками, прочее же войско пострадало от больших тягостей пути и непогоды, он скоро, оставив осаду, стал просто грабить [83] окрестные места и, раззорив всю Северскую землю, распространив опустошительные набеги конными легкими отрядами до Стародуба, Радагоста и Почепа, удалился, взяв огромную добычу. Также успешно действовал Иван Соломерецкий (Joh. Solomirecius), после смерти отца вне обычного порядка управлявший староством Мстиславским. Он разграбил город Ярославль и много селений. Филон Кмита, староста Оршанский, которому было поручено несколько эскадронов всадников, присоединив к ним значительное количество людей всякого рода из соседних местностей, также вступил в неприятельские владения; сжегши около 2000 сел, дошедши своими опустошениями до Смоленска, он ничего не оставил в тех местах кроме голой земли на полях, и затем, обремененный добычей всякого рода, без всякого урона для себя воротился со своими назад в Оршу.
Король, понимая, что необходимо созвать сейм как ради других важных дел, так в особенности ради продолжения войны, уже назначил его в Варшаве на 23 ноября; между тем он порешил с литовскими сенаторами о мерах, касавшихся безопасности Литвы, и на случай отпора против возможных неприятельских вторжений, назначил, кто из них останется дома для защиты края и кто отправится на сейм. В Вильне он оставил воеводу Виленского Радзивила, облеченного военною властью. В это же время он распределил и должности, остававшияся свободными. Большая часть их досталась Радзивилам: кроме епископии Виленской, которая была назначена и раньше Юрию Радзивилу, кроме воеводства в соединении с высшею военною властию (гетманства с большою булавою), а также начальства над надворным войском (гетманства с малою булавою), из коих одно было в руках Николая, отца, другое — сына Христофора, король прибавил тому же Христофору кастелянство Трокское и дал малую печать; Новогрудское воеводство он отдал второму сыну [84] воеводы, по имени также Николаю, кроме того сан великого маршалка он дал Николаю Христофору, а звание надворного (низшее) — Альберту, сыновьям второго Николая, бывшего Виленским воеводою; кастеланство Виленское отдал вместе с большою печатью Евстафию Воловичу, кастелану Трокскому, так как воевода Виленский отказывался от нее — с тем, чтобы должность Воловича была передана его сыну Христофору. Жмудское староство, которого многие домогались весьма сильно, отдано Ивану Кишке. Затем из Вильны король двинулся в Гродно, где посвятил несколько дней охоте, ибо в этом приятном занятии он обыкновенно находил отдохновение от величайших своих трудов. Там же умер Гаспар Бекеш, о котором было выше говорено, известный как своей сильною неприязнью, которую некогда питал к королю, так и своею храбростью. Бекеш родился в Трансильвании и воспитывался в семействе знакомого барона Петровича (Petrovicius); выросши же, приобрел такую любовь князя Трансильванского, Ивана Сигизмунда, что тот, умирая без наследника, назначил его своим преемником. Когда же Баторий получил перед ним предпочтение, благодаря влиянию народной партии, тогда между ними началась борьба: Бекеш пытался возмутить государство Трансильванское, за то был лишен королем Фугараша и других крепостей, и бежал в Германию к императору Максимилиану; собрав здесь несколько войска, он пробовал затем силою и оружием завоевать княжество. Будучи однако разбит королем, он вторично удалился в Германию. Когда же потом увидел, что его соперник призван на Польское королевство и не смотря на всяческие противные интриги, единственно своею доблестию, достиг высокого места, то, сознавая в душе его великодушие, он увидел в нем единственного человека, которому бы мог совершенно вверить себя, и решив от него одного ожидать себе выгоды и всяческих почестей, [85] добровольно предложил ему свою верность и услуги. Король не только изгнал из сердца озлобление на него, но, милостиво приняв его, осыпал деньгами и почестями. Умирая, Бекеш поручил королю и Замойскому жену и двух несовершеннолетних своих сыновей.
Между тем в Польше были не одни и те же чувства у всех; обнаружились разнообразные и взаимно враждебные настроения. Много было таких, которые относились к королю почти неприязненно за то, что не получили того, на что надеялись, так как король, обещав им всевозможные богатые дары, потом, вследствие затруднительного положения, не нашел возможным, при всей своей чрезмерной щедрости, удовлетворить их ожиданиям. Вследствие того, что каждый шляхтич при избраниях королей мог подавать голос, весьма много было таких, которые полагали, что король лично им обязан престолом, ибо они поддерживали его своими голосами при избрании на королевство. Видя, что Радзивилы возвеличены столькими почестями, Мелецкому дана должность самого высшего разряда, что с ними соединился родством и Замойский, что таким образом, высокие и почетные должности находятся в руках людей, соединенных друг с другом фамильными узами, — многие досадовали в душе и толковали так, что все то клонится к их гибели. Считая себя оскорбленными тем, что им не давали милостей, пользуясь существующею в этом государстве возможностию для каждого с полною свободою говорить, что думает, они стали все заподозревать, все — даже славные — дела короля извращать, истолковывая их в дурную сторону. Уже при начале, когда король отправлялся по поводу русских дел во Львов, были такие люди, которые распространяли в народе ложный слух, будто он, собрав сокровища, оставшияся после Сигизмунда Августа, вследствие неудовольствия удаляется в Трансильванию; когда же увидели, что он назначил срок для сбора войска в [86] Свирь, то стали распускать слухи, что он и не думает предпринимать что-либо против неприятеля, так как могущество Московского царя слишком велико, чтобы можно было какими-либо силами его пошатнуть; но что король ищет предлога, дабы захватить в свою пользу податные деньги, количество которых они в своих разговорах преувеличивали до безконечности. Некоторые, зайдя дальше, стали расстраивать королеву: указывали, что король пренебрегает ею за ее лета, замышляет развод и что по этому поводу послан Петр Вольский, епископ Плоцкий, к папе; что королевство столько же принадлежит ей, как и королю, ибо она, будучи как бы отпрыском древнего рода Ягеллонов, оказавшего болышие услуги королевству, и сама провозглашена была на том же сейме королевой и коронована с такими же священными обрядами, как и король. Делали это они с тем, чтобы склонив ее на свою сторону, иметь возможность выставить любимое народом имя, и тем большую иметь возможность производить смуты в государстве и мешать планам короля. Почти все жаловались на то, что король не исполнил условий, принятых им в Трансильвании, когда ему предлагали королевство; пришлые люди получают староства и почести, указывали преимущественно на Бекеша, коему король дал Ландскоронское староство. К этому прибавляли, что герцог Курляндский утвержден во владении тем княжеством не в том месте и не в свое время и на менее выгодных для государства условиях, чем прежде. Время опровергло большую часть этих обвинений и в особенности показало, что поездке Львовской и Свирскому походу придано было ненавистное толкование самым ложным образом; и вот теперь те же люди, при получении грамоты о сейме, намеренно преувеличивая возникшие между Поляками и Венграми раздоры, жаловались на то, что приводятся чужестранцы, что военная власть ими презирается, значение наивысшего начальства [87] ослабляется; говорили, что король, не смотря на взятие Полоцка, потребует на сеймиках и на сейме новых налогов. Но хотя бы и вся Московия поступила под нашу власть, то, спрашивали они, найдется ли надлежащее средство при таких обширных границах управлять такою громадой; и какая будет польза от того, когда уже давно раны республики заставляют искать необходимого и более надежного врачевания? Некоторые полагали, что нужно потребовать в силу какой то Августовской конституции, толкуемой ими в желаемом смысле, чтобы король брал со старост три части доходов староства, говоря, если это будет сделано, то таким образом навсегда будет положен конец всяким другим поборам. Когда король заметил, что все эти толки проникают в народ, он счел нужным противодействовать более открыто, чем прежде, и вот канцлер Ян Замойский, в первый же день, как только получил возможность говорить на сейме о делах государственных, произнес следующую примененную к обстоятельствам речь.
Речь Замойского.
Если было когда либо время, когда нужно было бы благодарить Божество за величайшие благодеяния, оказанные им государству, то всего более это кстати теперь, когда мы одержали столь славную победу над неприятелем, которого все страшились вследствие высокого мнения о его могуществе и о его воинской доблести, о его победах над другими народами; никто не думал, что он сам может быть побежден. Случилось, однако, по особенной милости Божией, то, что неприятель не только побежден, но лишен Полоцка, который будет служить вечным памятником этой победы, лишен славы своих прежних побед; все его трофеи, какие он только получил впродолжение стольких лет над [88] Ливонцами, Шведами, над покоренными Казанцами и Астраханцами, над Татарами и Турками, пытавшимися было соединить Дон с Волгою и Каспийское море с Черным, над другими воинственными и дикими народами, все эти трофеи с него сняты этою победою; их будут нести впереди при настоящем триумфальном военном торжестве. Видя, продолжал Замойский, сколь велики к нам благодеяния Божии, будем охранять дарованное своею доблестью и твердостью; при бездеятельности своей мы не получим от них никаких плодов, тогда как мы можем иметь величайшие выгоды, если надлежащим образом воспользуемся божественною милостью. Велик подвиг этот; в прежние времена едва казалось ли даже позволительным питать такие надежды на будущее, чтобы нам получить обратно от неприятеля обширнейшую область которою он владел впродолжение стольких лет и на которой главнейшим образом опиралось некогда благосостояние Литвы. Враг, упоенный успехом в стольких удачных делах остановлен на пути своих дотоле постоянных побед; оружие его, обращенное на опустошение и гибель этих областей, отклонено. Однако, все это нам не только не принесет никакой пользы, если мы не довершим остального, чего требует продолжение войны, но окажется даже не стоившим понесенного труда и издержек.
Перед нами враг очень могущественный; всякий из нас знает, каковы и сколь велики его силы, о них свидетельствует огромное множество побежденных им народов. Можно ли думать, что он равнодушно перенесет обиду, нанесенную ему отнятием провинции, или что он останется в покое? Он уже в ярости и, как какой нибудь дикий зверь, запертый в клетке, ищет всевозможных средств и способов возвратить себе потерянное и отомстить за нанесенные ему оскорбления. Неужели мы дадим ему своею медленностью, своею готовностию заключить с ним мир, - время [89] собраться с силами, поправить причиненный вред, залечить домашние раны, восполнить недостаток знаний, все то, что обнаружила эта война? Будет ли кто из нас столь беззаботен, чтобы не предвидеть с его стороны нападения на нас с гораздо большими силами, с целью загладить свои потери? Власть его столь сильна, что его не может отклонить от войны никакая трудность, и вероломство его столь велико, что его не может удержать в мире никакая святость договора. Поздно тогда будет искать средств для борьбы; тогда как теперь, если бы мы и не легко могли вполне совладеть со врагом напуганным и устрашенным, все таки легче могли бы победить его. О, если бы Бог дал нам уверенность, что нам не следует его опасаться, и что он, потерпев урон, успокоится совершенно, и что нам никакой опасности не грозит от него? Кто другой, кроме Бога, мог бы в таком деле быть достаточною порукою? Разве, раз достигнув такой славы в этой войне, мы впредь будем совершенно равнодушны ко мнению о нас людей? И как мы могли бы сохранить репутацию, приобретенную этою войною, если бы мы взявшись за предприятия столь великие, вдруг остановились бы на средине пути? Не припишет ли тогда всякий эти успехи скорее счастью, чем нашей доблести? Если дело направляется умом и доблестию, при малом вмешательстве фортуны и случая, то середина соответствует началу, а конец той и другому; а прихоти счастья — на сколько слепы, на столько же редко концом соответствуют началу. Есть не мало и таких, которые опасаются трудностей управления при слишком большой обширности владений и думают, что не следует разширять далее границы власти, ибо приобретение потребует издержек и большого труда, а пользы от этого республике не будет никакой. Но может показаться удивительным, от чего в своих частных делах никто не рассуждает так, как по отношению к государству. Существует ли хоть один [90] человек, который не предпочел бы десяти поместий одному? Тяжелы заботы, налагаемые обширным именьем, но оне вознаграждаются большими выгодами и удобствами. Положение нашего государства, мне кажется, таково, что если только мы хотим иметь пружину дел (нерв войны) и если желаем сохранить настоящее положение республики, то совершенно необходимо присоединить к ней какое нибудь новое королевство. Все подчиненные области, присоединившияся к нашему государству, получили полное гражданство на равных совершенно правах, нет ни одной, которая обращена была бы в зависимую провинцию, или поставлена в условия данничества; таким образом при одинаковой для всех свободе, для всех уравнены и податные тягости. Если бы мы захотели облегчить их для себя, то какое могли бы иметь к тому средство, кроме присоединения к государству нового владения, по образцу всех бывших великих империй; установив в нем подати и пошлины, мы могли бы освободить себя от некоторой значительной доли общих тягостей. После своего подчинения оружием, Русь некоторое время была данническою, и республика имела не мало облегчения от средств ею доставляемых. Когда Великое Княжество Литовское управлялось королями польскими по древним правам, то мы помним, оно справлялось большею частио собственными силами и с Москвою и с Татарами; по соединении же его с королевством, каждый знает по опыту, сколько прибавилось к общим тягостям. Если некоторые считают нужным прикрывать свою недеятельность бедностью и скудостью материальных средств, то пусть они ограничат свои страсти и роскошь, обратят на лучшее употребление и те деньги, которые они тратят на пустые и бесполезные вещи, и тогда они увидят на самом деле, что они вовсе не лишены необходимых средств для каких бы то ни было наиблистательнейших предприятий. Я не порицаю тех, которые полагают, что нужно [91] устроить домашние дела; но помимо того, что всегда будет в их власти исправить внутренние недуги, а удобный случай для войны с Москвою, какой мы теперь имеем, мы не всегда будем иметь, нужно еще подумать о том, что забота о безопасности важнее всякой другой. Есть и такие, которые полагают, что до сих пор они слишком скудно были вознаграждены за свои заслуги. Им открывается теперь свободное поприще, как для того, чтобы в полном свете выказать свою доблесть, так и для того, чтобы выслужиться пред королем; пусть они отправляются на войну, пусть посвятят государству свой труд и усердие, и за тем ожидают от любимейшего короля самых богатых наград. Если им не дозволяет сделать это или возраст, или здоровье, или положение каждого, то есть честные пути к отличию и в мирной гражданской жизни; но пусть никто не рассчитывает злословием и особенно запоздалыми стараниями произвести смуту, выслужить себе те награды, какие даются за доблесть и честные заслуги.
После этой речи, уполномоченные ни сколько не колебались дать согласие на продолжение войны и дальнейшее взимание налога для нее, так как шляхта, обрадованная успехом военных действий и возбужденная надеждами на будущее, на многолюдных частных сеймиках уже ранее склонялась в такую сторону; тем не менее для того, чтобы оправдать мнение других о себе, они сочли нужным заняться некоторыми предметами из тех, о которых, по их замечанию, больше толковали в народе: прежде всего они подняли речь об условиях (договора избирательного), будто бы неисполненных королем, и особенно об уплате государственных долгов. Им было поставлено на вид, пусть они взвесят, сколько король ранее своего прихода переслал денег для защиты королевства, сколько он их привез с собою, сколько выплатил на жалованье ратным людям за [92] службу ранее его прибытия, на усмирение мятежа в Гданске, и наконец сколько он истратил из своей частной казны в текущей войне, и пусть рассудят о том, что он впредь намерен сделать, - что у него нет ничего приватного, ничего отдельного, но что все свое и самую жизнь он готов принести в жертву государству: после этого легко будет решить, может ли республика по справедливости предъявить к нему какие нибудь жалобы и требования. Что же касается до отдачи в залог некоторых мытных (пошлинных) сборов, то до-вольно ясно, что для него было бы гораздо выгоднее выкупить их, так как они дают не малый доход, чем тратить деньги на войну; но образ мыслей короля таков, что он при настоящем положении государства предпочитает частной выгоде общую пользу и честь государственную.
Относительно предложения о трех частях дохода со староств, был дан такой ответ, что об этом не говорится прямо в конституции Сигизмунда Августа и что не следует вопреки постановлениям, запрещающим отступать от буквального смысла конституции, придавать словам той конституции такой широкий смысл, что такое толкование заставило бы шляхту, лишив ее всех наград за доблести, заниматься только земледелием и своим хозяйством. Если не поощрять доблести и храбрости наградами, то кто захочет оказывать услуги королевству на войне, в отправлении посольств и других общественных должностей; кто станет служить ради величия и славы своего отечества, если ему не будет обещано за то никаких выгод? Когда зашла речь об уменьшении наивысшей военной власти и предпочтении, оказываемом иностранцам, то король отвечал, что он не желал ни в чем ослаблять авторитет той должности; он назначил Бекеша начальником над Венгерцами не для того, чтобы предоставить ему возможность распоряжаться в каких-нибудь военных делах по своему усмотрению, но чтобы, подчиненный власти верховного вождя [93] (гетмана), он служил ему посредником и толмачем при венгерском войске.
Побуждаемый крайностью, пользовался он во время этой войны услугами иноземных войск потому, что королевство, имея хорошую конницу, которая может не только поравняться с другими государствами, но даже превзойти их, не располагает достаточною пехотою; в трансильванских своих владениях он тоже пользуется помощью других иностранцев и военными услугами частных лиц. Много было рассуждений по этому предмету, следует ли пользоваться помощью иностранцев, и как со стороны послов шляхты, так и со стороны сенаторов много заявлено было мнений такого рода, что не заслуживает порицания, если кто захочет за чужое государство подвергаться опасности и трудам, проливать свою кровь ради славы и чести его; не есть признак мудрости желать кровью граждан достигнуть того, что может быть достигнуто помощью иностранцев; подобным образом в начале образовались величайшие государства и тем же путем достигли необычайного величия. В этом самом королевстве многие первейшие фамилии произошли от иностранцев; в числе других и славнейший род Тарновских относит свое происхождение к иностранцам. Скорее следует привлекать таких людей, которые желают свою доблесть связать с величием нашего государства, и это могло бы принести большую выгоду республике; но только надо смотреть за тем, чтобы с одной стороны иностранцы не отделялись от остальных граждан ни особыми законами, ни отдельными властями, но чтобы те и другие были у них общи с прочими гражданами, а с другой, чтобы иностранцы не достигали такой силы, которая давала бы им возможность теснить самих граждан, и чтобы не давались бы им почетные должности. Пусть им поручаются приватные (частные) службы; а общественные почести и должности пусть будут доступны только гражданам, [94] но в тоже время, как соблюдается в других государствах, следует награждать иностранцев за доблесть землями и подобного рода милостями; при получении же почетных должностей преимущество должно принадлежать гражданам. После этого относительно данного вопроса последовало молчание, так как не нашлось никого, кто стал бы отрицать необходимость иметь пешее войско из иностранцев.
Относительно герцога Курляндского было отвечено, что это герцогство в то время, когда Ливония только что присоединялась к королевству, было отдано герцогу королем Сигизмундом Августом на условиях гораздо более невыгодных для государства; совершенно правильно и в порядке вещей, что дело, уже paнеe решавшееся прежними королями, на основании их авторитета, повершено и теперь королем, при том на более выгодных для республики условиях, как свидетельствует и самый представленный документ (жалованная грамота): не сделано ничего такого, что было бы не сообразно с обычаями и примерами предков. За все времена было принято, чтобы лены, установленные прежними королями, были утверждаемы последующими, если в условиях владения ничего не изменялось и ничего не прибавлялось; если даже оказывалось нужным прибавить что новое, то короли делали это без обращения к сейму, посоветовавшись только с радою. Так как в сенате была речь о посольстве епископа Плоцкого, то теперь была оглашена причина этого посольства и повод, о котором уже во время предшествующих сеймов в сенате было говорено; тем самым уничтожено было всякое подозрение касательно замышляемого королем развода. И так без всяких возражений был снова утвержден на этот год такой же налог, какой был назначен в прошлом году. Старосты, устроив между собою совещание, сами предложили королю внести вторую четверть годовых доходов со своих старостств в общественную казну в г. Раве, [95] прибавив условие, чтобы об этом не издавалось наперед никакого постановления, и чтобы потом это не служило примером. Между прочим заявлено было требование к королю, чтобы он вел войну через наместников, и держался бы сам вдали от опасностей военных действий; но король считал это недостойным своего сана и мужества; сверх того прибавлено было соображение, что на войну придет больше добровольных охотников, если можно будет сражаться на глазах короля, и кроме того, присутствие его будет полезно для ослабления раздоров, могущих возникнуть из-за соперничества между польскими и литовскими должностными лицами. На этом же сейме были постановлены выборными от того и другого сословия некоторые законы, касавшиеся между прочим ленных отношений зависимых владетелей, военной власти и наказаний преступников. Однако эти законы не были обнародованы; только ради удержания Низовцев в пределах повиновения, было прибавлено в тех грамотах, в которых объявлялось о налоге, что король впредь до будущего сейма имеет чрезвычайную власть наказывать их по своему усмотрению. На предъидущем сейме было сделано такое постановление, чтобы никакие судебные приговоры не были постановляемы относительно лиц, находящихся в отсутствии на войне для пользы государства, разве только дело шло о предъявленном кем-либо требовании относительно исполнения ранее постановленного приговора, или же обвинение касалось учиненного отсутствующим насилия (самоуправства), или наконец заключено было кем-либо добровольное обязательство к известному сроку явиться в суд в случае неуплаты долга. Эти-то исключения, при помощи сутяжнического кривого толкования, обращались иными во вред обвиняемых: к тяжбам, начатым еще при предках, привлекали теперь первого попавшегося под руку потомка, или же вновь подымали дело, вследствие глубокой давности почти совсем забытое. [96]
Ради того на этом сейме было присоединено дальнейшее разъяснение, что ссылка на ранее постановленный приговор или же на учиненное насилие тогда только будет иметь силу, если приговор был постановлен или преступление самоуправства совершено было недавно; а обязательства о добровольной явке к суду должны быть считаемы поводом к изъятию из правила только тогда, когда они заключены на известный срок, не выходящий из пределов ближайшего десятилетия.
Король с сейма письменно уговаривал Мелецкого, который не был на этом сейме, чтобы тот приготовлялся к будущему походу и оказал бы свое содействие в этой войне, но последний отказался. В то время, как король находился в Варшаве, он получил известие о том, что Нищерда, о коей мы выше говорили, покорилась его власти. Вначале, когда Московский царь взял Полоцк, то он увел всех тамошних дворян и всех крестьян в Московскую область; потом, когда уже укрепилось за ним владение этой областью, он, полагая, что у туземцев от долгого времени пропала любовь к прежнему управлению, снова поселил на прежних землях некоторых из них, и в том числе некоего Коссонского, выдававшегося над крестьянами не столько телесною силою, но и умом, вместе с его сыновьями и братьями, также весьма сильными людьми. Лишь только Полоцк воротился под власть короля, Коссонский стал измышлять, как бы ему возвратиться с некоторой почестью к прежней власти. Он указал Полоцким казакам, в каком положении дела неприятелей. Когда последние, с разрешения воеводы Полоцкого, в назначенное Коссонским время подступили к Нищерде, то они нашли, что окопы, как предупреждал их Коссонский, даже не окончены, и без всякого труда овладели этой крепостью. Тем не менее Коссонский, по своему обыкновению, продолжал вращаться между Москвитянами, не возбуждая никакого подозрения, так как они считали [97] приход казаков под Нищерду случайным, и вот он задумал таким же образом передать нашим и Заволочье. Тем же казакам он назначил день для прихода под Заволочье, условился, что он сам зажжет башню, и, пока Москвитяне будут заняты тушением этого пожара, введет их в крепость. Когда же план этот был открыт, то Коссонский вместе с двумя сыновьями был посажен на кол в виду Заволочья. В то же время казаки возъимели надежду таким же неожиданным нападением захватить и Усвят. С ними соединился Николай Зебридовский, сын Флориана, бывшего некогда начальником над войском надворным и Люблинским кастеланом. Наскучив праздностию на зимних квартирах в Витебске, оставив конницу, чтобы обмануть неприятеля, Зебридовский был проведен казаками по известным тропинкам к Усвяту; но оказалось, что крепость снабжена была сильным гарнизоном и всем нужным. Неприятель, однако, устрашенный неожиданным прибытием, сожег посад, прилегавший к крепости.
Комментарии
1 т. е, 30 июня 1579 года.
2 Кар. Т. IX гл. 5 стр. 175 и пр. 522.
3 Кар. T. IX, гл. 5, стр. 174, и пр. 521.
4 Солов. Т,. I. стр. 320.
5 Кар. Т. X, гл. 5, стр. 175; Солов. Т. VI, стр. 326.
6 Кар. Т. IX, гл. 5 пр. 527 и 617.
7 Кар. Т. IX, гл. 2, стр. 70 и пр. 230, 231.
(пер. И. И. Виноградова)
Текст воспроизведен по изданию: Рейнгольд Гейденштейн. Записки о московской войне. СПб. 1889
© текст - Васильевский В. Г. 1889
© сетевая версия - Тhietmar. 2004
© OCR - Vrm. 2004
© дизайн - Войтехович А. 2001

КНИГА III.
(1580) Когда король собирался из Варшавы в Гродно и весь был занят заботами о будущем походе, он встретился с двумя главным образом препятствиями: во первых препятствие было в деньгах, так как оне поступали слишком медленно; во вторых в наборе солдат, ибо многие из тех, которые были в первом походе, потерпев большой урон и лишившись лошадей и всего вооружения вследствие непогод и дурного состояния дороги, теперь слишком ясно представляли себе все тягости столь отдаленной службы и потому очень не охотно многие записывались в нее; даже те из них, которые не желали подать вида, будто они уклоняются от службы, [98] тем не менее отговаривались недостатком времени, вследствие чего им будто бы делалось невозможным приготовиться к походу. Что касается военных расходов, то король употребил на это частию свои собственные деньги, частью взял для этого у частных лиц взаймы, с тем условием, чтобы уплатить эти деньги к известному сроку. Замойский обещал свое содействие в деле набора. Хотя он занимал гражданскую должность, но не забывал того, что отец его, кастелан Холмский, был гетманом надворного войска и что другие предки его большею частию прославились военными подвигами; поэтому желая сохранить славу, наследованную от предков и с своей стороны поддержать традицию своего дома, Замойский как и раньше всегда, так и в прошлый поход, содержал на свой счет солдат и имел около себя несколько дельных военных людей. Посоветовавшись теперь с королем, он всенародно объявил, что будет сам набирать и конницу и пехоту. Когда это стало известно, то во всех проявилось великое рвение, и отовсюду стали являться охотники. Сверх того король поручил брату своему Христофору, воеводе Трансильванскому, набрать еще и венгерских солдат. Польша до сих пор имела не много пехоты по той причине, что почти вся шляхта служила в коннице и пренебрегала пешею службой, которая представляла больше труда и меньше блеска; потому вся наличная пехота, сколько ее было, состояла из городского и преимущественно рабочего совершенно неопытного в военном деле, и даже неспособного, вследствие привычки к городскому покою, переносить военные тягости; иностранную же пехоту нельзя было содержать без огромных издержек. Поэтому-то на прежнем сейме уже толковали об изыскании какого нибудь способа для образования туземной пехоты и решено было брать по одному из 20-ти крестьян в королевских имениях с тем, чтобы поступившие на таком основании в военную службу как сами, так и дети [99] их были свободны от барщины и крестьянских повинностей. И вот теперь решено было обратиться к такому способу набора; повсюду по областям были разосланы ротмистры и сотники отбирать самых крепких крестьян, более способных переносить военные тягости. Заняться установлением плана военных действий король предполагал в Гродне, ближе к театру войны, а между тем он приказал, чтобы в Вильне отливали новые пушки по его образцу и чинили старые. Король уже держал в уме осаду Великих Лук, однако, чтобы подольше скрывать это от неприятеля, нарочно назначил день, когда войско должно было собраться в Чашники. Эти последние расположены на реке Уле при соединении двух до-рог, Лукской и Смоленской, на равном расстоянии от того и от другого города, при чем по дороге к Лукам находилась река Усвяча, а по дороге к Смоленску Каспля, поэтому казалось возможным, внушая неприятелю двойное опасение в ту и другую сторону, удерживать его некоторое время в неподвижности. Мы выше сказали, что от короля были посланы с грамотой уведомить Московского царя об исходе Полоцкой осады. Посол этот был принят гораздо более милостиво, чем кто либо до него, даже приглашен был к столу и получил в подарок парчевую одежду. Прежде чем отпустить его, Московский царь приказал дать ему от двух своих наместников, князей Ивана Федоровича Новгородского и Никиты Юрьевича Мстиславского и от Романова Захарьина письма к Николаю Радзивилу, Виленскому воеводе, и Евстафию Воловичу, тогдашнему кастелану Трокскому 1. Они писали, что когда несогласия двух могущественнейших владетелей дошли до того, что, начав войну, король Польский завоевал Полоцк, [100] а великий князь Московский в свою очередь сильно возгорелся желанием отомстить за это оскорбление, то они бросились с прочими боярами к ногам своего государя и умоляли не проливать христианской крови, и что он, тронутый их мольбами, до сих пор удерживался от военных действий 2. Теперь советникам короля Польского нужно постараться перед своим королем о том, чтобы склонить его к заключению прочного мира с великим князем Московским; пусть они уговорят короля, чтобы и он сам ушел с войсками и войску приказал бы уйдти как от границ Литвы, так и Ливонии, и чтобы он не раздражал никакими неприязненными и несправедливыми действиями Москвитян; тоже обещает и их великий князь; он возвратится в свою столицу и повсюду воспретит своим всякие насилия и обиды; между тем с обеих сторон пусть будут приняты меры к тому, чтобы отправить послов, устроить согласие и мир, дабы государи могли сложить с себя оружие и все избавились от страха.
В конце своих грамот они извиняли то, что Василий Лопатинский, чрез которого король объявил Московскому царю войну, до сих пор задержан у них 3. Они заявляли, [101] что как скоро тот и другой (государи) вернутся в свои столицы, то они постараются, чтобы он был немедленно отправлен обратно к королю с наказами о мире. Сделал это Московский царь по примеру, введенному во времена Сигизмунда Августа Литовцами, ибо всякий раз, когда король предполагал послать к Московскому царю послов, литовские паны сперва отправляли письма к московским боярам, в которых просили, чтобы они выправили от своего государя охранную грамоту для тех послов, которые прийдут.
Обсудив это, выше названные литовские сенаторы отвечали в таком смысле, что они много говорили о мире с королем и что он, как христианский государь, выше всего ценит мир и согласие между соседями и особенно между соседями христианскими, что он начал войну будучи вызван к тому тяжкими оскорблениями со стороны Московского царя, не ради чего другого, как ради мира, и будет вести ее до тех пор, пока великий князь их не даст ему возможности заключить справедливый мир, что королю всетаки нет никакого основания посылать к их государю послов, так как не считает себя в праве кого либо из своих подданных подвергать обидам и оскорблениям со стороны Московского царя, как последний раньше делал. Если же их государь пришлет к королю Польскому послов, то король терпеливо выслушает то, что они станут говорить и отпустить с надлежащим ответом 4. Немного времени спустя, Московский царь сам прислал другого гонца к королю с письмом такого же содержания. Он был отпущен с таким же [102] ответом, какой предыдущий получил от панов 5. Однако, несмотря и на это, Московский царь снова отправил с теми же требованиями к королю своего дворянина Ивана Нащокина. Выслушав публично тот же ответ от короля, Нащокин объявил после того, что имеет кроме того еще личное поручение, которое он может передать только частным образом. Получив позволение на это, Нащокин объявил, что его государь сокрушается о пролитии крови невинных христиан, и что по этому хотя и сознает, что будет противно обычаю его предков, однако решил поступиться в этом случае своим достоинством ради общего согласия и сам пришлет к королю послов для переговоров о мире, но взамен этого требует, чтобы в это время было заключено перемирие, и король не шел бы дальше со своими войсками. Пусть король ожидает послов в Вильне, так как и его предшественники всегда оказывали ту особую честь великим князьям Московским, что послы их выслушивались только в столице или королевства Польского или Великого Княжества Литовского 6. Король, понимая, что все это клонится только к тому, чтобы оттянуть время для ведения войны, отвечал: если царь желает отправить послов, то он охотно даст им возможность высказать то, что желают, и милостиво их выслушает. Что же касается требования, чтобы он ожидал послов царя в известном месте, то это требование не имеет [103] примера ни у одного из прочих христианских государей: они посылают послов когда нужно во всякое место; везде одинаково право послов и не ограничивается известным местом; послам его можно придти всюду, где только он ни будет, и даже в самом лагере, во время самого разгара сражения, послы могут иметь с ним переговоры, если это окажется очень нужным.
Однако под конец король назначил Московскому царю известный срок, до которого будет еще ждать послов 7.
С прибытием Нащокина обнаружилось дело, которое сильно обратило на себя внимание всех. Григорий Осцик, человек знатного происхождения, во время безкоролевья вступив в соглашение с Москвою, и теперь не прекращал письменных сношений с нею.
Нащокин привез к нему грамоту от Московского царя, и тот под предлогом покупки мехов и других московских товаров, испросив доступ к Нащокину, получил ее, а за тем под тем же предлогом часто приходил к нему, иногда и тайком. Об этом было донесено слугою Осцика, некием Миревским, Мартину Рыбинскому, состоявшему на службе в хоругви королевского подчашего Андрея Зебридовского. Последний донес об этом высшим урядникам, а затем дело дошло до короля. Миревский, так как это случилось в присутствии короля, тотчас был позван к надворному маршалку Альберту Радзивилу и посажен под караул; он добровольно рассказал о том, о чем раньше сообщил Рыбинскому и указал как на человека знающего все это дело, на слугу Осцика, некоего Варфоломея. Пригласив только 4-х первых советников, король стал с ними [104] совещаться. Из них воевода Виленский взял на себя поручение захватить Осцика, если он еще в городе. Говорили, что он находится в Троках. Тотчас отправлены были туда в большом числе дворские, чтобы захватить его и привести. Когда его привели, он был посажен в доме маршалка под свободный арест. Другим поручено было обыскать его квартиру и всё вещи; в одном ящике нашли они белые листы, помеченные печатями разных сенаторов и с подделанными подписями их имен, а также найдены были печати многих сенаторов, вырезанные вполне сходно с настоящими, которыми тот пользовался для возбуждения большего доверия к себе Московитов, дабы казалось, будто он действует в согласии и съобща с другими магнатами. Другой отряд дворских был послан в Коварск, в имение Осцика, находившееся в двух милях от Вильны, где тогда обретался и вышеупомянутый Варфоломей; здесь оказался материал и орудия для подделки монеты, как-то: молоты и проч. Варфоломей сознался что Осцик имел сношения с Москвою, получал оттуда письма и еще раньше безкоролевья два раза пересылался с нею (Москвою). Когда некоторые сенаторы были посланы к Осцику, то он стал отрицать измену; признавался, что пользовался чужими подписями для составления частных подложных документов с целию предъявления ради личной выгоды в судах; обвинение же в подделке монеты сваливал на какого то еврея, с помощью которого достал упомянутые вырезанные печатки. Когда его привели в суд и на суде выставлены были самые вещественные доказательства его измены и подделки монет, Осцику приказано было отвечать. Защитник его говорил, что он не будет отвечать, ибо пользуется общим правом шляхетства, по которому запрещается производить следствие над кем либо из шляхты, прежде чем он не вызван законным образом в суд. Сенаторы разно смотрели на это обстоятельство: некоторые [105] полагали, что не следует каким либо примером сокращать шляхетскую свободу, но большая часть из них обращала особенное внимание на военное время; так как король занят приготовлением к походу, и почти живет в лагере, то разбирательство этого дела должно производиться не обыкновенным судом, а скорее военным; только те, говорилось далее, могут пользоваться означенною привиллегиею, которые имеют не запятнанную славу; что же касается до таких, преступность которых обнаружилась в целом ряде злодеяний и подтверждается собственным признанием, такие люди уже сами своим образом жизни сделали себя недостойными привиллегий шляхетства и даже самого звания шляхтича. Вследствие этого, Осцику приказано было отвечать вторично, и он дал записку, приготовленную им на этот случай раньше, чтобы прочесть ее публично. Признаваясь в ней, что сносился с неприятелем и подавал ему надежду убить при удобном случае короля, он старался оправдывать себя тем, что, как говорил, был вынужден к тому бедностью и большими долгами и имел в виду только выманить таким способом сколько нибудь денег от неприятеля, и на коленах просил помилования.
Над сознавшимся в преступлении, а также и над евреем была совершена по обычаю предков смертная казнь; слугам было объявлено помилование за раскрытие такого преступления.
В это время в Вильну прибыла венгерская пехота. Король приказал ей идти сухим путем до Постава; там они должны были садиться с пушками и другими тяжелыми военными снарядами на суда, плыть по течению реки в Дисну, а оттуда взяв и другие пушки, которые он раньше, возвращаясь из Полоцка, оставил там, отправляться к Витебску вверх по реке Двине. В Вильне Павел Уханский, который был посылан королем к папе и теперь воротился, поднес королю меч, освященный папою с известными церемониями. [106]
Отправившись затем из Вильны, король прибыл 8-го июля в село Щудут (Scidutum), в пяти милях по сю сторону от Чашников, и разместив войска по соседним деревням, сам расположился в указанном месте. Пока не собрались прочие ожидаемые войска, он здесь держал совет, чтобы обсудить какой избрать план войны и куда лучше всего во время этого похода направиться с войсками.
По этому вопросу заявлены были различные мнения, из коих три заслуживали наибольшего внимания. Одни полагали, что нужно идти к Пскову, другие — к Смоленску, а третьи были того мнения, что нужно идти к Великим Лукам. Первое мнение, по которому указывалось на Псков, опиралось на тех же самых основаниях, которые были высказаны раньше пред экспедицией к Полоцку, а равным образом и опровергаемо оно было теми же самыми соображениями, как и прежде, именно, что это путь слишком далеко заходящий в неприятельскую землю, что тыл наших войск будет не защищен, если так много крепостей будет оставлено позади, без всякой опоры для нас по близости, что Литва будет предана на жертву неприятелям; и наконец, главным образом, тем, что уже слишком далеко отошли от Псковской дороги. Однако, это первое предложение было во второй раз не столько отвергнуто, сколько отложено до другого более удобного времени.
Что же касается до тех, которые предлагали идти к Смоленску, то их увлекали к тому главным образом многолюдство и богатство этого города, равно как и слава прошлых дел здесь совершавшихся, наконец самая цель войны, состоявшая в возвращении потерянных областей и надежда, что вследствие присоединения к Польше такой твердыни, и вся Северская область, одна из самых обширнейших, должна будет поступить под ее власть.
Против этих доводов возражали те, которые советовали [107] идти на Луки, говоря, что, идя к Смоленску, слишком далеко придется отойти от реки Двины и Ливонии, для освобождения которых главным образом и предпринята эта война, между тем как Северская область не может быть сравнена с Ливонией ни по многолюдству городов, ни по выгодам местоположения, ни по образованности соседних народов; Луки находятся как бы в предсердии Московского княжества, представляя пункт удобный для нападения на другие области, на какие только угодно будет потом направиться; помещенный там отряд войска будет находиться в равном расстоянии от неприятеля и весьма легко будет его удерживать, захочет ли он идти на Литву по Смоленской дороге или на Ливонию по Псковской, так как отсюда открыта одинаково дорога к Смоленску и к Пскову, поэтому-то и великий князь обыкновенно стягивает сюда свои войска, потому что при одинаковой близости окрестных владений, он отсюда может самым удобным образом напасть на ту область, которая покажется ему всего более подходящею. Король, как уже указано было и раньше, склонялся на сторону этого мнения; если же он в течении столь долгого времени не заявил об этом публично ранее, то это случилось по той причине, что он понимал необходимость предосторожности, чтобы каким нибудь образом его планы не дошли между тем до неприятеля, а также в виду того, что какое нибудь новое обстоятельство могло подать повод к изменению его намерений.
Поэтому-то король и велел собираться войску в Чашниках; здесь на месте, из которого весьма удобно можно было достигнуть Смоленска или же Лук, находившихся почти на таком же расстоянии, следовало принять окончательное решение согласно с настоящими обстоятельствами; он кроме того хотел как можно более отклонять неприятеля от всякой догадки о действительном своем намерении. Ради этой последней цели, в грамотах, которые писались к Московскому [108] царю, сверх Ливонии и Полоцка тщательно отмечался в королевском титуле и Смоленск, как принадлежащий Польше на основании древнего права: опасаясь нападения с этой стороны, неприятель, конечно, оставил бы без внимания ту, которую преимущественно король хотел видеть для себя открытою. Когда разошлась рада, король стал заниматься деланием смотров войскам и вызвал сперва эскадроны польских всадников, которые служили еще под Гданском и Полоцком и теперь находились по близости на зимних квартирах. Король сверх обыкновения с большим тщанием, чем когда либо прежде, относился к смотру: находясь на близ лежащем холме, он рассматривал каждого по одиночке, в то время как солдаты проходили по узкому мосту. Однако, только у очень немногих отобраны были лошади, а вообще во всех эскадронах имело очень хороший вид как люди, так и подбор лошадей и оружия. После польских всадников, были выведениы новобранцы последнего недавнего набора.
Среди их находились всадники и пехотинцы, набранные, как мы выше сказали, Замойским. Тут было не мало лиц сенаторского звания: иные из них большую часть жизни посятивши военной службе и уже давно оставив ее, теперь вызвались к ней добровольно снова; иные уже прежде сами командовали войсками; не мало было и таких, которые прежде были старостами или имели другой уряд; несколько человек было таких, которые имели места при королевском дворе и почетные должности и кроме всех этих было огромное число знатных юношей. Всадников было два рода: во-первых, гусары, с тяжелым вооружением, с которым мы ознакомились уже при Дисне, и во-вторых, казаки с более легким вооружением. Последним вместо лука и колчана Замойский дал карабины в два локтя длиною, которые она имели у себя за плечами и кроме того более короткие ружья-пистолеты, [109] привешанные к поясу, оставив у них по старому обычаю короткую саблю с левой стороны и пики. Пехоту главным образом Замойский набрал из соседних областей Венгрии, отчасти из Варадина, отчасти из других более отдаленных мест; некоторая доля состояла из Поляков или таких, которые уже раньше служили в предшествовавшие войны, или же большею частию таких, которые поступили вновь при последнем наборе.
Пехота, которая служила у Замойского в прошлом году под Полоцком, была набрана в тех же областях Венгерских; слухи об его благосклонном обращении с нею сделали то, что с каждым днем стало оттуда к этому времени притекать все более охотников; Замойский образовал из них особый отряд и поручил над оным начальство Томашу Дрогоевскому, старосте Перемышльскому, своему кровному родственнику; все эти войска имели убранство, одежду и оружие, отличные от других, ибо все было темного траурного цвета в знак двойной печали их полководца, который лишился жены своей Христины Радзивиловой и единственной от нее своей дочери; уже тем самым эти войска особенно выдавались из среды прочих.
Накануне выступления короля из Чашников, когда истекал последний срок, назначенный им московским гонцам в Вильне для прибытия новых послов, с величайшею поспешностью действительно прибыл к королю гонец от Московского царя и не подождав пышного торжественного платья, которое выдавалось исполнявшим посольские обязанности из московской казны, и теперь следовало за ним с остальным обозом, боясь пропустить срок, явился к королю, вопреки посольским обычаям своего народа, в обыкновенном платье, и бив челом, отдал королю грамоту следующего содержания. Так как царь видит, что невозможно склонить короля прислать к нему послов для мира, то он сам, ради сохранения [110] согласия, изменяя праву и обычаю как своих предков, так и своему собственному, посылает уполномоченных своих, наиболее сановных людей, и они прибудут к 5-му или в крайнем случае 16-го августа, и потому он просил, чтобы король подождал их в Вильне, ибо на основании обычая, вошедшего в употребление с давних времен, он не желает, чтобы его послы имели аудиенцию у короля в каком либо ином месте, а не в самой столице Польского королевства или Великого Княжества Литовского 8. На это ему был послан ответ, что король до сих пор напрасно ожидал посольства, которое, как другой предъидущий гонец уверял, должно было отправиться в наискорейшем времени; что по многим причинам уже невозможно дать им аудиенцию в Вильне, между прочим потому, что он слишком уже далеко отъехал от Вильны на пути к своим войскам; с ними он двинется, куда ему заблагорассудится, так как не может содержать войско внутри своих границ, не нанося большого ущерба своим подданным; однако, если послы московские прибудут к нему в каком бы то ни было месте, то он терпеливо выслушает то, что они скажут 9. Отправив гонца с таким ответом, король на следующий день выехал из лагеря при Чашниках и осмотрел Лепель, потом Улу, ближайшие крепости, для того, чтобы решить, следует ли их теперь укрепить или разрушить, а войску, по указанному раньше маршруту, приказал двигаться на [111] Витебск и через два дня сам вернулся к нему уже в другой лагерь. В этот день была привезена другая грамота от Московского царя к королю, такого же почти содержания, как и последнее письмо, т. е. что Московский царь отправляет послов с большим полномочием для переговоров о мире, и просит, согласно обычаю предков, выслушать их в Вильне; если же это не может быть допущено, то пусть он ожидает их по крайней мере на своих границах 10.
И на это письмо отвечали, что когда придут послы, то король посмотрит, что они будут говорить; если они предложат справедливые и законные условия, то даже во время самого разгара войны будет время для заключения верного и честного мира, а теперь король пойдет с войском дальше; пусть царь решает, как ему распорядиться со своим посольством; король же может обещать ему одно то, что всегда будет у него время выслушать его послов и их речь, если она будет основательна, куда бы они ни явились 11. К грамоте на имя короля Московский царь присоединил другое письмо к тому гонцу, который был у короля в Чашниках и, хотя некоторые говорили, что его нужно распечатать, но король отослал к неприятелю, не распечатав его 12. В этом лагере и затем во многих других ближайших король ежедневно совещался относительно направления военных действий. По его мнению, не должно было [112] оставлять в руках врага двух неприятельских крепостей, приходящихся в тылу, если стать у Великих Лук — Велижа у реки Двины и Усвята у реки того же названия — тем более, что он уже раньше желал подчинить своей власти всю Двину. Полагая, что прежде всего нужно взять Велиж, как более укрепленный город и во всех отношениях имеющий более важное значение, он отправил туда Замойского с большой частью войска. К отряду Замойского, ко-торый он, как выше было сказано, привел с собою, король присоединил отряды из польских и венгерских всадников и пехотинцев, а также и немецких всадников вооруженных карабинами, и в том числе Георгия Фаренсбека (Farensbekius), маршалка Датского короля, прибывшего в то же время к королю с некоторым числом германских всадников и пехотинцев ради желания послужить своему отечеству, Ливонии.
Литовцы требовали, чтобы это дело (осада Велижа) поручено было им. На это другая сторона возражала, что так как нет на лице польского гетмана, то литовский должен оставаться при короле; что же касается до польского гетмана, то обычаем предков установлено так, что высшая военная власть должна принадлежать (великому) гетману, а вся гражданская юрисдикция при особе королевской должна находиться в руках великого маршалка коронного, в случае же отсутствия гетмана маршалк принимает на себя его обязанности в лагере; должность же канцлера заключается в том, что он председательствует в раде, в судах, вводит послов и представляет королю о просьбах и заслугах отдельных лиц; к канцлеру же, в случае отсутствия маршалка, переходит и вся власть последняго. Что же касается до должности польного гетмана, то последняя не такого рода, чтобы можно было ее сравнивать с указанными выше должностями, ибо будучи введена сначала частным образом самими великими [113] гетманами, она и теперь замещается на основании рекомендации этих гетманов.
Споры прекратились вследствие того, что дело не терпело отлагательства, а между тем те из литовского войска, которые должны были идти туда, еще не прибыли, Замойский же имел свое войско наготове, при том снабженное решительно всем необходимым для похода. Предвидя трудности, могущие встретиться на походе в данной местности, Замойский взял с собою значительное число плотников и других мастеров, пригодных на войне, и значительное число полевых орудий; кроме того заготовил значительное количество пороху, провианта и фуража; все это он заранее распорядился из Книшинского староства свезти в одно место и теперь отправил вперед вниз по реке Неману в Ковно, оттуда вверх по реке Вилии в Михалишки, из Михалишек же по сухому пути в Поставу, оттуда в Дисну и наконец по реке Двине в Витебск.
В то же самое время пришли к королю без всяких определенных поручений, только ради шпионства, послы от паши Темесварского; ибо когда военный клич распространился по всей Венгрии и по соседству производилась вербовка Венгров, то он стал опасаться, не имело ли это какой нибудь другой цели, кроме той, о которой носились слухи. Замойский, прибыв в Витебск, пробыл там два дня и в это время собрал туда все войско; здесь он издал распоряжения, относившияся к соблюдению военной дисциплины и предосторожностей на походе и узаконил их письменно. В то же время он послал вперед вместе с другим тяжелым военным снарядом вверх по реке Двине пушки, полученные от короля. Для прикрытия транспорта, он приказал идти с левой стороны Стефану Лазарю с венгерскою конницей, над которой тот начальствовал, смотреть же за пушками и остальными военными снарядами было поручено Станиславу [114] Костке Кульмскому (Хельминскому). Над передовым отрядом он поставил начальником Луку Дзялынского, старосту Ковальского и Бродницского, своего родственника. Ему дал в помощники Николая Уровецкого, который, получив сначала военное образование при его отце, за тем по приказанию его самого в прошлом походе находился под начальством, Мелецкого с отрядом всадников; теперь же, заметив мужество его при встрече с какою бы то ни было опасностию, и готовность его переносить всякие воинские труды, Замойский приказал ему находиться при себе. Он предписал им держаться на походе такого порядка, чтобы идти впереди остального войска на известном расстоянии. Сам Замойский шел посредине с остальным войском, взяв к себе наместником Станислава Жолкевского, впоследствии воеводу Бельзского, который и раньше, под начальством Николая Сенявского, воеводы Русского, в Подолии командовал войском против Татар в качестве наместника.
За ним следовали обозы, и эта часть войска составляла гораздо большее затруднение, чем все остальные по той причине, что, при множестве телег и служб, без которых войско не может обойтись в опустошенных странах, оне обыкновенно между собою путаются и мешаются, а это обстоятельство по необходимости сильно задерживает движение. Замойский избежал этого затруднения тем, что весь обоз разделил на три ряда; в каком порядке и куда двигались отдельные полки или отряды, в таком порядке и туда же он приказал двигаться и обозным рядам, смотря по принадлежности каждого из них. Для защиты каждого ряда телег с фронта и с тыла назначался надлежащий отряд пехоты, а для того, чтобы тем ревностнее сохранялся такой порядок и чтобы повозки во время выступления обозов не перепутывались, постоянно отряжались по двое попеременно наблюдать за этим, Испытав придуманное им средство еще сначала при движении [115] к Витебску, Замойский рекомендовал его начальникам этих рядов. Самый последний ряд таким образом двигавшихся обозов замыкали отборнейшие роты пехотинцев и на самом конце несколько эскадронов всадников. На полях, где шло войско, уже поспел хлеб, а главным образом в изобилии находилось сено. Но Замойский, зная, что за ним пойдет по той же дороге и король с остальным войском, разделил всю землю, по которой шел, на определенные доли, из которых с одной он позволил войску, бывшему с ним, сжать хлеб, остальные приказал оставить не тронутыми для шедшего позади их другого войска; это приказание было с точностью исполнено солдатами. В тот же день, в который тронулся Замойский, королю, прибывшему в Витебск, представились литовские войска, как получавшие жалованье, так и добровольные, при том в таком количестве и вооружении, что никто не мог догадаться о потерях их прошлого года; вместе с тем произведен был смотр и некоторым польским войскам, пришедшим тогда в первый раз из более отдаленных местностей королевства, которые также были двоякого рода: наемные и охочия.
Между тем Замойский, построив скоро мост чрез реку Касплю, прибыл в Сураж, самый крайний город королевских владений. Здесь он остановился на один день, в ожидании прибытия орудий, которые медленно следовали вверх по реке Двине, и чтобы дать отдых от похода солдатам, а вместе с тем и посоветоваться о дальнейшем пути.
Полагают, что Велиж был некогда весьма многолюдным городом и получил название от величины; доказательством прежнего величия служат еще до сих пор следы громадных рвов, указываемых жителями.
Под литовскою властию в этих местах были только села; а когда князь Московский, воспользовавшись моментом, пока короли Польские были заняты в другом месте, [116] покорил под свою власть эту область, то сохранив древнее название Велижа, он воздвиг здесь крепость, которая должна была угрожать витебскому гарнизону; за тем, по сю сторону Двины, на которой расположены Велиж и Витебск, также позднее основанный Сураж, не желая оставлять ее открытою, Москвитяне, как это делали и в других местах, нарочно дали разростись непроходимым лесам; ибо у них такой обычай, что они, оставляют землю, соседнюю с неприятелем на протяжении нескольких миль вполне не возделанной и необитаемой; частые деревья, которые по необходимости выростают на свободной почве, и густые леса за тем образуют некоторого рода оплот против неприятеля; и они (считают) себя в безопасности от вражеских набегов, как скоро со всех сторон окружают себя насколько возможно бесплодными пустырями.
Во время Сигизмунда Августа Стефан Збаражский, в то время воевода Витебский, теперь Трокский, желая предупредить неприятеля, наскоро укрепил местечко Сураж; он опасался, чтобы неприятель не овладел устьями рек Усвячи и Каспли, впадающих здесь в Двину, для постройки укреплений с целию соединения областей Смоленской и Лукской, так как эти реки текут в Двину с противоположных сторон: Усвяча со стороны Великих Лук, а Каспля со стороны Смоленска. Сураж находится как бы на самой опушке выше упомянутого леса.
Пред Замойским лежали две дороги по тому или другому берегу реки Двины. Он видел, что если он пойдет по той стороне, то ему придется переправляться через реку два раза и строит второй мост при Велиже, как бы в виду неприятеля; с другой стороны из расспросов он узнал, что второй путь не только представляет трудности для движения, но что даже и одному человеку с трудом можно пройдти по той дороге, что никто после князя Витовта в [117] продолжение 160 лет не проводил тут войска. Тем не менее он решил идти по этой последней дороге; сам вступив в лес и осмотрел места, по которым нужно было проложить путь; послав туда несколько рот пехотинцев, он приказал одним рубить лес топорами, а железом прокладывать дорогу, остальным быть наготове для защиты занятых работой и разделить между собой очереди работы и караула.
Работа представляла много трудностей; ибо нужно было сперва вырубать деревья, которые на почве плодородной в продолжении стольких лет разрослись очень сильно и убирать срубленные бревна с прокладываемой дороги. За тем следовал другой труд не меньший первого: так как места были по большей части пересеченные оврагами и болотистые, то приходилось наводить мосты или же уравнивать почву настилкою из деревьев и хворосту. Тем не менее, благодаря замечательному рвению солдат и начальника их Николая Уровецкого, в тот день была проложена дорога на 20 миль, на следующий день войско, отправясь по ней, дошло до места, называемого Верховьем, где некогда находилось село; в таком же расстоянии оно было и от Велижа (т. е. 20 миль).
Даже и теперь казаки называют ближайшее к Верховью место мостом Витовта, так как они слышали по рассказам, что Витовт, построив мост, некогда провел тут войска. На этом самом месте и Замойский быстро устроил в течении нескольких часов мост чрез огромнейшее болото; а на следующий день, немного подвинувшись дальше, так как движению препятствовали частые холмы, он расположился с соблюдением величайшей тишины в 10 милях от Велижа, не позволяя никому отлучаться с места даже ради фуража; ибо он решился на следующий день напасть на крепость 13. [118]
Тут встретилось еще новое препятствие; неприятель нашел нужным укрепить эту местность ради ее близости к крепости особенным образом: подсекши деревья, повалив их с противуположной стороны и перепутав их между собой, за тем нагромоздив сверху еще другие, он оградил себя на расстоянии нескольких тысяч шагов засеками более надежными, чем какая бы то ни была стена; самый лес почти не пропускавший света, и среди белого дня возбуждал в тех, кто вступал в него, такой же страх, как ночью. Замойский второй раз дал работу пехоте — расчистить дорогу. В тот же день он выслал вперед Никиту и Бирулу (Birulla), известных казацких атаманов, в предшествовавшие дни совершивших набег на Смоленскую область, и теперь явившихся к войску, для того, чтобы они длинным обходом за реку Двину заняли дорогу, идущую к Лукам.

Автор: varent на 13:15
Ярлыки: