Темы

C Cеквенирование E E1b1b G I I1 I2 J J1 J2 N N1c Q R1a R1b Y-ДНК Австролоиды Альпийский тип Америнды Англия Антропологическая реконструкция Антропоэстетика Арабы Арменоиды Армия Руси Археология Аудио Аутосомы Африканцы Бактерии Балканы Венгрия Вера Видео Вирусы Вьетнам Гаплогруппы Генетика человека Генетические классификации Геногеография Германцы Гормоны Графики Греция Группы крови ДНК Деградация Демография в России Дерматоглифика Динарская раса Дравиды Древние цивилизации Европа Европейская антропология Европейский генофонд ЖЗЛ Живопись Животные Звёзды кино Здоровье Знаменитости Зодчество Иберия Индия Индоарийцы Интеръер Иран Ирландия Испания Исскуство История Италия Кавказ Канада Карты Кельты Китай Корея Криминал Культура Руси Латинская Америка Летописание Лингвистика Миграция Мимикрия Мифология Модели Монголоидная раса Монголы Мт-ДНК Музыка для души Мутация Народные обычаи и традиции Народонаселение Народы России Наши Города Негроидная раса Немцы Нордиды Одежда на Руси Ориентальная раса Основы Антропологии Основы ДНК-генеалогии и популяционной генетики Остбалты Переднеазиатская раса Пигментация Политика Польша Понтиды Прибалтика Природа Происхождение человека Психология РАСОЛОГИЯ РНК Разное Русская Антропология Русская антропоэстетика Русская генетика Русские поэты и писатели Русский генофонд Русь США Семиты Скандинавы Скифы и Сарматы Славяне Славянская генетика Среднеазиаты Средниземноморская раса Схемы Тохары Тураниды Туризм Тюрки Тюрская антропогенетика Укрология Уралоидный тип Филиппины Фильм Финляндия Фото Франция Храмы Хромосомы Художники России Цыгане Чехия Чухонцы Шотландия Эстетика Этнография Этнопсихология Юмор Япония генетика интеллект научные открытия неандерталeц

Поиск по этому блогу

вторник, 18 октября 2016 г.

ВАРКОЧ, НИКОЛАЙ Описание путешествия в Москву

ВАРКОЧ, НИКОЛАЙ
 Донесение
Предисловие
Текст
Описание путешествия в Москву
Предисловие
Текст


ДОНЕСЕНИЕ АВСТРИЙСКОГО ПОСЛА О ПОЕЗДКЕ В МОСКВУ В 1589 ГОДУ

Публикуемый документ — интересный источник по истории международных отношений в Европе на исходе XVI столетия. К тому времени многие государства континента находились в состоянии войны или оказывали дипломатическою и материальную поддержку одной из воюющих сторон. Так, Испания вела продолжительную и безуспешную борьбу с восставшими Нидерландами, которым активно помогала Англия. В 1588 г. разгромом испанской “великой армады” были отмечены боевые действия между Испанией и Англией.
Противоборство Австрии и Османской империи особенно осложнилось после поражения союзных феодальных государств Центральной Европы в 1526 г. у Мохача, когда турки, уже владевшие Балканским полуостровом, захватили еще и значительную часть Венгерского королевства и в последующие годы предпринимали непрерывные набеги на собственно австрийские земли, угрожая их столице Вене. Во Франции шла гражданская война между католиками и гугенотами. В Речи Посполитой велась борьба за престол, в которую вмешивались Габсбурги: брат австрийского императора Рудольфа II эрцгерцог Максимилиан был избран на польско-литовский трон, но встретил сильное сопротивление со стороны антигабсбургской партии польской шляхты во главе с Я. Замойским, войска которой разгромили Максимилиана и захватили его в плен.
Такова была ситуация в Европе, когда Рудольф П направил в 1589 г в Москву посольство, чтобы возобновить начатые ранее, но затем прерванные переговоры о союзничестве. О личности австрийского посла Николая Варкоча сведений сохранилось немного. Чешский историк И. Полишенский называет его силезским дворянином из Добшиц. Русский же источник конца XVI в свидетельствует, что “Варкоч с Нопшиц из Велемздорфа... у цесаря дворянин думной, великий человек, а родом он Угренин (венгр.—Л. Л.), а Стефану королю, что был в Литве (Баторию.—Л. Л.), племянник” (Ф. Аделунг уточняет: Никлас фон Варкотч унд Нобшютц из Вильгельмсдорфа) (“Poselstvi z Prahy do Moskvy roku 1589” Praha 1974, str 12—27, “Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными” (далее — ПДС) Т. I. СПБ .1851, стр. 1143, 1150, 1113. Ф. Аделунг уточняет транскрипцию собственных имен Niklas von Warkhotsch und Nobschutz aus Wilhelmsdorf (F. Adelung. Kritisch-literarische Uebersicht der Reisenden in Russland bis 1700… Bd. I. SPB. 1864, S. 402. В русс. Пер.: Ф. Аделунг. Критико-литературное обозрение путешественников по России по 1700 г. и их сочинения Чч. I—II. М. 1864, стр. 253.)).
Австрийский посол должен был найти поддержку у российского правительства в решении польского вопроса: Габсбурги рассчитывали получить от Москвы денежную помощь для войны за воцарение Максимилиана в Польско-Литовском государстве Расчет основывался на том, что Россия, оттесненная от Финского залива и утратившая Прибалтику в результате Ливонской войны, будет искать союзников для борьбы с Речью Посполитой и Швецией и предпочтет одного из Габсбургов на польском престоле представителю династии Ваза (в результате намечавшейся польско-шведской персональной унии). Послу предстояло обсудить и вопрос о создании антитурецкой лиги, которая должна была бы объединить многие страны Европы, в том числе Россию, а также Иран. Эта сторона переговоров была актуальна и для Российского государства: крымские татары, будучи союзниками султана, беспрестанно совершали набеги на русские земли, а в 1571 г сожгли Москву. Как показывает частично опубликованная инструкция Варкочу (“Instructio pro Nicolao Warkotz. Pragae, 6 octobris 1588”. В кн. “Отчет о 21 присуждении наград графа Уварова”. СПБ. 1880, стр. 115—116), посол получил от Рудольфа II также задание  разузнать, каково содержание завещания Ивана IV и нет ли шансов у представителя Габсбургского дома на занятие московского престола ввиду отсутствия наследника у царя Федора Ивановича.
Варкоч прибыл в Москву в марте 1589 года. Это было его первое посольство. Затем он приезжал сюда еще в 1593 и 1594 годах. Дневник путешествия 1593 г. опубликован и в оригинале (по-немецки) и в русском переводе А. Шемякина (“Описание путешествия в Москву посла римского императора Николая Варкоча с 22 июля 1593 года” М. 1875). Что касается посольства 1589 г., то полный текст отчета о нем до недавнего времени не был известен широкому кругу ученых. Публиковались лишь некоторые его фрагменты. Так, Ф. Аделунг, получив копию немецкого оригинала донесения из Венского государственного архива, подробно описал внешние приметы подлинника (“Сочинение это содержит в себе 36 листов in folio”), привел из него ряд слов и выражений, но при кратком изложении содержания документа обратил внимание лишь на обычаи и церемонии при дворе царя Федора Ивановича и не упомянул о дипломатической стороне миссии Варкоча (F. Adelung. Op. cit. Bd. I, S. 402—414). Сокращенный вариант “Донесения” был обнаружен русским историком Е. Ф. Шмурло в Симанкском архиве (Испания) в 1908 году (“Sumario de la relacion de Nicolas Warkotsch embaxador que fue de Su Magestad Cesarea en Moscovia”. В кн. “Россия и Италия. Сборник исторических материалов и исследований, касающихся сношений России с Италией”. Т. 3, вып.2. Птгр. 1915, стр.352—372). Это более подробный, чем у Аделунга, пересказ отчета Варкоча императору, выполненный в 1589 г. испанским послом при императорском дворе Гиллермо де Сан Клементе и высланный им королю Филиппу II. Объем симанкского варианта — 1 печ. лист. Наиболее подробно там изложен вопрос об антитурецкой лиге, в первую очередь интересовавший испанский двор, и опущен материал о польско-австрийских отношениях (Л. П. Лаптева. Чехословацкая публикация донесения Николая Варкоча. “История СССР”, 1977, № 1, стр. 225).
Относительно подлинника донесения Варкоча о поездке в Москву в 1589 г. известно следующее: текст, которым пользовался Аделунг, тщетно разыскивался в 70-е годы XIX в. Г. Ф. Штендманом, который обнаружил другой немецкий вариант “Донесения” в Венском государственном архиве (отдел “Russica”, anno 1588—1608) (“Отчет о 21 присуждении наград графа Уварова”, стр. 118) и опубликовал небольшой отрывок из него под названием “Relation a. 1589 Nicolas Warkotsch an Kaiser Rudolf” (Там же, стр. 117—118). В наши дни Р. Г. Скрынников получил из венского архива (Haus-, Hot- und Staatsarchiv, sign. Russland I, Hf. 3, 1589) фотокопию немецкого текста “Донесения” (Р. Г. Скрынников. Россия после опричнины. Очерки политической и социальной истории. Л. 1975, стр. 106). Нам удалось ознакомиться с этим текстом и сделать русский перевод. Рукопись занимает 33 листа, исписанных с двух сторон готическим полукурсивом, то есть около 3 печ. листов. Отрывок, опубликованный в 1880 г. Штендманом, дословно совпадает с соответствующим разделом текста фотокопии.
Наконец, пражскими учеными во главе с И. Полишенским опубликован на испанском и чешском языках (“Poselstvi z Prahy do Moskvy roku 1589”) еще один вариант “Донесения” Варкоча (“Relacion que hizo Nicolas Barcotsch en Praha a la Magestad del Emperado el ano MDLXXXVIIII, volviendo del Granduque de Moscovia, donde su Magestad le habia imbiado a tratar con aquel Principe de los negocios que en dicha Relacion se contienen. Traducida de lengua alemana”). Сделанный с немецкого оригинала испанский его перевод найден в библиотеке Пражского университета (Рукопись хранится под шифром: Universitni knihovna” (Praha, Roudnike rukopisy, sign. VI. Ed. 9)) и занимает 2,3 печ. листа. Судя по содержанию, в основе испанского перевода лежит тот немецкий текст, которым пользовался Аделунг.
Сопоставление имеющихся вариантов позволяет восстановить текст “Донесен” В нем много ценного материала, свидетельствующего о выходе Российского государства на арену европейской политики. Публикуемый источник показывает, что союз с Москвой был важным фактором во внешнеполитических планах европейских держав, в первую очередь Австрийской империи, а также Испании. К активизации связей [97] между Россией и этими государствами внимательно присматривались Швеция и Польша. Европейская дипломатия, как это подтверждает текст “Донесения”, отдавала себе отчет в значении России как барьера, заслонявшего Западную Европу от нашествия из Азии, и как силы, сковывавшей экспансионистские устремления Османской империи. Этим объясняется несомненный интерес современников к результатам посольства Варкоча в 1589 году. Наконец, “Донесение” показывает, в какой мере Западная Европа была осведомлена о ситуации при царском дворе в правление Федора Ивановича (Данные “Донесения” перекликаются с сохранившимися русскими дипломатическими актами и могут быть в какой-то мере проверены последними (см.: ПДС. Т. 1, стр. 1102—1222; “Сборник” Русского исторического общества (Сб. РИО). Т. 38. 1883, стр. XV сл.)).
Предлагаемая публикация позволяет придать большую ясность некоторым историческим фактам и внести ряд уточнений во фрагменты донесений Варкоча, изданные ранее. На русском языке текст “Донесения” публикуется впервые. Нами в равной мере использованы немецкий и испанский тексты. Для уточнения некоторых данных привлекались напечатанные ранее фрагменты, симанкский вариант и версия Аделунга. Русский текст печатается здесь с частичными сокращениями: опущены описание обычаев, обрядов и церемоний во время приема иностранных послов при московском дворе и некоторые другие детали. Слова, заключенные в квадратные скобки, принадлежат публикатору.
Сообщение о новом тексте “Донесения” было сделано автором на заседании сектора истории СССР периода феодализма Института истории СССР АН СССР. Всем специалистам, выступившим при обсуждении сообщения, приношу глубокую благодарность за их замечания и советы.
Л. П. Лаптева
Текст воспроизведен по изданию: Донесение австрийского посла о поездке в Москву в 1589 году // Вопросы истории, № 6. 1978
© текст - Лаптева Л. П. 1978
© сетевая версия - Тhietmar. 2003
© OCR - Abakanovich. 2004
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Вопросы истории. 1978


ДОНЕСЕНИЕ

Написанное в Праге в 1589 г. Николаем Варкочем его императорскому величеству в связи с возвращением от великого князя Московского, к которому Варкоч был послан его величеством для обсуждения вопросов, являющихся содержанием этого донесения.
Ваше величество! Выехав из Пскова 1, я... прибыл к месту в одной миле 2 от Москвы, а когда проехал еще с четверть мили, то меня встретила тысяча всадников, среди них и один из советников великого князя, известный и доверенный человек господина Бориса 3, который принимает послов,— Федор Андреевич Писемский 4...
В резиденции мы нашли все, что нам требовалось. Федор Андреевич передал нам, что является полномочным лицом [великого князя] и будет принимать меня вместе с двумя другими боярами, которые приставлены к нему для помощи. Он представил мне еще 20 низших дворян и сказал, что все они обязаны послушно и исправно мне служить.
За столом он вел себя весьма изысканно и оказался умным и приятным человеком... Когда он со мною прощался, я попросил его доложить господину великому князю, высшим боярам и советникам, что ваше императорское величество желает, чтобы его высочество 5 изволили меня выслушать и приняли меня как можно скорее и что это было бы для меня одной из высших милостей, поскольку дело весьма важно как для вашего величества, так и для его высочества. Боярин обещал мне сразу же все исполнить.
Придя на другой день в мою резиденцию, упомянутый Андреевич сказал, что уже доложил мою просьбу его высочеству и господину Борису Федоровичу; что его высочество в течение двух дней за мною пришлют и изволят меня выслушать, а также что меня об этом известят за 12 часов до приема. Но два дня прошли, а мне ничего не сказали, поэтому я снова попросил об упомянутой аудиенции. Тогда великий князь повелел мне передать, что я должен его извинить, так как идут праздники, и что он примет меня на третий день пасхи 6. Этим ответом мне оставалось удовлетвориться. Всяческими отговорками меня продержали до 20 апреля 7. Как я достоверно узнал, они [русские] посылали лазутчиков, чтобы разузнать о ходе [98] мирных переговоров между вашим величеством и поляками. Результаты были [для pycских] неблагоприятны... Поляки — безусловно, по инициативе канцлера Яна Замойского, узнавшего о моем посольстве через своих пражских осведомителей,— стремясь подорвать доверие и уважение, которыми ваше величество пользуются в здешних краях, распространили слух, что светлейший эрцгерцог Максимилиан вступил в сговор против Москвы со старым шведским королем и его сыном Сигизмундом. Эта новость сильно подействовала на здешних... людей и заставила их сильно задуматься. Поэтому нужно было приложить большие усилия, чтобы узнать, о чем они совещаются на своих тайных сходах. Мне удалось ловко многое выведать...
Когда подошел день аудиенции, в мою резиденцию прибыл Федор Андреевич в сопровождении многих бояр... У дворца мы сошли с коней перед парадным крыльцом и, поднимаясь по лестнице, видели справа и слева много бояр в парче и в шапках... В первой зале меня приветствовали от имени великого князя главный канцлер и верховный казначей, которые ко мне присоединились... У меня справились о здоровье вашего величества к моменту моего отъезда. Я отвечал, что, слава богу, оставил ваше величество в полном здравии... Потом подошли ко мне еще двое побратались ко мне со словами: “Николай, пройдите дальше, могущественный государь и великий князь... хочет оказать Вам великую честь, допуская пред свои ясные очи”. После этого, ступая между канцлером и казначеем, я вошел в комнату, где на роскошном троне сидел великий князь в великолепном убранстве, с золотой короной, украшенной многочисленными драгоценными камнями,.. с жезлом и державой в руках. В следующих трех комнатах сидели важнейшие его бояре и князья. Пол великокняжеского покоя был покрыт мягчайшими персидскими коврами. Как только я переступил порог, для меня поставили скамью в семи шагах от великого князя. Тут встал его первый окольничий Андрей Петрович Клешнин 8 и сказал: “Могущественный государь и царь (что означает “великий князь”)! Этот посол могущественного цесаря Рудольфа, Вашего дражайшего брата, склоняет голову перед вашим высочеством”. При этом Клешнин дал мне знак поклониться, что я и сделал с надлежащим почтением... А когда я отдал почести великому князю, он сам кивком разрешил мне сесть, что я и сделал... А потом обратился ко мне и спросил: “Николай, как поживает наш дражайший и любезнейший брат христианский государь Рудольф?” Я ответил: “Могущественный государь! Дай бог его величеству долгую жизнь и здоровье! Когда я отъезжал из Праги, они пребывали в полном здравии и рассудке... в своем королевстве Чешском”... Тут выступил вперед канцлер и громким голосом провозгласил: “Николай! Могущественнейший царь (то есть великий князь) проявил к тебе великую милость, изволив допустить тебя пред свои ясные очи и к руке, и окажет тебе еще большую милость, так как желает выслушать, с каким посланием направил тебя к нам его дражайший брат император Рудольф”.
Я приблизился к великому князю, поцеловал ему руку и, возвратившись на место, сказал: “Сиятельнейший, всемогущий и непобедимый государь Рудольф, избранный император римский, мой милостивейший государь (здесь я произнес весь титул вашего величества) предлагает тебе, сиятельнейший и всемогущий господин Федор Иванович, государь всея Руси, великий князь Владимирский, Московский и Новгородский, царь Казанский, Астраханский и многих других провинций, братскую любовь и расположение и желает тебе всего наилучшего. Он послал меня для того, чтобы я справился у вашего высочества о Вашем здоровье, которого Вам его величество император желает всем сердцем, а также для того, чтобы я от его имени передал вашему высочеству это послание. Прошу ваше высочество милостиво его принять и после ознакомления с содержанием проявить ко мне милость и выслушать меня”... Затем я сказал: “Наияснейший господин! Если ваше высочество пожелают выслушать, с чем я послан, я готов об этом сообщить вашему высочеству или членам тайного совета, который ваше высочество назначат”. Тут великий князь кивнул и назвал в моем присутствии пятеро тех, которым я могу, как ему самому, полностью и откровенно изложить дело, с которым прибыл. Первым из этих пяти был Иван Васильевич Годунов 9, командующий всем московским войском. Вторым — князь Сицкий 10, третьим — высший канцлер Андрей Щелкалов 11, четвертым—Василий Щелкалов 12, брат Андрея и тоже канцлер. Пятым был канцлер Елизар Вылузгин 13. После этого я простился с его высочеством, который пригласил меня откушать в его трапезной, сказав: “Николай, [99] сегодня тебе выпадает честь отведать за моим столом хлеб-соль”. Затем меня увели в другую комнату, и когда мы заняли места, то, стремясь снискать их расположение, я сказал: “Господа тайные советники, которым поручено выслушать дело, с коим прибыл я ко всемогущему государю всея Руси!.. Несколько дней тому назад мой сиятельнейший и могущественнейший государь Рудольф, избранный римский император и мой милостивейший господин, послали его высочеству письма с Тимофеем Выходцем 14, в которых выражено, сколь сильно желает его милость 15 договориться с его высочеством и направить в Москву посольство по всей форме. До сих пор это было невозможно ввиду тех несчастных событий, которые произошли в Польше с любезным братом его милости эрцгерцогом Максимилианом. Но, несмотря на эго, его милость не преминули использовать первую же возможность вступить в переговоры с его высочеством в интересах христианства и сохранения доверия и дружбы с его высочеством”. Я напомнил далее, что ваша милость посылали еще одну грамоту с Лукашем Паули 16, но не удовлетворены ее содержанием, а потому решили, желая выразить его высочеству свою добрую волю и расположение, направить меня с настоящим посольством, чтобы я от имени вашей милости поблагодарил его высочество за ту любовь и то дружеское расположение к его горячо любимому брату эрцгерцогу Максимилиану и ко всему сиятельнейшему дому Габсбургов, которое его высочество ясно, откровенно, с любовью и решительно проявили в прошлом году при избрании польского короля. И уполномочил меня также [император], чтобы я поблагодарил его высочество за помощь и поддержку, которые он оказал сиятельнейшему эрцгерцогу Максимилиану, и чтобы одновременно я объяснил его высочеству, в каком положении находятся польские дела. То есть, что ваша милость имели и до сих пор имеете более чем достаточно причин силою и строгостью наказать поляков за ту несправедливость, которую они допустили в отношении вашей милости и всего сиятельнейшего дома Габсбургов, и будете стремиться [таким образом] освободить [из плена] сиятельнейшего эрцгерцога Максимилиана, а также осуществить то право, которое имеет его высочество [Максимилиан] на королевство Польское; но что, поскольку ваша милость подошли к делу великодушно и миролюбиво, руководствуясь при этом советами посла сиятельнейшего короля испанского Филиппа и всех сиятельнейших эрцгерцогов — братьев и дядьев вашей милости, которые лично участвовали в совещании, постольку ваша милость решили, что прежде всего поведете переговоры с польскими сословиями как можно благожелательнее и не боясь уступок, а потом передадите дело для завершения представителям, назначенным обеими сторонами.
Пока я это говорил, то один, то другой перебивали мою речь и мешали изложению сути дела, вопрошая: как возможно, чтобы и римский цесарь, и великий король испанский, и ряд родственников из могущественнейшего рода Габсбургов могли разговаривать с такими холопами, которые глубоко оскорбили ваше императорское величество, захватив в плен вашего брата в его собственной стране, совершив нападение на провинцию вашего величества, предав огню и уничтожив большую ее часть. “Великий князь наш господин,— продолжали они,— уже получил сведения об этих мирных переговорах на польских границах. Но полякам мы не верили, думая, что они только хвалятся. Когда Вы, Николай, теперь сообщите об этих переговорах великому князю, он будет весьма опечален, а “паны поляки” загордятся и будут воображать, что всех обошли”.
На это я ответил, что его высочество не должны обращать на переговоры особого внимания; что ваше императорское величество ведут мирные переговоры с поляками только для того, чтобы освободить сиятельнейшего князя Максимилиана, а кроме того, поляки сами попросили о переговорах. “Если,— продолжал я,— в конечном счете ваше величество и сиятельнейший король Максимилиан со всей своей сиятельнейшей семьей будут удовлетворены компенсацией убытков, и если претензии короля Максимилиана на польский престол будут сохранены, то такой ход вещей следует только приветствовать. Кроме того, нужно иметь в виду, что оскорбления исходят не от всех поляков, а только от приверженцев канцлера Замойского, которые еще поплатятся за свои действия. Далее, необходимо соблюсти такт в отношении тех, кто преданно и самоотверженно защищает интересы сиятельнейшего дома Габсбургов. Нельзя не считаться и с тем, что король Максимилиан находится в руках другой партии, и если бы ваше величество попытались освободить его силой [100] (что, разумеется, легко было бы сделать), а не вступили бы в упомянутые переговоры, то это значило бы подвергнуть опасности жизнь любезного господина [Максимилиана]. Ведь наши неприятели не преминули пригрозить, что, как только ваше величество поднимут против них оружие, первой прольется кровь Максимилиана. Для того и были начаты эти мирные переговоры, чтобы сторонники Замойского менее бдительно стерегли плененного Максимилиана и чтобы выяснить, нельзя ли таким путем его уберечь, а уж потом отомстить с меньшей опасностью для его жизни, нежели теперь, когда он находится в плену.
“Нисколько не сомневаюсь,— сказал я также,— что его высочество удивятся, почему короля Максимилиана постигло такое несчастье и почему его партия не пришла к нему на помощь, не поддержала его законных претензий—ведь по этому поводу огорчаются и многие другие, имевшие не вполне точные сведения обо всем деле. И чтобы его высочество узнали и ясно поняли, что вины вашего величества тут нет (поскольку Вы уже приняли решение прийти на помощь брату с большим войском), что к беде привела недисциплинированность и беспечность наших польских сторонников, я не остановлюсь, пока не расскажу вам изрядно обо всем деле, стараясь, впрочем, быть по возможности кратким”. “Если только вашим благородиям не надоело меня слушать”,— добавил я.
Они меня горячо благодарили и просили продолжать, ибо его высочество примет новые сведения с признательностью. И я продолжал: “Если комиссия придет к мирному соглашению (разумеется, по справедливости, а не в ущерб авторитету его императорского величества и сиятельнейшего дома Габсбургов, и без утраты прав и обоснованных претензий короля Максимилиана), то его высочество [Максимилиан], будучи князем христианским и миролюбивым, определенно этим удовлетворятся. Но если поляки не согласятся на указанные условия и будут настаивать на своих требованиях, то паше величество, ваш королевский брат и весь сиятельнейший дом Габсбургов будут вынуждены посильно вмешаться в события и оградить величие и престиж всего сиятельнейшего дома Габсбургов от унизительных и невыгодных условий, имеющих целью лишить Максимилиана возможности осуществить его законное право быть избранным королем. В этом случае, — сказал я, — ваше императорское величество имело бы повод решить дело иным путем, не исключая и войну”...
“Если дело дойдет до войны,— продолжал я,— то ваша милость император надеются, что его высочество, как истинный друг и брат, не откажут во всякой возможной поддержке и помощи. Поэтому ваша милость направили меня, чтобы от вашего имени и от имени вашего высокородного брата дружески и братски попросить его высочество определенно сообщить, какую помощь можно ожидать с их стороны, и особенно, если бы дело дошло до войны. Безусловно, — заметил я далее, — эту дружескую услугу и любезность его высочества, которые никогда бы не были забыты, ваша милость и сиятельнейший король Максимилиан, как и весь сиятельнейший дом Габсбургов, стремились бы возместить в любой момент, когда бы это понадобилось его высочеству”.
Когда я договорил, они стали совещаться. За всех ответил Иван Васильевич: “Николай, мы выслушали то, что ты сказал от имени всемогущего императора Рудольфа, глубокочтимого брата нашего всемогущего государя и великого князя. Теперь мы пойдем доложить обо всем его высочеству, а потом возвратимся. Ты нас пока подожди без печали в этой горнице”.
Вернувшись затем ко мне, они сказали: все мною изложенное они поведали великому князю. И они повторили мне, как это сделали. Я заключил отсюда, что они все поняли совершенно правильно. Далее они сказали: “Всемогущий государь и великий князь с большим удовольствием приветствуют добрую волю и братское послание его императорского величества и желают, чтобы узы дружбы и любви, соединяющие ваше величество и предков его высочества не только не ослабели, но, напротив, окрепли. Поэтому очень приятно, что ваше величество выразили удовлетворение по поводу обещаний его высочества оказать помощь и поддержку в борьбе [Габсбургов] за трон короля польского. Эту помощь его высочество готовы оказать в силу своих возможностей в любой момент, когда это потребуется вашему величеству”. [101]
За все это я их горячо благодарил от имени вашей милости. Они сказали: если есть еще дела для обсуждения с его высочеством, то, если мне угодно, я могу о них заявить. Увидев, с какой радостью они меня слушают, я продолжал: “В нескольких письмах, которые написали его высочество вашем; императорскому величеству, есть упоминания о соглашении или союзе против главного врага всего христианства — турок. По этому вопросу ваше величество приказали и поручили мне передать,— заметил я,— что забота и рвение, с которыми его высочество относятся к делам веры, заслуживают высокой оценки и благодарности, и ваша милость очень желают сообщить свои намерения его высочеству, но только конфиденциально и секретно. А в связи с тем, что дела в Польше приняли самый серьезный оборот и нее королевство охвачено мятежом, ваша милость не считали удобным направлять [в Московию] такое посольство, которое по своему составу было бы достойно важности дела. Причина здесь, во-первых, та, что ваша милость не имеют пока точных сведений о той миссии, с которой должны были выехать в империю московские послы, ибо ввиду опасностей на пути через Литву они остались дома; а вторая причина та, что ваше величество не знают, о чем договорились его высочество с персидским послом и в чем должен заключаться упомянутый союз против турок”. Я сказал далее, что вашему величеству неизвестно, с какой целью приезжал к его высочеству персидский посол летом прошлого года и к какому решению привели эти переговоры, на какие силы союзников можно рассчитывать и где вы [московиты] собираетесь выступить против заклятого врага. “Ваша милость, — подчеркнул я,—вообще очень мало знают о том, кто хотел бы вступить в эту лигу и для чего. Быть может, его высочество сочли бы удобным сообщить через меня сведения по этому вопросу и другим обстоятельствам дела, как и то, с чем будут направлены послы Москвы [в империю], ибо у меня есть от вашей милости приказ ознакомиться с этими вопросами, поскольку ваша милость предполагают отправить в Москву специальных людей для переговоров о других делах, тоже важных и полезных для христиан; и как только я возвращусь ко двору (хотелось бы быть там не позднее июля), ваша милость могли бы дать соответствующие поручения упомянутым послам, и тогда их миссия быстро могла бы достигнуть желаемой цели”.
Сказал я им также, что ваша милость считают совершенно необходимым, чтобы, кроме его святейшества папы, вашей милости, его католического величества 17 и других государей сиятельнейшего дома Габсбургов, об этой предполагаемой лиге не говорилось ни с кем — ни с Францией, ни с другими государями, потому что один, имея иные интересы, не вступили бы все равно в лигу, а другие, связанные дружбой и соглашениями с турками, немедленно уведомили бы их о лиге, что было бы во вред, как вашей милости, так и его высочеству, сильно осложнив все дело.
Когда я сказал все это, то Иван Васильевич Годунов спросил меня, в хороших ли отношениях ваша милость и сиятельнейший король испанский с Францией. Я ответил, что вашу милость и его католическое величество объединяют с королем Франции дружеские связи, но французские правители уже давно поддерживают тесные и доверительные связи с Турцией, и это было заметно уже во времена императора Карла V. Что французы всегда обращались к туркам за помощью и нередко ее получали, а потому французский король, рассматривающий Турцию как свой последний оплот [убежище], не станет без особых причин наносить ей вред. И поэтому было бы очень опасно выдать ему что-либо из задуманного дела.
Они спросили меня также, сообщили ли ваша милость его католическому величеству о добрых, дружеских чувствах, которые его высочество питают к сиятельнейшему дому Габсбургов. Ответив утвердительно, я добавил, что, насколько знаю, его католическое величество весьма довольны такими добрыми и христианскими чувствами его высочества. Его католическое величество, сказал я, определенно выполнят все обязательства, принятые и другими, как только дело дойдет до заключения союза, и, без сомнения, уведомит всех о своих действиях [намерениях], чтобы все могли иметь в виду его позицию.
Потом меня спросили, как идет война между его католическим величеством и английской королевой, добавив, что англичане очень хвалятся важной победой 18. Я ответил, что англичанам не следует верить, у них нет оснований ликовать, ибо они захватили всего один испанский корабль, а сами потеряли множество. Правда, [102] испанский флот значительно пострадал от шторма, но англичане тут ни при чем; а ущерб, нанесенный англичанами, его католическое величество считает не более, чем мушиным укусом. Они [русские] выслушали это с большой радостью и спросили, верно ли что английская королева дружит с турками. Я сказал, что так оно и есть, и она очень старалась в Константинополе, чтобы турки объявили войну его католическому величеству, а с турками она держит совет, как с родными братьями. Услышав это, они [русские] грубо ругали ее, называя старой шлюхой. Затем спросили, имею ли я еще что-либо сообщить. Я отвечал, что высказал все, приказанное вашим величеством, и просил возможно скорее сообщить обо всем его высочеству... На том со мною распрощались, а затем доложили обо всем великому князю. Я поехал к себе в резиденцию...
На следующий день великий князь послал ко мне вместе со своим высшим комиссаром одного из секретарей с сообщением, что турецкий султан и персидский король (по имени шах Кизылбашский) 19 собрались было заключить вечный мир, не когда переговоры подходили уже к завершению, старший сын персидского короля Аббас Кизылбашский собрал храброе войско, скрытно привел на место переговоров, напал на совещавшихся и, посадив на кол делегатов обеих сторон, разгромил турок, которых было более 15 тысяч. Потом он двинулся далее, вступил в бой с еще более многочисленным турецким войском, обратил его в бегство и уничтожил, захватив города, которые ранее турки отняли у персов. Так как старый шах был уже немощен и слеп, сын убедил его передать власть ему [Аббасу], а самому уйти на покой. Старый король вынужден был с этим согласиться. Итак, теперь у власти стоит большой враг турок, к которому великий князь отправляет посла с грамотой, одобряющей действия Аббаса, чтобы молодой шах продолжал действовать в том же духе, ибо ваша милость и его католическое величество намерены вступить в лигу против турок. Мне также передали, что в Москву к царю прибыли посланцы грузинского царя Александра, которые тоже просили помощи против турок. Его высочество исполнил их просьбу и послал (в Грузию) 18 тысяч воинов с несколькими пушками, за что грузинский князь обязался великому князю Московскому повиноваться и ежегодно присылать дань — несколько рулонов золотой парчи. Но в ознаменование радостного события — прибытия посольства вашей милости — его высочество приказал вызвать грузинских послов и сообщить, что ограничивает срок выплаты дани десятью годами 20. Я очень хвалил, даже превозносил великодушие его высочества, сказав, что нисколько не сомневаюсь в благополучном исходе персидских дел.
В конце апреля члены тайного совета спросили меня, известны ли мне условия, которые поляки собирались предложить комиссарам вашей милости [при переговорах]. Я сказал, что перечня не имею и думаю, что поляки, вероятно, еще ничего не предлагали, да и не предложат до тех пор, пока не соберутся все представители, и что комиссары вашей милости, конечно, будут помнить, что нельзя поступать во вред вашей милости и справедливым претензиям сиятельнейшего короля Максимилиана, на которые он получил право в результате избрания. Потом меня спросили, известит ли ваша милость его высочество или меня, посла, чем закончились переговоры. Я ответил, что ваше величество непременно известят его высочество, как своего лучшего друга и брата, обо всем, что было решено, если, конечно, не будет непреодолимых трудностей с пересылкой письма. “Сам я думаю,— продолжал я,— что ваша милость не станут извещать об этом меня, ибо я буду уже на обратном пути к императорскому двору; может случиться и так, что ввиду опасностей на дорогах ириска, связанного с пересылкой письма, ваша милость задержатся с отправлением посольства, пока я не вернусь”.
С этим они меня и покинули, удовлетворенные, и пока я был в Москве, Борис Федорович и другие члены тайного совета постоянно меня расспрашивали о том, что делается в Германии, а также искренны ли расположение и добрая воля, которые проявляют ваша милость и король Максимилиан к его высочеству. И Лукаш Паули тоже постоянно затрагивал эту тему. Из разговоров с ним и многими другими я понял, что доброму имени вашей милости и всего сиятельнейшего дома Габсбургов будет польза, если великий князь и дальше будет постоянно проявлять добрую волю и любовь в отношении сиятельнейшего дома Габсбургов, и что эти отношения нужно углубить, к чему я прилагал все усилия, налаживая контакты с посещавшими [103] меня знатными людьми, главным образом с Борисом Федоровичем. От разных надежных лиц я узнал, что для обеспечения королю Максимилиану прав на польский трон его высочество решили послать вашей милости и сиятельнейшему королю три миллиона гульденов в серебряных слитках (предполагалось, что эти деньги я увезу с собой в империю при возвращении туда), а также направить своего посла. Мне совершенно определенно известно, что целых 10 дней плавили серебряные монеты и делали из них призмы, которые клали в формы для свеч, чтобы они выглядели, как восковой товар. Предполагалось отвезти серебро в Архангельск, а оттуда в Германию — па том же корабле, которым поедем я и их посланник. Поэтому Борис Федорович спросил совета у одного фламандского купца из Антверпена, как лучше переправить деньги. Тот-то и предложил везти серебро в воске. Этот купец, кстати, не сомневается в том, что все христианские государи вместе с турецким правителем не имеют столько золота, серебра, жемчуга, какие он видел собственными глазами в казне великого князя Московского. Человек он весьма почтенный и заслуживает доверия. Те же сведения передавали мне и многие другие...
В то время великий князь получил известие, что хан перекопских татар, которых тут называют крымскими, движется с 80-тысячным войском [на Москву]. Великий князь немедленно послал войско в степь между реками Танаис и Борисфенес 21. Но еще впереди войска он направил к татарам послов с дарами, чтобы враги покинули его земли и шли в другом направлении. Те согласились, приняли дары и повернули назад. Великокняжеское войско вернулось в Москву еще до моего отъезда.
В воскресенье эксауди 22 великий князь получил известия из Польши и Литвы о том, что полномочные представители, высланные вашей милостью, заключили от вашего имени и с согласия короля Максимилиана мир с поляками на условиях, что король Максимилиан отказывается от титула и претензий на королевский трон, оставляет за собой лишь половину Ливонии и возьмет в жены сестру шведского короля; и что якобы уже решено между старым шведским королем и поляками начать совместную войну против Московии за ту часть Ливонии, которая еще принадлежит московскому государю. Об этих донесениях я узнал тайком от одного человека из канцлерства... Я был мало обрадован такой новостью, опасаясь свойственной здешним людям подозрительности, ибо видел, с каким удивлением и возбуждением они приняли упомянутые известия...
28 мая рано утром великий князь послал ко мне Федора Андреевича с толмачом. Они вели себя необычно, вошли без разрешения и сказали, что посланы великим князем переговорить со мной об одном деле. Слово взял Федор Андреевич, который сказал мне: “Всемогущий царь и великий князь прислали нас сказать тебе, что сердце его переполнено печалью. Известно, какую большую и братскую любовь питал он к своим дорогим братьям — его величеству и королю Максимилиану... Но недавно его высочество получили известия, заслуживающие доверия. Они исходят от одного литовского сенатора, имя коего его высочество называть не хотели бы. Согласно этим известиям, его императорское величество и их брат Максимилиан договорились и объединились с шведским королем и его сыном, который ныне в Польше, о том, что Максимилиан отречется от королевства и королевского титула, женится на дочери старого шведского короля, оставит себе лишь часть Ливонии и объединится с ними [поляками и шведами] против Москвы. Это известие глубоко печалит нашего всемогущего господина и великого князя, ибо он видит, какой неблагодарностью оплачены его великая любовь, добрая воля и верность. Поэтому он хочет от тебя знать, что является главной причиной твоего прибытия [в Москву]: ведь взаимоотношения с поляками складываются совсем не так, как ты здесь говорил, а ты определенно знал о польских делах еще до отъезда [из Праги]”.
Я ответил так: “Всемогущий государь и великий князь не имеют оснований скорбеть, предполагая, что его милость император или другие государи сиятельнейшего Габсбургского дома изменят братской любви и искренней дружбе в отношении его высочества, а те, кто обвиняет в подобных вещах его милость, наносят его милости тяжкое оскорбление и допускают кривду перед богом... Пусть же его высочество расценят полученные известия как обман и клевету, распространяемые канцлером Яном Замойским, который в своей алчности и неистовом желании стать государем [104] Польши стремится посеять рознь между его милостью и его высочеством и подорвать доверие к моему посольству).
Затем я сказал, что, вероятно, когда эти дела обсуждались на мирных переговорах, о которых я сообщил при своей первой аудиенции, король Максимилиан мог договориться с поляками (и определенно это сделал), но ни в какой мере не нанес ущерба отношениям доверительной дружбы, всегда существовавшим между вашей милостью и его высочеством, а также всем сиятельнейшим домом Габсбургов и предками его высочества. “Ручаюсь головой,— сказал я,— что правда именно такова”. Они спросили: “А послали на эти переговоры своих представителей его святейшество и его католическое величество?” Я ответил утвердительно. На том они от меня уехали, сказав, что передадут все это его высочеству. Это они и сделали в монастыре св. Троицы, что в 12 милях от Москвы, куда отбыл его высочество...
Как только великий князь вернулся в Москву, был созван совет, чтобы вновь обсудить все дело. На нем не присутствовал Борис Федорович, он был в одной из своих вотчин с женой, которая очень больна. Я узнал, что в отсутствие Бориса члены совета так и не отрешились от подозрений, вызванных злополучными новостями, и что члены совета, особенно дьяк Андрей Щелкалов, которого Борис всей душой ненавидит, ставили на обсуждение предложения, для меня не очень благоприятные. Но об их содержании узнать не удалось...
Через четыре дня Борис Федорович приехал в Москву и вскоре прислал Федора 23 сообщить мне, что великий князь определенно знает о договоренности и мире между королем Максимилианом и поляками, что Максимилиан отказался от своих претензий и титула, уступил королевство шведу и, сопровождаемый поляками, отбыл ко двору его величества; но что ни ваша милость, ни другие государи сиятельнейшего дома Габсбургов не согласились вступить в лигу против его высочества, а, наоборот, решительно настаивали на своих дружеских отношениях [с Москвой]. И мне передали, чтобы я 20 июня прибыл во дворец...
20 июня... мы приехали в Кремль. Я был введен в покои Бориса Федоровича, который меня приветствовал чрезвычайно пышно и торжественно, а потом приказал всем уйти, за исключением личного толмача и Федора Андреевича,.. и сказал: “Вчера Вы уже узнали от Федора Андреевича, какое соглашение заключено между его величеством вашим государем и поляками”... И тут он спросил меня в упор: почему Максимилиан, имеющий бесспорное право на Польское королевство, и ваше величество, обладающий столькими землями и людьми, не защищали всеми возможными средствами интересы брата и дали возможность подлому и злонамеренному канцлеру Замойскому обрести такого силу, завлечь Максимилиана в Польшу, взять его в плен на территории, принадлежащей вашему величеству? Почему это считается нормальным и почему ваше величество пошли на столь постыдный мир?.. И Борис Федорович добавил еще, что на такой оборот событий будут пенять во всем мире, а мусульман это поощрит на действия против христиан, как только узнают в мире, и что некий хам достиг столь великою успеха. “Великий князь, мой государь, — продолжал Борис,— столько раз писал, что готов оказать помощь. Почему же Вы его не попросили? Теперь же великий князь не могут помочь людьми: ведь когда пришла весть, что Максимилиан избран королем, великий князь заключил с литовцами мир на 15 лет, и теперь не захочет нарушить присягу. А если бы его высочество предполагали, что королем станет сын какого-то хама (так он назвал старого шведского короля, который, как утверждают, происходит из незнатного рода), то мир никогда не был бы подписан. И ведь сын хама стал королем вместо Максимилиана — такого знатного господина, отпрыска самого знатного рода на свете, родственника стольких римских императоров, в том числе и своего 6paтa. Если бы великий князь знал, как разворачиваются дела, он определенно помог бы деньгами и всем прочим, да и сейчас готов это сделать, если есть какое-нибудь средство оставить польский трон за братом ею императорского величества”.
На это я ответил: “Сиятельнейший эрцгерцог Максимилиан был избран и провозглашен польским королем,.. но старая королева и приверженцы Замойского решительно выступили прошв избрания и, провозгласив королем другого, достигли того, что шляхта и подданные стали выражать Максимилиану непочтение и неповиновение. Они ссылались на то, что Максимилиан приведет с собой в Польшу [105] немцев, испанцев и итальянцев, лишив с их помощью поляков всех свобод и привилегий. И без того простой народ уже сильно пострадал от постоя немецких и итальянских солдат... Чтобы не обижать польскую шляхту и не давать ей повода переходить на сторону врага, необходимо было, чтобы король Максимилиан [при своем приезде в Польшу] взял с собой возможно меньше иностранцев, чем доказал бы, вопреки утверждениям противников, что не имеет умыслов, которые ему приписывают... Решили также раздать некоторою сумму денег польским сторонникам короля Максимилиана для вербовки польских солдат, которые должны были бы увеличить количество верных Максимилиану людей в Польше. Тогда польская шляхта не чувствовала бы себя обиженной, встретила бы Максимилиана торжественно на границе с завербованными солдатами и сопровождала бы его на коронацию... Но чтобы не приходить в Польшу совсем без войск своего народа, король привел с собой около 7 тысяч немцев, и когда польские представители это увидели, они обратили внимание короля на возможные трения и увещевали его не ходить с тем же отрядом далее. Но король решительно воспротивился их мнению и не пожелал уменьшить свой отряд.
Когда король подошел к границе, то некоторая часть поляков действительно прибыла, чтобы его приветствовать, но главные остались в Польше, прислав извинения и обещания немедленно выехать навстречу его высочеству. Среди этих шляхтичей были и те, которые получили больше всех денег на вербовку солдат. Проводив короля Максимилиана до Кракова, поляки поместили его там в монастыре под названием Могила, где собирались ждать, пока все соберутся, чтобы сопровождать короля при въезде в Краков. Но его постоянно держали в напряжении, откладывая сборы со дня на день... Более того, вскоре дело дошло до столкновения людей Максимилиана с людьми канцлера Замойского под Краковом...
Те поляки, которые советовали королю не брать с собой немцев и получили деньги [на вербовку солдат], приехали с большим опозданием. Кто обещал привести с собой 3 тысячи солдат, едва привел 500. И подобным образом поступили, кажется, все без исключения. И при этом они противились тому, чтобы представители другой народности заняли хоть одну важную должность в управлении, хотя сами не имели ни опыта, ни знаний для выполнения соответствующих обязанностей. И, наконец, среди них были люди, доносившие неприятелю обо всем, что происходило в королевском лагере”. Борис сказал: “Именно так и я слыхал раньше”.
“Когда король узнал, что обманут поляками... он отошел к силезской границе, чтобы скорее соединиться с подкреплением, которое должно было прибыть из Германии. Как только сведения об этих событиях дошли до его величества, император немедленно приказал вербовать войска среди населения, а также призвать под знамена полковников и капитанов. Но предатели-поляки не мешкали и немедленно известили канцлера Замойского, убеждая его поспешить, так как через неделю королевский лагерь благодаря подкреплению вырастет более чем до 100 тысяч воинов. Если же ударить своевременно, то можно застать короля почти в одиночестве, ибо сейчас его отряд не достигает и 4 тысяч, а капитаны и генералы как раз не из самых способных.
Канцлер все свои действия тщательно подготовил и подошел с войском внезапно и скрытно прямо к нашим. Король узнал об этом менее чем за полдня. Но, будучи мужественным и отважным, король не уклонился от битвы с войском канцлера и сам стал командовать сражением. Первые полки, состоявшие из немцев, венгров и незначительного числа поляков, пошли в атаку и бились так, что рассеяли значительную часть неприятеля, но навербованные нами поляки, подкупленные канцлером, бросились наутек, оставляя позиции без боя, хотя сам король их просил, чтобы они возвратились и не теряли надежду на победу. Но ни обещаниями, ни призывами он ничего не достиг. Король мог бы, как и они, спастись бегством, но желая оставаться с остальными, вернулся на поле битвы, а когда неприятель его окружил, то сдался, чтобы сохранить остатки войска 24...
Поскольку войска, навербованные по приказу ею величества (их было несколько тысяч), уже выступили в поход, чтобы присоединиться к его высочеству [Максимилиану], можно было еще помышлять о мести за такое оскорбление. Но это оказалось несбыточным ввиду опасности, которой подвергалась жизнь короля. Поляки [106] немедленно заявили, что если какое-либо войско на них нападет, то они отомстят кровью и жизнью Максимилиана... Нам пришлось сложить оружие. Поскольку противники сами попросили о мирных переговорах без оружия и предлагали условия, которые могли удовлетворить короля Максимилиана, то после совета с остальными князьями сиятельнейшего дома Габсбургов, после долгого и зрелого размышления также и его величество не могли не согласиться на переговоры. Было это сделано не в ответ на предложение поляков и не потому, что мы поверили их обещаниям, а чтобы освободить короля Максимилиана, находившегося в их руках,— ведь когда он будет в безопасности и на свободе, то найдется случай отплатить врагу по заслугам. Поэтому нет ничего удивительного в том, что его величество согласились на переговоры, и не следует думать, что его величество могли так легко забыть оскорбление своего достоинства и своего рода, нанесенное поляками. И если король Максимилиан были вынуждены отречься от власти и королевского титула, я убежден в том, что король оговорил себе какой-то пункт, на основании которого он мог бы со временем наказать поляков за оскорбление своей особы и более решительно добиваться осуществления своих прежних претензий на королевство. Нельзя думать, что полякам все сойдет с рук”... И я просил господина Бориса Федоровича, чтобы он сам занялся делом, касающимся вашей милости, что ваша милость просит именно его об этой услуге, как, вероятно, понял уже Борис из того письма, которое ему передано 25...
Он выслушал все с большим вниманием и выразил удовлетворение тем, что все досконально понял. Он согласился со мною, что если иметь в виду смертельную опасность, угрожавшую Максимилиану, то все действия нужно одобрить, — только с условием, что коварство и оскорбительное поведение поляков даром им не пройдут... И Годунов очень меня просил сказать вашей милости, что не следовало бы отказываться от попыток закрепить Польское королевство за Вашим братом Максимилианом — такой исход был бы на пользу всем христианам. Годунов добавил, что сам будет следить за этим делом... Он призывал меня не забыть передать вашему величеству и сиятельнейшему королю Максимилиану совет не подходить к вопросу о королевстве легковесно, обязательно стремиться его приобрести. И еще напомнить вашей милости, что нужно возможно скорее направить посольство в Москву.
Я заметил: в связи с тем, что через Литву и Ливонию проехать нельзя, посольство, видимо, будет не в состоянии отправиться в дорогу до лета, когда можно воспользоваться морским путем. Он со мной согласился, но прибавил, что чем раньше это осуществится, тем лучше, и он, Борис, хотел бы также получить от вашей милости известие о том, что предполагает король Максимилиан предпринять в польских делах, а также о том, каким путем поедут послы, и когда они отправятся в дорогу... Годунов назначил для переписки [с императором] одного из своих ближайших писцов, а также переводчика с польского языка. Поскольку Борис и сам разбирается в польском языке, он хотел бы, чтобы шифрованные известия, если таковые будут посылаться, писались именно по-польски.
В ходе беседы Борис, между прочим, сказал, что, вероятно, ваша милость несут очень большие расходы на оборону от турок. Я ему отвечал, что ни один другой государь на свете не был вынужден отбиваться от них так часто... Тут он спросил: “Но ведь ныне заключено перемирие?”. Я ответил утвердительно, но добавил, что перемирие с турками не похоже на перемирие с поляками, шведами и другими соседями,.. что в случае перемирия ни ваша милость, ни турецкий султан, ни генералы или капитаны не начнут, правда, открытых военных действий, но все равно на границах приходится держать столько войск, что ваша милость ежегодно выплачивают солдатам, обороняющим более 300 пограничных крепостей, свыше 3 миллионов [гульденов] в качестве жалованья. Солдаты ведут на границах постоянные стычки. Противники нападают друг на друга из засад. Я рассказал, что перед моим отъездом [из империи] в октябре 1588 года паши разбили более 10 тысяч турок. Так что положение больше похоже на войну, чем на перемирие. А военные расходы в период перемирия почти таковы же, как и в войну. А когда султан ежедневно бился огромными силами против персидского шаха, то все равно, чтобы защищаться от наших вылазок, он вынужден был оставить своих лучших воинов на венгерских границах. Турки сами признают, что один их воин на наших границах лучше, нежели двое из [107] числа тех, которых они держат в Азии. И крепостей у турок нигде нет таких, как против нас. Но нигде нет и другого такого государя, который воевал бы с ними столь же упорно и решительно, как ваша милость и ваши союзники. Если бы не это, то турки уже давно продвинулись бы много далее, нанося ущерб другим государям... Я сообщил еще Борису, что ваше величество выдают жалованья солдатам 500 тысяч немецких гульденов ежемесячно, и это составляет 3 миллиона за шесть месяцев. На это он мне ответил, что у них, в Московии, война обходится недорого. И отец нынешнего великого князя Иван IV, и дед великий князь Василий 26 вели войны, но ничего не тратили из казны и лишь немного из своих собственных доходов, так как все затраты на войну покрываются штрафами, налагаемыми на провинившихся 27. Что казна государя безмерна, так как уже многие столетия из нее ничего не бралось. Скорее, наоборот, она росла. Так что его высочество, как государь благочестивый и охотно помогающий в случае нужды своим ближним, определенно не откажется поддержать христианское дело. Это предложение помощи, дружеское расположение и великодушие его высочества я весьма высоко оценил выразительной речью...
Борис сказал далее, что послы Московии, которым не удалось пройти через Польшу, имели приказ познакомить вашу милость с проектом персидского шаха по созданию антитурецкой лиги и передать деньги для помощи эрцгерцогу Максимилиану в его борьбе за польский трон. Годунов назвал несколько племен и народов, которые согласились выступить против турок вместе с его высочеством. На мой вопрос о способах ведения борьбы, количестве войск и сроках возможной войны он ответил: каждый в своей стране, а если окажется необходимым, то и большими силами. И пусть турки истекают кровью до тех пор, пока их не разобьют наголову или хотя бы чувствительно ослабят. Я заметил, что турки нигде так основательно не укрепились, как с нашей стороны, и, чтобы ударить большими силами, потребуется очень много денег; да и не было бы особого смысла в изгнании турок из Азии, если они смогут после этого сосредоточиться в Европе, где находятся их лучшие провинции, служащие для них военным арсеналом. А вот если турки будут разбиты в Европе, да так, чтобы уже не могли оправиться, то не будет особой необходимости разбивать их в Азии. Ведь от страны его высочества до Турции слишком далеко, между Московией и Турцией лежат огромные степи и пустыни, которые не позволят предпринять за год поход длительностью более трех месяцев, между тем как в Европе можно воевать круглый год. Думаю, сказал я, что было бы очень целесообразно, если бы его высочество самостоятельно уничтожили перекопских татар, которых в Москве называют крымскими, а мы бы в Европе могли на те деньги, которые, видимо, будут нам предоставлены его высочеством, навербовать немецких и итальянских солдат в возможно большем количестве. Мы бы поставили себе задачей проникнуть этими силами глубоко внутрь турецкой территории.
Годунов спросил меня: если бы все это осуществилось, как бы поступили его римское святейшество и его католическое величество? Я ответил, что нашлось бы достаточно возможностей, чтобы его святейшество и его католическое величество беспокоили турок и осложняли их положение на островах, в Египте или в Берберии — в зависимости от того, где это было бы удобнее. Он принял это известие с благодарностью и сказал, что проведение предстоящих переговоров будет зависеть от правильных действий послов, которые будут посланы вашей милостью. Он спросил меня также: если об этих замыслах узнают венецианцы, французский король и английская королева, не будет ли от этого помех или затруднений? Я ответил, что касается венецианцев, то они, как только увидят, с каким размахом разворачивается дело, определенно предпримут шаги против турок; но было бы большой ошибкой извещать их о чем-либо до окончания переговоров 28; и было бы мало толку, если бы венецианцы присоединились к соглашению, ибо, будучи членами недавно созданной лиги с его святейшеством и его католическим величеством, они не доказали верности своим обязательствам, а, наоборот, в подходящий для них момент заключили мир с турками. Французский король, вероятно, не мог бы ни особенно помочь делу, ни особенно навредить, ибо у него достаточно собственных забот. Наверное, он мог бы даже тайно помогать туркам. Что же касается английской королевы, то хорошо [108] известно, что она и турецкий султан — друзья. Эта определенно выступила бы на стороне турок и поддерживала бы восставшие нидерландские провинции против его католического величества и в своей злонамеренности оказывала бы вашему величеству всяческое противодействие...
Борис очень удивился кривде и злонамеренности среди христиан и сказал мне: “Его величеству и моему государю будет немалый вред, если власть в Польском королевстве захватят король шведский и Замойский — эти слуги турецкого султана, и мы постараемся на пожертвованные великим князем деньги достигнуть того, чтоб, они долго в Польше не удержались”. И он снова просил, чтобы я не забыл передать все это вашей милости в кратчайшие сроки и возможно более точно...
22 июня я был приглашен на аудиенцию к великому князю,.. который приказал пяти членам тайного совета, назначенным при моем прибытии, позаботиться об устройстве всех моих дел... Пять советников сказали, что главные доводы, побудившие его высочество написать письмо его императорскому величеству и просить о посольстве, таковы; во-первых, это желание возобновить и укрепить давнюю искреннюю дружбу, которая всегда господствовала между сиятельнейшим домом Габсбургов и предками его высочества. Во-вторых, его высочество получили известие, что султан не только сам, но и через своих вассалов — поляков, шведов и перекопских татар весьма настойчиво пытается расширить свое господство и тиранию, уничтожая при этом христиан, и что некоторые плохие христиане, теряя честь и совесть, помогают в этом султану ради каких-то выгод. Поэтому для отражения и разгрома тирана великий князь желают вместе со своими помощниками и подданными вступить в лигу с его святейшеством, вашей милостью и его католическим величеством, а также и с другими, кого это дело близко касается. Думается, что и персидский шах имеет аналогичное желание — он уже просил его высочество о содействии и помощи. Его высочество вместе с персидским шахом договорились со многими азиатскими народами, и те обещали свою помощь. А поскольку из моих рассуждений можно сделать вывод, что от лиги не откажутся ваша милость и его католическое величество, что ваша милость пришлют в связи с переговорами о лиге своих послов, его высочество очень этому рады и хотят доказать свое стремление, интерес и желание послужить христианству. В-третьих, поскольку королевство Польское и Литва лежат между владениями вашей милости и его высочества, и так как Польша и Литва могли бы договориться с турками и весьма чувствительно нарушили бы свободу передвижения и торговлю между вашей милостью и его высочеством, его высочество были бы весьма рады, если бы удалось как можно решительнее и как можно большими силами вмешаться [в польские дела] в пользу брата вашей милости, чтобы Польское королевство управлялось благочестивым и ревностным государем, каким он является. С этой целью его высочество предложили свою казну и все свое имущество, ибо не могут примириться с намерением отступиться от польского трона и предоставить Польшу шведам, что ныне и сделано, судя по достоверным сведениям. И потому, если найдется какая-то возможность, чтобы брат вашей милости снова предъявил претензии [на польский престол], его высочество обязуются помогать в этом деле деньгами, людьми и всем, что будет в его силах”... Я сердечно поблагодарил его высочество от имени вашей милости, его католического величества и всего Габсбургского дома.
30 июня я в третий раз был приглашен к великому князю... Он сказал “Николай, я хочу, чтобы ты благополучно возвратился к нашему дорогому брату императору Рудольфу, передал его величеству, что я питаю к нему чувство братской и искренней любви, и быстро решил дело двух государей”...
Я попрощался с ним, с Борисом Федоровичем и другими членами тайного совета его высочества... 3 июля я выехал из Москвы с 40 возами и 70 конями и так доехал до Вологды... Оттуда я по рекам на 6 больших и 10 малых судах добрался до Архангельска 29, где меня встретил боярин, перегнавший меня в пути, и передал мне послание от великого князя. Его высочество напоминал мне, чтобы я все указанные дела обсудил с вашей милостью как можно ранее... Итак, я отплыл с именем божьим, добрался до Амстердама, затем до Гамбурга, а оттуда... ко двору вашей милости... Считаю также нужным информировать вашу милость о нынешнем правительстве Московии и о том, что в ней происходит... [109]
Перед своей смертью великий князь Иван Васильевич написал свою последнюю волю, в которой назначал своими душеприказчиками некоторых ближних бояр, но шурину нынешнего великого князя Борису Федоровичу Годунову не завещал ни должности, ни положения. Бориса это очень обидело, а потому он заключил тайный союз со своими родственниками и др1зьями. А душеприказчики, как во всяком случае утверждает Борис, стремились соединить Москву с Польским королевством, что подтверждается многими убедительными доказательствами. Душеприказчики сгруппировали вокруг себя многих мещан и купцов, чтобы внезапно напасть на Бориса, устранить его и весь его род, и всех его сторонников, стоящих на их пути. Борису донес об этом один немец, член их союза. И тогда Борис сделал с ними то, что они намеревались сделать с ним: напал на них, перебил и сослал в опалу и, говорят, разорвал завещание Ивана IV и велел сжечь. А теперь все главные учреждения и должности, как и управление страной, городами, да и придворные должности Борис разделил между своими сторонниками и родственниками, подавив тех, кто ему противился. Некоторые из знатнейших ему завидуют и не очень его жалуют, но он держит в своих руках и самого великого князя, и все его государство. Впрочем, можно ожидать, что в случае смерти великого князя против Бориса немедленно поднимется сильное возмущение, и Борис это хорошо знает. Если бы он сам захотел стать правителем Московии, то ему это бы не удалось, а если бы и удалось, то добра бы ждать не приходилось, ибо все или большинство настроены против него. А потому он стремится передать княжение так, чтобы новый господин великий князь отблагодарил его, подтвердив в должности и положении, которые Борис занимает, или дал бы Борису другое высокое место 30. А если бы король Максимилиан получил польскую корону, то Борис, по его собственным словам, поддержал бы претензии эрцгерцога и на московский престол 31.
Итак, Борис ныне держит всю власть в своих руках, ибо великий князь человек простой и робкий, не разбирается в государственных делах и ничего не решает. Особенно же он боится войны, посвящая все свое время молитвам и богослужению. Борис не очень доверяет различным государям, но предан сиятельнейшему дому Габсбургов и целиком на него полагается. Я хорошо заметил в беседах с ним, что он питает большое доверие к вашей милости и его католическому величеству. По этим соображения, и, имея в виду упомянутые обстоятельства, я считаю Бориса искренним в его предложениях. Следует также \честь, что король Стефан Баторий перед своей смертью стремился возобновить военные действия против Москвы, о чем узнал шведский король, тоже желавший ударить по Москве тогда же и всеми силами. Это быстро дошло до великого князя, который очень опасался такого хода событий. Правда, денег и припасов ему хватает, но его воины не очень искусно ведут бой в открытом поле. А быстро найти наемников здесь не могли, да и не слишком им доверяют, наученные опытом Ливонской войны. В то время прибыл в Москву — под воздействием и по настоянию короля Стефана — посланец турецкого правителя, который потребовал от великого князя восстановить Казанское, Астраханское и Терское ханства, отнятые ранее у татар. Посланец заявил, что в этих местах живут подданные турецкого султана, который немедленно объявит войну московитам, если только великий князь не восстановит упомянутые ханства. Московская Русь немало перепугалась и взволновалась, поскольку ей одновременно угрожали три могущественных врага. Решили уж лучше договориться с самым сильным противником. Но прежде чем это сделать, постановили известить о готовящемся соглашении [с турками] трех государей, являющихся самыми могущественными врагами турок, а именно его святейшество, его католическое величество и вашу милость, а также всех князей Римской империи. Все эти правители должны были попытаться отговорить поляков и шведов от их замысла, упирая на то, что великий князь является христианским правителем. А если они не захотят этого сделать ради Московии (так предполагали заявить им московиты), то пусть знают: если ныне Москва упорно сражается и защищает азиатские территории от бусурманов, то, договорившись с турками, великий князь разрешит им пройти по своей территории, и тогда азиатские племена, включая и турок, затопят Европу, как наводнение. Пусть же шведский и польский короли откажутся от враждебных действий против великого князя, а уж тогда он и сам легко защитится от турок и магометанских воинов из Азии. Если же оба короля не предоставят [110] ему такой возможности, а, наоборот, попытаются захватить его земли (против чего великий князь решительно протестовал, обращаясь ко всем христианским государям), то Москве не останется ничего другого, кроме как объединиться с азиатскими народами и турками и войти с ними в союз, чтобы совместно защищаться от двух беспокойных королей. Пусть уж тогда простят великому князю убытки и потери, которые будут понесены всеми верными христианами только потому, что Москве угрожают соседи— христианские короли. Если же шведы и поляки откажутся от нападения, то великий князь вместе со всеми христианскими правителями сделает для уничтожения турок все, что подобает христианскому государю 32.
В то время, когда посланцы готовились к отъезду с этим поручением, пришло известие о смерти польского короля Батория, принесшее московитам великую радость. Посольство отменили, и об упомянутыx делах больше речи не было.
Если бы московиты договорились с турками или, скажем, поляками, то верным христианам был бы причинен великий ущерб. Учитывая это, мы определенно не должны относиться с пренебрежением к предлагаемому ими союзу, ибо ясно, что иначе они будут искать союзника в другом месте. Также совершенно несомненно, что московская казна велика, и средств для войны с соседними королями или турками у Москвы предостаточно. Им лишь не хватает обученных войск. За деньги они могли бы, правда, нанять немецких солдат, но не доверяют чужеземцам ввиду измены, которую совершили по отношению к Москве ливонские капитаны. Вполне вероятно, что если бы Баторий не умер, и оба короля напали бы на Московию, то великий князь договорился бы с азиатами и позвал их на помощь. А персидский правитель, вероятно, заключил бы мир с турками, чтобы тем самым помочь великому князю. Разве не ясно, какой ущерб понесли бы тогда провинции вашей милости? Ведь и ныне турецкий султан охотно пошел бы на союз с великим князем, если бы тот оказал ему честь таким предложением.
Но московиты настойчиво стремятся снискать дружбу и благосклонность вашей милости, его католического величества и сиятельнейшего дома Габсбургов. И стремятся они к дружбе так горячо, потому что она им необходима. Вот они и повторяют в который уже раз свои предложения вашей милости. И совершенно очевидно, что Борис, видя сколь болен и слаб великий князь, усматривает в союзе с Габсбургами опору и защиту для себя. Я не вижу причин сомневаться в его обещаниях.
Есть немало людей, считающих московитов варварами и ветрогонами. Кое-кто говорит, что надежнее не иметь дела с этим далеким народом, на который нельзя положиться, от которого нельзя ожидать и помощи. На это я отвечу: хотя у московитов и существуют варварские обычаи, но они люди весьма мягкой души, христиане, в своем роде очень набожные. Нет на свете другого народа, который так строго карал бы клятвопреступников. Я утверждаю, что они не только могут нам помочь, но могут и нанести большой ущерб, стоит им только этого захотеть, нужды нет, что они действительно живут далеко. Признаком того, что они искренне стремятся принести нам пользу (независимо от того, каковы их предложения), служит то, что они так долго возбуждали и подстрекали персов против турок; что московиты всеми возможными средствами — добрыми и худыми — заставляли и остальных правителей азиатских земель, расположенных между Московией и Персией, оказывать помощь персам. Правда и то, что, сидя на своих землях, московиты по существу охраняют нас от азиатских татар, задерживая их по воле божьей от нападения на нас. Если же московиты перенесут на турок и татар ту добрую волю и симпатию, которую питают к нам (храни нас от этого господь!), то следует крепко подумать: будет ли нам от этого польза или вред. Уж во всяком случае будет очень хорошо, если ваша милость и сиятельнейший дом Габсбургов окажут им внимание раньше, чем это сделают наши противники из страха и опасений, что против них создается предложенная Москве лига или союз. Более чем вероятно, что если великий князь договорится с другими правителями, а не с князьями дома Габсбургов (это могут быть, как намекал Борис, татары или даже поляки), то вскоре последуют мирные переговоры с Персией, а затем может случиться так, что все эти страны совместно двинутся на Германию, и она попадет в тяжелое положение.
Имея в виду все эти обстоятельства, можно сделать вывод, что к предложениям московитов следует отнестись серьезно. Ведь их казна и богатства неистощимы, и [111] особого внимания заслуживает вопрос о наследовании их трона. Это вопрос деликатный, и положительное его решение может быть очень полезным для христиан. А поскольку московиты сами вносят предложения по этим делам, было бы хорошо, если бы ваша милость постарались пойти им навстречу и отблагодарить их как можно скорее. Ибо многие уже обратили внимание на московскую казну, а канцлер Замойский со своими приверженцами, несомненно, попытается лестью и обманом свести на нет добрые отношения между великим князем и сиятельнейшим домом Габсбургов и втереться в доверие к великому князю. А если ему это удастся, то, кто знает, как поведет себя эта ядовитая змея.
Не может быть сомнения, что если ваша милость отнесутся к этому делу с соответствующим интересом, энергией и решимостью и если господь бог даст нам свое спасительное благословение, то все завершится к чести и хвале божьей и на пользу всем верным христианам...
(пер. Л. П. Лаптевой)
Текст воспроизведен по изданию: Донесение австрийского посла о поездке в Москву в 1589 году // Вопросы истории, № 6. 1978
© текст - Лаптева Л. П. 1978
© сетевая версия - Тhietmar. 2003
© OCR - Abakanovich. 2004
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Вопросы истории. 1978


Комментарии
1. Во всех вариантах, кроме пражского, написано Плесков; это обычное для того времени название Пскова. В пражском тексте — Блес, видимо, по недосмотру переписчика.
2. 1 миля составляла в XVI в. от 5 до 7 километров. Варкоч приравнивает милю к 5 верстам. В фотокопии из Венского архива (л. 61 об.) имеются слова: “Вологда находится от города Москвы в 500 верстах, что составляет 100 немецких миль”.
3. Имеется в виду Борис Федорович Годунов — боярин, конюший, оружейничий, наместник Казанский и Астраханский.
4. Федор Андреевич Писемский — дворянин, наместник Шацкий, которого Иван IV посылал в Англию для переговоров с королевой Елизаветой о союзе против Стефана Батория (ср.: Сб. РИО. Т. 38, стр. XV; ПДС. Т. 1, стр. 114 сл.).
5. Варкоч именует царя Федора Ивановича “Ir(e) Grossmaеchtigkeit”, то есть буквально “их великодержавие”. Однако в испанских текстах переведено “Su Alteza”, что соответствует русскому “его высочество”. Вместо “царь” Варкоч везде пишет “великий князь” (Grossfuеrst).
6. В России тогда действовал юлианский календарь, в соответствии с которым третий день пасхи в 1589 г. приходился на 2 апреля.
7. Дата 20 апреля подтверждается и пересказом Ф. Аделунга и симанкской версией, но расходится с показаниями русских источников, согласно которым Варкоч был принят царем 6 апреля (ПДС. Т. 1, стр. 1138). И прочие даты, приведенные в “Донесении”, не соответствуют тем, которые имеются в русских источниках. При этом разница не выражается каким-либо постоянным числом и не может быть отнесена за счет расхождений между юлианским и григорианским календарями.
8. Андрей Петрович Клешнин (в различных вариантах “Донесения” — Клеснин, Клесним, Клесник) — окольничий, “дядька” царя Федора Ивановича.
9. И. В. Годунов — окольничий боярин, наместник Тверской (см. о нем: Н. П. Лихачев. Библиотека и архив московских государей XVI в. СПБ. 1894, стр. 124).
10. Князь Иван Васильевич Сицкий (Сицкой) (см. о нем там же).
11. Имеется в виду Андрей Яковлевич Щелкалов, думный дьяк, с 1570 г .— начальник Посольского приказа.
12. Василий Яковлевич Щелкалов — думный дьяк.
13. В оригинале — Biloski Eleazar (в пражской публикации ошибочно интерпретирован как Bilovskij), в симанкской версии — Bysosgin Eleazar, в фотокопии из Венского архива — Bilosgin. Следует учесть, что звук “в” (w), фигурирующий в русских и немецких собственных именах, последовательно передается в пражской рукописи латинской буквой “В” (в соответствии с ее испанским произношением). Фамилия и имя пятого члена “тайного совета” вполне достоверно устанавливаются русским источником в тексте которого сказано: “7 апреля 1589 г. с ответом выходили бояре Иван Вас. Годунов, князь Иван Вас. Сицкой и дьяки Андрей Щелкалов, Василий Щелкалов и Елизарий Вылузгин” (Н. П. Лихачев. Указ. соч., стр. 124; см. также ПДС. Т. 1, стр. 1141-1142, где упомянуты те же лица). Подробнее о Елизарии Даниловиче Вылузгине см.: С. Б. Веселовский. Дьяки и подьячие XV-XVII вв. М. 1975, стр. 110- 111.
14. Русские источники неоднократно упоминают о “торговом человеке Тимохе Выходце”, или “Тимохе Семенове”, который якобы ездил “изо Пскова в цесареву область в Любок торговати”, но в действительности был дипломатическим агентом московского правительства, добрался до императорского двора и как “государев человек” присутствовал на совещании Рудольфа II с придворными, когда обсуждался план Бориса Годунова о союзе Русского государства с империей. Известно также, что при возвращении на родину Выходец был задержан в Риге и заключен в тюрьму а русское правительство добивалось его освобождения (ПДС. Т. 1, стр. 1109, 1112, 1132).
15. Императора Рудольфа II Варкоч называет двояко “Величество” и “Милость”.
16. Лукаш Паули (по русским источникам “Лукаш Павлусов сын Магнусов”) — имперский агент, в Москву прибыл впервые при Иване IV и оставался в русской столице до 1587 г, когда был послан царем Федором к императору. Вторично он посетил Москву вместе с Варкочем в 1589 г. (ПДС. Т. 1, стр. 1102, 1113, 1114, 1124, ИЗО; П. П. Бушев История посольств и дипломатических отношений Русского и Иранского государств в 1586-1612 гг. (по русским архивам). М. 1976, стр. 67 сл.).
17. То есть испанского короля.
18. Речь идет о гибели “великой армады”. Варкоч явно преуменьшает значение этого события.
19. В испанском варианте — Kusiltas. Иран именовался в русских документах того времени “Кизылбашская земля”.
20. Здесь и далее направление “восточной политики” России отражено Варкочем правильно, что подтверждается русскими источниками (ср. Сб. РИО Т. 71, 1892. Там опубликованы документы, касающиеся отношений России с рядом других государств в конце XVI — начале XVII века).
21. Имеются в виду Дон и Днепр
22. Шестое воскресенье после пасхи; в 1589 г.—11 мая по действовавшему тогда календарю.
23. Имеется в виду Ф. А. Писемский (см. прим. 4).
24. Изложение событий, связанных с попыткой Максимилиана захватить польский престол, дано в искаженном виде, как и описание битвы у Бычины в 1588 году. Объективное, основанное на источниках освещение событий, связанных с попыткой, Габсбургов получить польский престол, имеется в работах: J. Масurek. Dozvuky polskeho bezkralovi z roku 1587. Prispevek k osvetleni snah rodu Habsburskeho о ziskani koruny polske v letech 1588-1594. Praha. 1929; ejusd. Zapas Polska a Habsburku о pristup k Cernemu mori na sklonku 16 stol. Praha, 1931.
25. Об этом письме упоминается в инструкции Рудольфа II Варкочу от 6 октября 1588 года.
26. В пражской рукописи здесь явный пропуск, очевидно, возникший при переводе с немецкого, отсутствуют слова “И отец нынешнего великого князя Иван IV”, но сохранены слова, касающиеся великого князя Василия. Восстановлено по Ф. Аделунгу, который приводит текст данного предложения, а также по фотокопии из Венского архива.
27. Здесь не ясно, кого имеет в виду Варкоч под “провинившимися”. Его рассуждения относительно расходов Московии на войну весьма субъективны.
28. Имеются в виду переговоры об антитурецкой лиге.
29. Судя по русским источникам, сопровождавшим Варкоча лицам было приказано “взять под цесарева человека, под Миколая с товарищи и людьми судно с чердаком, да под себя с детьми боярскими и толмачом судно, а под казаки ему взяти стружок”, то есть всего три судна (ПДС. Т. 1, стр. 1212).
30. Смысл этой фразы выражен в испанском тексте (л. 58) не вполне однозначно “Y assi procura promover al reino...” и т. д. Выражение “promover al reino” можно истолковать двояко: “возвысить государство” или “передать правление”. В чешском переводе принято первое толкование, которое, однако, вызывает недоумение, возвышение государства здесь явно ни при чем. Решающую роль для отыскания смысла играют в данном случае фотокопия из Венского архива (лл. 63—64), а также отрывок, опубликованный Штендманом, где сказано, что Борис направил свои помыслы на то, чтобы еще при правлении и жизни царя Федора Ивановича добиться назначения угодного Годуновым наследника трона, то есть как раз “передать правление” такому наследнику (Darumb soll Er (Boris) seine gedankhen dahin gerichtet haben, bey des Grossfuersten Regiment und leben einen Successoren zu creiren) Значение “передать правление” полностью подтверждается и оправдано логически: Борис знает, что теперешний государь Федор Иванович недолговечен, и хочет еще при его жизни обеспечить себе положение при новом правителе, а сам пока что претензий на московский престол не имеет.
31. Другими источниками такие намерения Бориса не подтверждаются. Если он действительно говорил Варкочу, что после коронации Максимилиана в Польше поддержал бы претензии последнего на московский престол, то подобное заявление могло быть и дипломатической хитростью: с одной стороны, оно должно было убедить императора в “дружелюбии” Бориса по отношению к Габсбургам, а с другой — ни к чему не обязывало, так как Максимилиан польской короны не добился.
32. О турецкой миссии, потребовавшей восстановления ряда татарских ханств, как и о предполагавшихся в связи с этим дипломатических шагах правительства России, в других источниках сведений нет.

Описание путешествия в Москву
Предисловие
Текст

ПОСЛА РИМСКОГО ИМПЕРАТОРА, НИКОЛАЯ ВАРКОЧА, С 22-го ИЮЛЯ, 1593 ГОДА.
ПРЕДИСЛОВИЕ.
Сын и наследник Императора Немецкого, Максимилиана II-го, Рудольф II-й, присылавший три раза в Россию Варкоча, еще в ранней молодости был отправлен отцом для воспитания в Испанию, к Филиппу II. Отец сделал это в тех видах, что если оправдается общее мнение о недолговечности наследника Испанского престола, Дон Карлоса, этот престол мог бы занять его сын. Впечатления, вынесенные Рудольфом из Испании, приготовили ту душевную болезнь, которая в старости сделала его несчастнейшим из людей. 24-х лет от роду Рудольф вступил в управление Угрией, Чexией и Австрией, присоединил к ним также и Немецкую Императорскую корону, после того, как еще при жизни отца избран был в Римские Короли. Своим местопребыванием выбрал он Прагу, приспособил для житья себе тамошний Кремль (Градчане) и предался спокойному образу жизни, приятно развлекаемому разнообразными искусствами. Любитель охоты, и тем самым понуждаемый к частым прогулкам по стране, он, однако ж, и в самом раннем мужеском возрасте так мало любил движение, что по смерти отца долгое время откладывал брать присягу с Маркграфства Моравии: стало быть, медлил таким делом, которое одно давало ему законное обладание этой страной, и менее всего откладывается Государями; только настойчивые yбеждeния могли склонить его к неприятному путешествию. Все правление Рудольфа во всех его отношениях отличалось миролюбием. Император любил покой и предоставлял все дела, сколько было можно, своим Советникам; об его правлении, или, точнее сказать, об его личном вмешательстве в события, нельзя было бы сообщить никаких известий, если б он умер в летах мужества. Все, что ни случилось в Германии и в Австрии, не было возбуждено им, и миновалось без его участия. В мире он жил [II] для себя: у него были только свои заботы и свои удовольствия.
Он был сложения хладнокровного (флегматик), но с годами вялость все уступала место больше и больше развивавшейся унылости (меланхолии). Он был не без сведений, знал много языков: Немецкий, Французский, Латинский и несколько Чешский, особливо же знаком ему был Испанский — язык его воспитания: со всем тем он отдавал предпочтение Немецкому и пользовался им почти исключительно. Его способности были немаловажны. Даже такие тонкие наблюдатели, как Венецианские Посланники, удивлялись остроте его суждений, и не один из них приходил в изумление от его сведений и меткости замечаний, которую обнаруживал Рудольф при переговорах. Только к делам правления не лежало сердце Императора: у него была страсть к таким занятиям, которые всегда могут сделать завидною долею жизнь всякого частного лица, доставят, пожалуй, ему и славу, но Государь может посвящать им всю свою деятельность только на счет своего призвания. С самого раннего возраста Рудольф обнаруживал большое расположение к искусствам: живописи, ваянию, мозаичной работе, а из числа наук очень много занимался химией и астрономией. В то время, как правительственные дела требовали немедленного окончания, проходили часто месяцы и годы прежде нежели он принимался решать самые безотлагательные из них; чем дальше, тем короче делал он заседания Тайного Совета, все для того, чтобы иметь возможность предаваться только своим любимым наклонностям. Удалившись в кремль он или рассматривал работы художников, которых собирал вокруг себя, либо уходил в свою рабочую комнату и занимался там, со слугою и помощником, живописью, резьбой, химическими исследованиями, или составлением гороскопа (Rudolph der II-tе und seine Zeit, v. Gindely. Prag, 1863 года.). Лица, видавшие картины и резную работу его руки, утверждали, [III] что он имел замечательное дарование к этим искусствам. При таких занятиях вовсе не удивительно, что Император был также охотник собирать всякого рода художественные произведения: дорогие картины, статуи, драгоценные камни, мозаичные работы, редкости покупались им из дальних краев за какую угодно цену: отовсюду стекались художники для удовлетворения его вкуса. Особливо Италия доставляла ему превосходные картины: много их куплено в Риме: лучшие кисти Корреджио Император получил в подарок от Герцога Фридриха Мантуанского; 15000 червонцев заплачено за один оникс, в 10 дюймов ширины и 6-ть длины, с 20-ю изображениями, представляющими апофеоз (обоготворение) Августа. Собирались также и редкие произведения природы: из Колобрега прислали ему кусок янтаря в 11-ть фунтов весом. Вельсеры из Аугсбурга, основатели Вальпарайзо, присылали ему и Индейские редкости. Богатые Фуггеры в Аугсбурге подарили ему бесценный древний саркофаг с изображением битвы Амазонок (Gesch. d. Deutschen. v. J. W. Menzel. II-er. Th.). Не завидна была участь этих собраний, сделанных с таким терпением и тонким художественным смыслом, к тому же на огромные деньги. Часть их в последствии перешла в Вену, а все, оставшееся в Праге, в бурную пору, от 1618 до 1620 годов, стало добычею разных лиц, нападавших на этот город, — и драгоценности самых разнообразных стран разошлись по этим же странам еще скорее, чем были собраны там. Жаль только, что, со вкусом к искусствам, в Рудольфе соединился еще вкус к Алхимии и Астрологии, этим несчастным выродкам благородных наук; этою, свойственной тому времени, болезнью страдал и Император. Только что кто-нибудь позначительнее появлялся вблизи его, или входил с ним в деловые сношения, даже только хотел представиться ему, этой личности тотчас же составляли гороскоп, от последствий которого зависел и образ действий Рудольфа. Потому-то при Пражском Дворе никогда не было недостатка в [IV] астрономах и химиках: они всегда могли понадобиться Императору при его иccледованиях (Герб его был держава, на которой изображен глаз и сверху зрительная труба, которую держат три руки, и надпись (девиз): “Vigil mens provida regni”. См. Beschreibung der Gefuerst. und Moecht. Graffschaft. Tyrol. 1703 года. Неизвестного сочинителя.). Из первых Тихо де Браге и Кеплер были честные люди и приобрели бессмертную славу в их науке, меж тем как последние были искатели приключений, которые похвалялись то искусством делать золото, то изобретением “perpetuum mobile”, то обещали чудесные действия от симпатических лекарств. Рудольф будто бы потому и не женился, что Тихо де Браге, составив гороскоп его, пророчил ему смерть от руки сына (Рудольф имел связь с дочерью своего Антиквария и прижил с нею 6-ть побочных детей. Gindely, Rud. der II-te und s. Zeit.). Любовь к лошадям, особливо Испанским, завершала этот безмятежный мир удовольствий, в котором жилось ему так пpиятно, пока еще не развилось в нем страшное уныние (меланхолия). Сначала он лично посещал конюшню, чтобы полюбоваться на своих любимцев. Потом для него достаточно было посмотреть на них из окна, мимо которого их проводили. Сказывают, что Посланники и другие знатные лица переодевались конюшими, если важные дела заставляли их непременно видеть недоступного Императора, и говорили с ним в конюшнях.
А тогдашнее время призывало Императора к деятельности на другом поприще: разгоралась вражда у Католиков с Протестантами; Турки грозили Империи (В “Beschreibung der Gefuersteten und sehr Maechtigen Graffschaft Tyrol”, в числе разных жизнеописаний Немецких Императоров, есть и жизнеописание Рудольфа, в котором больше всего прославляется его “самообладание”.).
Не смотря на мир, заключенный с Султаном под обязательством ежегодной дани, называвшейся тогда в Австрии более мягким именем “почетных даров”, Турки постоянно воевали в Угрии. Дело в том, что Турецкие Паши (был Паша уже в Будине) и Беки в пограничных [V] областях Турции и в завоеванных городах Угрии нападали, не смотря на мир, когда им вздумается, на соседние города и крепости, принадлежавшие Императору: особливо страдала от этой, подлинно “разбойнической” войны бедная Крайна (Krain). Ее беззащитные деревни, обыкновенно в ночное время терпели нападения, грабежи, разорения, либо без околичностей брались в собственность Османов, если игра стоила свеч. Тем же платили им иногда и Начальники Императорских городов, если приходилось под силу. Такого рода события делали только натянутыми отношения Императора с Султаном.
Жалобы Посланников Императора не помогали: их ссылки на мирный договор принимались с насмешками. Добродушный старик, Великий Визирь Магомет Соколич, по крайней мере, был настолько откровенен, что сказал напрямик Императорскому Послу: “Посланник, договор — бездушный труп, получающий жизнь только по воле того, кто нaмеpeн сдержать его”.
Эта малая война, только ослаблявшая военные силы Императора, не доставляя никогда важных последствий, продолжалась не только на границах, но и внутри страны. Крепость против крепости, деревня против деревни, город против города, находились в постоянной готовности к войне; отнимались и брались назад укрепленные места; уводились в плен тысячи людей; целые округи обращались огнем и мечем в пустыню, между тем как Императорские Послы в Константинополе пресмыкались перед престолом Султана и властью его Визирей с “почетными подарками”, с мирными договорами в руках, для того, чтобы выпросить сохранение мира и на будущее время. Чудовищность таких отношений часто увеличивало зрелище Христианских пленников, взятых в этих разбойничьих войнах: несчастных точно в насмешку проводили мимо жилища Императорского Посла, носили также воткнутые на копья головы Императорских Гауптманов.
Такие же зрелища происходили иногда и в Вене, где [VI] с удовольствием видали трофеи своих бесполезных побед в этой разбойничьей войне — знамена, пленных и отрубленные Турецкие головы, — однако ж не мешали при этом ежегодно посылать в Константинополь дань (до 45000 талеров, не считая подарков разным лицам), причем каждый раз, разумеется, возобновлялись старые жалобы на бесчисленные нарушения мира, просили возвращения крепости или деревни, захваченной таким-то Беком, подавали в Диван списки разоренных и сожженных мест, расхищенного имущества и уведенных в плен жителей. На первое, еще при отце Рудольфа, получен такой ответ, что “можно ли оставить ястреба бросить добычу, которая у него в когтях?” (Gesch. von Turkey, v. Zinkeisen. Ш-er Th.). На последнее советовали Императору опустошить землю огнем и мечем на сто миль в ширину и длину, тогда и кончатся набеги и схватки, замолкнут все жалобы, об издержках не будет и речи.
Максимилиана II-го Турки уважали мало, а Рудольфа II-го еще меньше. “О теперешнем Императоре, замечает Джакомо Соранцо о Рудольфе II-м, вскоре по его воцарении, — можно сказать только то, что если уже отец его не пользовался большим уважением у Турок, то на долю сына достанется его еще меньше, по его бедности, молодости, неопытности и бессилии; да и в самом деле, он с каждым днем больше и больше падает во мнении Порты, потому что Султан знает слабость войска, находящегося в его распоряжении, бедность его казны, несогласие между Hемецкими Князьями, малое значение и доверие, которыми пользуется Его Величество. Император больше ничего и не хочет, кроме того, чтобы жить с ним в мире и дружбе, не будучи в состоянии ему противиться. От того-то Турки так мало и дают ему цены, что не боятся его: у них вообще уж такая привычка — уважать только тех, которые или могут быть им полезны, как друзья, или имеют возможность вредить им, как неприятели. Но по моему [VII] мнению уважение их к Императору день ото дня падает больше и больше”.
Раз осмелились было заявить неудовольствие на Турок и отказать им в дани, когда Наместник Боснии, Гассан, опустошил страну между Крижем и Сванаком: это до того раздражило Рудольфа, что он велел остановить посольство в Турцию с почетными подарками, во главе которого находился член Государственного Совета, Креквиц. Подарки действительно были великолепны; особливо же привлекало внимание множество часов, выделываемых в то время в Аугсбурге. Но Креквица только одни беды ожидали в Константинополе.
В то самое время, как он подносил свои подарки, взяты были Турками новые крепости в Угрии, и в числе их Бигач (В нынешней Турецкой Хорватии, город с сильною крепостью, с 3000 жителей, на острове реки Уны.). Посланника на первый раз угостили зрелищем 300 Христианских пленников, взятых в этих крепостях. Креквиц принял смелость сказать Великому Визирю, что если они не будут отданы назад, Император не станет платить дани. “Крепостная стража, отвечал Визирь, сдала их добровольно: Император волен возвратить их назад таким же образом; а если не хочет платить дани, придем за ней и сами”.
К несчастью Посланника, восстание Янычар в 1592 году имело следствием смену Великого Визиря: эту должность получил заклятый враг Австрийцев, Синан Паша, который не мог забыть, что из 9-ти тысяч талеров, следовавших ему от Австрии, когда он в первый раз был Великим Визирем, тогдашний Австрийский Посланник дал ему только 3 после того, как его разжаловали из Визирей.
Креквиц с значительными подарками явился засвидетельствовать почтение новому Визирю. Прием не обещал [VIII] ничего хорошего. “Ты лжешь, напустился на него Синан, желая мне от имени Императора долгого и счастливого управления. Хорошо известно, что я, Синан, самый злой враг Христиан; Император скоро узнает, что в этом не ошибаются; теперь ты позаботься о том, чтобы поскорее уплачена была дань, до 6000 талеров моей недоимки, а то без разговоров велю бросить тебя в темницу”. Креквиц, со всеми товарищами, остался в качестве поруки в исправной уплате дани.
В таком положении были дела, когда в Константинополе разнеслась весть, что Наместник Боснийский, Гассан, потерпел от Австрийцев страшное поражение при Сиске. Турки потеряли 1800 убитых, весь обоз, множество пушек. Весь Константинополь пришел в смятение: войско и народ вопили о мести; Синан Паша сильнее приступил к Султану с просьбами объявить войну Австрии; две Султанши, лишившиеся двух сыновей при Сиске, с растрепанными волосами и раздирающим сердце воплем молили его о том же. Мурад Ш-й не противился долее: война была решена, и Креквиц попал в Семибашенную крепость (В продолжение войны таскали его в оковах за Турецким войском.). В Праге и Вене не ожидали, что дела в Константинополе так скоро придут к такой развязке; однако ж давно уже не сомневались, что решительный разрыв неизбежен, да и не за горами. Приняли свои меры и делали самые нужные приготовления. В Праге был созван Военный Совет, на котором обсуждали все, чем можно остановить жестокие замыслы врага и оказать ему упорное сопротивление. Но так как не могли полагаться на силы своей земли, то сочли необходимым требовать помощи у Империи: разослали чрезвычайных Послов к Курфюрстам, Князьям и Чинам Империи с просьбою о помощи; везде велели собирать “Турецкую” подать и, чтобы, как бывало в старину, во всех городах, деревнях, местечках и проч. звонил в полдень “Турецкий колокол, а Священники [IX] учили народ о кафедры, с искренним благоговением и преданностью призывать Всемогущего, от которого исходит всякий победоносный успех и молить его о благополучной победе над коренным врагом и об отвращении его праведного гнева и предстоящего наказания” (Zinkeisen, Gech. v. Turkey, III-re Theil.).
При тогдашнем положении миpa нельзя было рассчитывать на деятельное участие иноземных Держав в этой войне. Однако ж в 1598 году Император просил о помощи Папу и Итальянских Князей особенными посольствами. Самым естественным союзником оказывался Царь Московский, по крайней мере, в видах разделения Турецких сил: не проходило года, чтобы он не воевал с Татарами, и мог отвлечь их от присоединения к Турецкому войску. Сверх того можно было поживиться от Московского Двора деньгами, потому что еще в первую поездку в Московию Варкоч привез оттуда три миллиона гульденов в слитках. Предлагаемое здесь “Путешествие в Москву Николая Варкоча” относится к этому грозному году для Австрии, 1593-му. Вероятно, рассчитывали тогда и на участие Персидского Шаха, который недавно потерял кое-какие владения в несчастной для него войне с Турками, и рад был случаю возвратить их опять: по крайней мере Варкоч сносился в Москве с ним и разменялся подарками.
Мысль о пользе союза с Царем Московским должно быть крепко засела в умах того времени: в 1594 г. ученый Епископ Гварский (Лезинский) (Гвар, по Итал. Lesina — островок в Адриатическом море, принадлежащий Австрии, с 12-ю с лишком тысячами жителей.) Педро Чедалини, прислал Папе записку, замечательную тем, что она дает особенный вес союзу Императора с Царем Московским (Zinkeisen, Gech. v. Turkey, Ш-er Th.): “Если Император и Польский Король не довольно сильны одни для сопротивления Туркам, то в союзе с Московитом будут наверное непобедимы. Потому что этот не только [X] может поставить в поле 200 тысяч превосходной конницы и имеет очень сильный огнестрельный снаряд, да и находится еще в теснейшей связи с большинством Христианского населения Османского Царства в Европе, а отчасти и в Азии, по языку и вероисповеданию. Благодаря бракам Княжен своего дома с Византийскими Императорами, он имеет некоторые права на Императорский Византийский престол, и преимущественно пред всеми Государями света пользуется еще тою важной выгодой, что, подобно только одному Султану, самодержавствует над своими подданными. Сверх того ему легко будет привлечь на свою сторону Татар, теперь все еще находящихся под Турецкой властью, и если Император приобретет когда-нибудь его расположение, Султан вынужден будет разделить свои военные силы, тем более, что тогда и Персидский Шах сделает попытку к возвращению утраченных недавно областей. Но Папе надобно стараться уладить союз между Императором и Царем, особливо потому, что Султан, при своих завоевательных намерениях, всегда имеет в виду Италию, на которую наверное и нападет по покорении Австрии”.
Варкоч посылан был в Москву еще в 1589 году, с целью лично передать Великому Князю сведения о состоянии Польских дел, и в случае, если бы переговоры, начатые с этим Государством, не имели желанного успеха, просить содействия Великого Князя, особенно денежного. Это путешествие известно под следующим заглавием: “Неrrn Niklas Warkotsch Moskovitische Relation 1589”. Есть еще болеe полное описание этой поездки в Московию, сделанное товарищем Варкоча, рукописное, и имеет следующее заглавие: “Werners von Barxen Relation, wie er auf der Moskovitisch. Grenitz angriffen und gefangen worden”.
Вторичное путешествие Варкоча в Московию относится к 1593 году, как сказали мы выше, и предлагается теперь в Русском переводе. Подлинник его напечатан в “Sammlung bisher noch ungedrukter kleiner Schriften zur aelter. [XI] Geschichte und Kenntniss des Russisch. Reichs, v. Wichmann”. Bd. 1 (123-200), под следующим заглавием: “Beschreibung der Raiss in die Moskaw so Herr Niklas Warkotsch damal Roem. Khayserl. Mats. Gesandter gethan. An. 1593. den 22 July”. Это просто дневник, писанный не самим Варкочем, а одним из сопровождавших его, Стефаном Гейсом или Гизеном. Правописание у него очень странное; названия наших мест и рек испорчены до невероятности: весь дневник ограничивается очень поверхностным описанием местностей, которыми проезжали, обычаев, обрядов и одежды того времени в Московии. Совсем тем он сохранил кое-что из нашей старины, следы которой исчезают для нас с каждым днем и безвозвратно.
В 1594-м году Варкоч в третий раз приезжал в Россию. “Об этом третьем пyтешествии имеются два известия, которые оба еще не напечатаны. Первое написано по Латыни, как можно заключить по заглавию, и находится в числе рукописей Ватиканской Библиотеки: по показанию Марини, оно имеет следующее заглавие: “Relatio Nicolai Varcot, Romanorum Imperatoris ad Moscoviae Ducem Oratoris, de sue itinere Moscovitico, de matrimonio Imperatoris cum nato Regis Suecorum, de foedere ineundo contra Turcas, de bello Sueco et Moscovitico componendo, de convivio ipsi Oratori a Duce Moscorum exhibito, deque aliis officiis, quibus Orator tum a Duce, cum a proceribus cumulatus fuerat. 1594”. Список этого сочинения находится в сборнике документов, относящихся к Истории Poccии, который Граф Марини в Риме в 1838 г., поднес Государю Императору.
Второй экземпляр этого описания на Немецком языке находится в Императорском Тайном, Домашнем и Придворном Венском Архиве, под заглавием: “Relatio auss Moscaw. Den 19 Martzii Anno 94” (Аделунг, Критико-литерат. oбoзрение путеш. по России, ч. I., стр. 266-67.).
После всех этих поездок к нам Варкоча, мы [XII] ждали заключения прочного союза с Императором против врага всего Христианства. Ожидания не сбылись: у нас вытягивали только деньги. После вторичного посольства Варкоча, в 1594 году, мы послали Императору в том же году 40860 соболей, 20760 куниц, 120 черных лисиц, 337235 белок и 3000 бобров, на 44000 тогдашних Московских рублей, с Думным Дворянином Вельяминовым. В Праге его осыпали почестями, угощали, ласкали, давали ему обед за обедом и всегда, с музыкой. Но Вельяминову было не до веселья: “Православный Царь, говорил он, потерял свою малую дочь, с ним плачет и вся Россия”. Дело и кончилось одними угощениями: договора с нами не заключали. Рудольф II-й писал Федору Ивановичу, что “дальность мест, вражда у Испании с Англией и Францией, Нидерландский мятеж, дряхлость Короля Филиппа и новость Папы Климента VШ (Климент VIII-й выбран Папою 20 Генваря, 1592 года.), мешают общему союзу Европейских Держав против Оттоманов” (Ист. Госуд. Российск., Карамзина, т. X).
А. Шемякин.
1873 года, Марта 17-го.
Владимир на Клязьме.
Текст воспроизведен по изданию: Описание путешествия в Москву Николая Варкоча, посла римского императора с 22 июля 1593 года // Чтения императорского Общества Истории и Древностей Российских. №. 4. М. 1874
© текст - Шемякин А. 1874
© сетевая версия - Тhietmar. 2006
© OCR - Abakanovich. 2006
© дизайн - Войтехович А. 2001
© ЧОИДР. 1874 
 
 

НИКОЛАЙ ВАРКОЧ

ОПИСАНИЕ ПУТЕШЕСТВИЯ В МОСКВУ

НИКОЛАЯ ВАРКОЧА, ПОСЛА РИМСКОГО ИМПЕРАТОРА В 1593 ГОДУ

22 Июля вместе с другими служителями и спутниками Г. Варкоча, уехавшего в тот же день несколько прежде, поехал и я вслед за ним; первый день ехали до Гундефельдта (Город в Силезии, в Вратиславском округе), сч. небольшую милю пути.
23 того же месяца проезжали через Олесницу (Эльс) (Главный город Олесницкого княжества, принадлежащего Брауншвейгскому Дому, тоже в Вратиславском округе) и в полдень кормили в деревне Шоланке; сделали 4 мили.
А тут проезжали через Вартенберг (Вартенберг, окружной город там же) и ночевали в плохом городишке; сделали 4 мили.
24 того же месяца в полумиле от Прелина переправлялись через реку Просну (Prschosna), где оканчивается Силезия и начинается Великая Польша, и останавливались в городе Верушове (Wirchau); ехали три мили.
24 того же месяца ночевали в Велуне, порядочном каменном городке; сделали 5 миль.
26 Июля простояли там. Сюда приехал к нам из Вильгельмсдорфа и Г. Посол Варкоч с другими своими придворными служителями и тотчас же послал своего дворецкого, Христофора Унруга, Ганса Френкенберга, своего сына и Ганса [2] Рейнхарта Штейнбаха в крепость к Г. Польскому Старосте Кновичу вежливо уведомить о себе в надлежащем письменном виде и потом требовать себе провожатых.
27 Июля Г. Николай Варкоч фон Нобшич из Вильгельмсдорфа (Варкоч, судя по его прозванию, был Чех, так как это слово по Чешски звучит vrkoc, в Польском warkocz, Церковно-Славян. въркочъ, и значит волоса, сплетенные вместе, коса. Большая часть сопровождающих Варкоча также из Чех. О. Б.), Посол римского императорского величества, выехал в Москву из Велуня со следующими лицами:
1. Ганс Варкоч Фон Нобшич, сын Г. посла.
2. Христофор Унруг Младший Фон Гуннерн, дворецкий.
3. Г. Гейнрих Фон Вальштейн, владелец Арнау (Чеш. Гостинне) в Чехии.
4. Ганс Рейнгарт Штейнбах Фон Штейнбах из Чехии.
5. Реймунд Утман фон Шмольц из Германии,
6. Стефан Гейс (Heyss).
7. Франц Варкоч из Вильгельмсдорфа, начальник кухни (кухмистер).
8. Фридрих Крейшельвиц Фон дер Струза.
9. Павел Бенедикт Бухольцер, конюший.
10. Ганс Сигмунд Гаславец из Гаслау в Чехии.
11. Вячеслав Авлик из Бруна (Чеш. Студнице) и Кабски.
12. Соломон Питириский из Хити и Эгерберга в Чехии.
13. Ганс Зигель из Воствича.
14. Павел Истель из Фрейбурга, аптекарь.
15. Герман Лейхтер из Казеля.
16. Андрей Гартрумф из Львова.
17. Бернгард Стромбергер, цирюльник.
18. Михаил Ширмер из Лейпцига.
19. Матвей Васерман из Праги.
20. Ганс Полей, комнатный служитель.
21. Павел Гейман из Аншпаха, слуга.
22. Антоний Грезинг, придворный портной.
23. Юрий Лёб, служитель Г. дворецкого. [3]
24. Андрей Берг.
Смотрители за платьем (гардеробщики).
25. Лоренц Линкс.
26. Томас Либальд, оружейник,
27, 28, 29. Трое служителей пpи повозках. 30.
Маркс Шепкельс, повар.
Г. Посол с сыном и почетными молодыми дворянами остались в Меловиче у одной знатной особы дворянского сословия, а мы все поехали на ночлег в Кморинг, большую деревню, сделав 3 мили.
28 Июля мы простояли там, пока не воротился к нам Г. Посол. Один тамошний дворянин позвал к себе в гости меня и аптекаря Штейнбаха, которого все мы выдавали за нашего лекаря, и подарил всему обществу бочку пива.
29 числа завтракали в деревне Марчине; отъехали 4 мили. А ночевали в городе Лютемерске (Luetermirg) (Это местечко в Петровской Губернии в Польше), сделав 4 мили.
30 Июля завтракали в городе Згерже (Skertsch) (Местечко в той же Губернии); сделали 4 мили. Ночевали в городе Глосне (Glosn) (Там же) после четырех миль пути.
31 того же месяца завтракали в Ловиче (В Варшавской Губернии), лежащем при реке Бзуре. Здесь пребывает архиепископ Штемил Карнковский; тут же и оканчивается Великая Польша и начинается Мазовия (Mazuren). Вечером того же дня мы прибыли в город Сохачев (Сохачев в Варшав. Губ. на р. Бзуре), в котором живет много Жидов, а лежит он тоже на реке Бзуре (Psura). 1 Августа завтракали в Блоне (Plonia) (Блоне, красивый город, в той же Губернии), проехав 4 мили. Вечером прибыли в Варшаву, главный город Мазовии, где находился в то время Король Сигизмунд. Это довольно большой город и весь населен немецкими купцами, а лежит на очень большой и судоходной реке, называемой Висла (Weixl), через которую мост в 1209 шагов длины. [4]
2 Августа Г. Посол ездил в замок и представлялся его королевскому величеству, у которого в покое была такая невероятная теснота, что негде и пошевельнуться. Там его королевское величество в прибавку к прежним провожатым Г. Посла велел дать еще одного.
3 Августа Король с Королевой рано уехали Вислой на 7 судах, кроме тех, что отправлены были вперед, а за ним 200 гайдуков. В тот же день и мы выехали в Вильну в семи колясках, из которых 4 взяли мы из Гданьска, да еще на 2 Татарских телегах и с 12 вершниками впереди, и доехали в день до городка Радзимина (Rettschnim), сделав 4 мили.
4 Августа кормили в городке Каменчике (Caminiz); тут впадает в Вислу судоходная река Буг (Buckh) (Известная река Западный Буг); сделали 6 миль. На одном берегу реки кончается Мазовия, а на другом начинается княжество Подляшское (Pottlaschy), ночевали в деревне Борембе (Borembo), отъехав 2 мили.
5 того же месяца после 3 миль пути завтракали в Острове (В прежней Августовской Губернии), чистеньком городке, а ночевали в деревне Сунофе (Sunofe), сделав 3 мили.
6 того же месяца, отъехав еще 2 мили, завтракали в городке Замброве (Schemwrow) (В Августов. Губернии), а ночевали в деревне Менженине (Monschemnia), сделав три мили.
7 того же месяца завтракали в Тикоцине (Город той же Август. Губернии), маленьком городке. В нем живет много Жидов, а лежит он на судоходной реке Нареве (Norna) (Известная река Нарев, текущая в Западный Буг): только что перейдешь мост, тотчас же Литовская граница, и почти в 2 ружейных выстрелах от города королевская крепость, в которой, говорят, до настоящего времени прежние Польские Короли хранили свою казну, потому что это такая сильная крепость; отчасти ее обтекает [5] река Нарев, а кругом все болото, так что пробраться туда нелегко. Сделали мы 3 мили. Ночевали в городе Кнышине (Местечко Гродненской Губернии), а при нем тоже деревянный королевский замок, в котором обыкновенно проживал король Сигизмунд Август, да там же и умер.
8 Августа ехали мы целые 8 миль лесом, который называется Кнышинским; в нем кормили на половине дороги, а ночевали за ним, в деревне Соколке (Местечко той же Губернии); отъехали 8 миль.
9 того же месяца, отъехав 2 мили, кормили в местечке Кузнице (Kuschinez) (Местечко там же). На ночь остались в Городне (Krottnow). Это королевский город, при котором есть хорошо выстроенный королевский замок, с королевскими покоями, частью совсем убранными; покойный король Стефан обыкновенно проживал там и в одной из тамошних комнат умер. Этот город лежит на судоходной реке Немене (Nomen). Мы сделали 3 мили.
10 Августа простояли там же.
11 Августа, сделав 2 мили, завтракали в Гоже (Oschau) (Гродненского Уезда), небольшом городке на реке Немене. На ночь останавливались в городке Ротнице (Rotniz) (Деревенька Троцкого Уезда Виленской Губернии), отъехав 4 мили.
12 того же месяца завтракали в Мериче (Местечко Мерич и Олита на Немене, замечательны переправою Наполеона I-го в 1812 году, Троцкого Уезда Виленской Губернии). Этот городок лежит на двух реках, Оранске (Agoretsch) и Немене, и при нем впадает река Мереч в Немен. Сделали 4 мили. Здесь Г. Посол поспешно отправил конюшего с королевскими пропускными видами 9 в Крыжаны (Krisani) к виленскому Воеводе Г. Христофору Радзивилу (Ruttzuvel) с приказанием уведомить его о себе по этим письменным видам и потом потребовать провожатых. Ночевали в Прелае (Prscheley) (Село Виленской Губернии), городе на уже упомянутой реке Мерече. Ехали 3 мили. [6]
13-го того же месяца завтракали в корчме Войтаре (Woittara): тут всего только и есть, что сама корчма, да 4 или 5 домов; сделали 4 1/2 мили. Ночевали в корчме Вилькове: там едва только 5 домов, и нельзя было достать ни куска хлеба; мы должны были на ночь растянуться на свиных щетинах, да и тех было не очень много. Сделали 2 мили. Сюда на рассвете вернулся к нам конюший и донес Г. Послу об исправлении своего дела.
14-го Августа кормили в Вацке (Wacka): это большая деревня, по рассказам, будто бы 3 мили в длину, и в ней живут одни Татары. Через всю деревню протекает река Вацка (Река Вацка, текущая в озеро Попис, Виленского Уезда), о которой много бы можно сказать. Сделали 3 мили. На ночь приехали в Вильну (В подлиннике Wild. Это Немецкое название для Вильны, иначе Wilda, которое, по мнению Шафарика, есть не что иное, как Wildaburg, город Велетов, как Winetha Венетский, т.е. Славянский город. А Западные или Поморские Велеты назывались у Немцев Welida, по коим и самое Балтийское море слыло Wildamor. Велеты же, Welidi, Wildi, Wilti, в старину жили в окрестностях Вильны до самого моря. См. “Славянские Древности” в Русск. перев., том II, кн. 3, стр. 110, прим. 73. О. Б.). Это город большой, обнесенный обводной стеной, ведет обширную торговлю с Москвой, Ливонией, Пруссией, Россией и пр. Там же есть хорошо выстроенный Королевский замок. Этот город лежит на реках Вильне и Вилии: Вильна, меньшая, обтекает замок, при котором и впадает в судоходную Вилию. Отсюда Ганс Крамер и Мельхиор Ципфер со слугами тоже поехали с нами в Москву. В Вильне есть несколько Русских церквей. Тамошние женщины не смеют входить в церковь на другой день после сообщения, по учению их Веры, а должны стоять перед дверью: со всем тем молятся очень прилежно и исправляют обряды, как и находящиеся внутри церкви.
17-го Августа Г-н Посол поехал в замок к ПодСтаросте Николаю Яновичу показать и дать ему выслушать Королевскую пропускную грамоту. В замке по обеим сторонам стояли 60 гайдуков, одетых в синее платье, с ружьями, между коими надо было проезжать. [7]
Вечером 19 числа мы выехали из Вильны в 3 колясках, в 8 Татарских телегах и с 2 передовыми вершниками, а на ночлег прибыли в корчму Шарин-Стоттели (Zscharin Stotteli), сделав 2 мили.
20-го Августа кормили в корчме Цивнаве (Civnava), проехав 7 миль, ночевали же в городке Сморгоне (Schmirgona) (Сморгонь, местечко Ошмянского Уезда, где Наполеон 1-й бросил остатки своего войска в 1812 году и уехал во Францию), после 3 миль пути.
21-го Августа кормили в городке Лебедеве (Lebenschova) (Виленского Уезда), сделав 3 мили. На ночь останавливались в городке Молодечне (Meladerscima) (Там же, местечко), при котором есть порядочный деревянный замок, город же лежит на болоте. Проехали 2 мили.
22-го, сделав 2 мили, проезжали городком Красное Село (Krossno Schola) (Деревня, там же). Кормили в Радошковичах (Redoschkovitz) (Там же, местечко), где кончается Литовское Княжество и начинается Россия, и на несколько миль идет высокая гора. Сделав 2 мили, ночевали в Вешедах (Weschedy): это плохая корчма в лесу. Сделали 3 мили.
23-го Августа кормили в Логойске (Loyhosska) (Логойск, местечко Борисовского Уезда Минской Губернии), у одного Жида. Логойск город с плохой деревянной крепостью и лежит на реке Гайне (Haino) (Гайна, речка, текущая в Березину, в том же Уезде). Сделали 5 миль. На ночь останавливались в Юрьеве (Juriova) (Юрьево, село того же Уезда, на р. Усяже), городке, лежащем на реке Усяже (Ksaschy). Отъехали 3 мили.
24-го того же месяца кормили в лесу при одной речке, сделав 3 мили. Впрочем, останавливались в Борисове (Morusan), довольно обширном городе, но с очень маленькими зданиями, как и обычно в Польше и Литве; близ него довольно большой замок, весь выстроенный из дерева. Город [8] лежит на порядочной судоходной реке Березине (Woresina). Сделали 2 мили. Здесь начинается большая дикая пустыня и лес на многие мили пути.
25-го того же месяца ехали в одну кормежку; дорога предурная, ночевали в лесу при какой-то реке, разбив палатки, а иные поставили себе шалаши из листьев. Сделали 5 миль.
26-го кормили в Наче (Netschau) (Это деревня Нача, Борисовского Уезда, на большой дороге в Смоленск). Этот город лежит на реке Наче и в совершенной пустыне. Отъехали 3 мили. Город выстроен только 9 лет назад и получил название от реки. Так как, к несчастью, кругом все разорено (Вероятно, по случаю войны Ивана Васильевича Грозного с Поляками), то, чтобы люди имели причину селиться там, Король Стефан 12 дал этому месту льготу на 20 лет, и именно такую, чтобы поселившиеся там жили свободно от всякой подати и службы. После того как была дана такая льгота, тотчас же нашлось много людей, которые настроили тут всего: с полной готовностью отправлялись туда купцы и ремесленники, заведена была там таможня, и в течение 9 лет выстроился и городок. Здесь Г-н Посол отправил Ганса Крамера, Мельхиора Ципфера и меня, Стефана Гейса, вперед, в Москву, на Смоленск, с уведомлением о его приезде к тамошнему Воеводе, чтобы, когда он приедет к границе, скорее и без промедления продолжать ему свой путь дальше. Так и поехали мы в тот же день на 2 телегах и сделали до Бобра (Bober) (Бобер, местечко той же Губернии и Уезда) 4 мили. Этот городок лежит на реке того же названия; в нем много домов, в которых курят водку. Ночевали в дрянном местечке Дрешанке (Dreschanku), проехав 2 мили.
27-го того же месяца, сделав 6 миль, кормили в деревне Предишне (Praedischne). На ночь приехали в деревню B…..nuf (?) после 4 1/2 мили пути.
28-го Августа рано приехали в Оршу (Уездный город Могилевской Губ.): это очень обширный город, лежит на двух реках, Оршице (Erschizza) и [9] Днепре (Nie Par), называемой иначе Борисфен, по которой идет много товаров в Смоленск и в Москву; там есть Королевский, впрочем деревянный, замок, который, должно быть, значительная пограничная крепость и считается сильной, так как отчасти обнесена стеною, и с одной стороны омывается рекой Днепром (Nie Par), а с другой Оршицей. Но строения и укрепления нельзя и сравнивать с подобными в Германии. В городе знатный Староста из Литвы по имени Андрей Сапега (Sapia). По приезде туда я тотчас же пошел к ПодСтаросте Яну Куплинскому (Kuplnissky), доложил ему о Г-не После и показал пропускную грамоту Виленского Воеводы, которую он удержал у себя и вскоре, по моему желанию, распорядился о помещении для Г. Посла с его придворными, а меня и Г. Крамера снабдил проводником, который должен проводить нас до Смоленска. В тот же день мы и поехали дальше на 3 телегах и ночевали в Дубровне (Дубровна, местечко Оршанского Уезда Могилевской Губернии), сделав 4 мили. Дубровна — город и в этом месте последняя пограничная крепость против Москвитян. Город лежит на Днепре, а по другую сторону крепости протекает река Дубровица (Dubrocosinz). Эта крепость обширна в окружности, только вся деревянная; тут тотчас же мы оповестили о себе через нашего проводника, ехавшего впереди, и нас пропустили свободно.
29-го Августа кормили в Ивановце (Iwanowiz), деревне, проехав 4 мили. После того, сделав 3 мили, приехали мы на границу, где впадает в Днепр река Мерейка (Moria) (Река Мерея или Мерейка, впадающая в Днепр, составляет границу между Смоленскою Губернией и Белоруссией; при слиянии ее с р. Свиной лежит город Красный, Смоленской Губернии); с милю от границы прибыли мы в Московскую деревню Васильевцы (Waschilowiz), а ночевали в лесу, отъехав 3 мили.
30-го Августа выехали рано, кормили в лесу при реке, называемой Ухине (Utsina); сделали 7 миль. Оттуда мы прибыли к Смоленску, отъехав 4 мили. Мы должны были остановиться с добрый переезд от города и заявить о себе Воеводе, после [10] того к нам были присланы какие-то люди. Я уведомил о приезде Г. Посла и вручил от него письмо. Все хотели знать, в каком числе приедет Г. Посол, и когда мы это сказывали, кто-то такой записывал все от слова до слова. Тут они уехали от нас, а потом приставили к нам Приставов, прислали пива и водки, а вместо кушанья дали денег.
31 Августа я упорно требовал ответа: на реке или на сухом пути примут они у границы Г. Посла? Об этом они не хотели мне сказать на словах, а вечером принесли одно письмо к Г. Послу, а другое отдали нашему проводнику к Оршанскому Старосте. Но как я не мог получить изустного ответа на мою настоятельную просьбу, то и потребовал, чтобы меня отправили водою, потому что наверное ожидал этим путем Г. Посла.
1 Сентября под вечер они прислали ко мне молодого парня с телегой и двумя лошадьми, чтобы я скорее ехал к Г. Послу; я наскоро собрался, вечером же и уехал и в 4 часа, сделав 8 миль, прибыл в деревню Миркуш (Mircusch).
2 того же месяца остановился ночевать в деревне Чирине (Schirni), после 12 миль пути. Там мне надобно было опять объявить о себе. Когда же я сказал, что меня везет Москвич, тотчас же велели ему ехать в объезд города и приставили кого-то другого к моей телеге. Но когда я миновал мост и с добрый переезд находился от крепости, меня остановили; с другой дороги привели ко мне Москвича, и мне должно было отпустить его: так уж заведено у них. Сделав 4 мили, в полдень я приехал в Оршу. Там я встретил Г. Посла и вручил ему письмо от Смоленского Воеводы такого содержания, чтобы Г. Посол приезжал на границу 12 числа того же месяца.
Еще прежде, 31 Августа, в бытность мою в Смоленске, Г. Оршанский Староста и проч. позвал Г. Посла к себе в крепость в гости и прекрасно угощал; на пиру были также и некоторые из его служителей вместе с молодыми дворянами.
1 Сентября ужинал у Г. Посла Князь Юрий Горский (?).
2 Сентября вышеназванный Князь подарил Г. Послу 5 [11] возов сена, 2 бочки овса и бочку пива. В Орше мы пробыли до 10 Сентября.
10 того же месяца Г. Посол отправил по реке Днепру большую лодку с некоторыми вещами в Смоленск, а мы поехали в 3 колясках, 9 телегах, с 2 вершниками и проводником, которого отрядил нам тамошний Староста.
Переправившись на пароме через Днепр, мы ехали 4 мили от Орши до Дубровны. Тут пристали у одного старика Жида, который оказался очень добрым к нам на ночлеге.
11 того же месяца кормили в Ивановце (Iwanowiz), отъехавши 4 мили. Ночевали в Баеве (Beyof) (Баево, местечко на р. Мерейке, Горкинского Уезда), после 3 1/2 мили пути. Эта деревня на реке, называемой Мерейка (Moria); дорога туда предурная. Москвитяне хотели, чтобы мы подали знак (Loisung), как приедем туда; и так, по требованию Г. Посла пущено было ночью несколько ракет, сделано также много выстрелов, чтобы Москвитяне лучше могли узнать о нашем приезде.
После этой стрельбы утром 12 того же месяца приехал Московский гонец осведомиться, прибыл ли Г. Посол, и дал знать, что на границе нас ожидают.
По окончании завтрака мы двинулись к Московской границе, которая с малую милю пути от Баева; там, по другую сторону моста на реке Мерейке, тотчас же приняли нас двое знатных бояр с 30 верховыми лошадьми и 20 подводами, каждая парой, на которые мы положили все наши вещи; потом по настоящей дикой пустыне они провожали нас 6 миль до ночлега в дрянной деревне Кутковой (Kuttkowa) (Кутькова, деревня Краснинского Уезда Смоленской Губернии).
Двое Приставов, назначенных к Г. Послу, по имени Казарин Давыдович Бегичев (Caserin Dawittowitsch Begischof) и Иван Ипатович Зубов (Iwan Inadowitsch Zubow), которые при нашем приеме пышно одеты были в золотую парчу и в другие дорогие шелковые одежды.
Как только мы доехали до границы и Московской земли, все содержание для нас стало даровое, так что мы совсем не [12] тратились ни на кушанье, ни на подводы (Podwody): так уж у них водится.
13 того же месяца мы ехали в одну кормежку и на ночь остановились в Глухове (Hluschnowa) (Глухово, деревня Краснинского Уезда), в 40 верстах, или 8 милях. В этой деревне Г. Посол подал Приставам по их требованию список своих людей, которых всего было 33 лица, а 5 следующих лиц: сын Г. Посла, Христофор Унруг, Г. Гейнрих Вальштейн, Ганс Рейхарт Штейнбах и Раймунд Утман, вписаны были впереди придворных дворян Римско-Императорского Величества и потом считались за них же.
14 того же месяца мы отправились в Смоленск, но прежде чем доехали до города, за милю от него выехал к нам навстречу по приказанию Великого Князя тамошний Воевода Игнатий Григорьевич Вельяминов (Ignadies Gregorowitz Welomynaw), с большой пышностью и с 300 конников; Воевода одет был в дорогую золотую парчу, а конь его красовался в золотом хомуте. Многие из его служителей позначительнее тоже были в золотых парчовых, а другие в дорогих шелковых одеждах. Этот Воевода принял Г. Посла от имени Великого Князя с такими обрядами: подъехав к коляске Г. Посла, он слез с лошади, а Г. Посол вышел из коляски, оба сняли шапки и подали друг другу руки. После того опять надели шапки, и Воевода сказал Г. Послу следующее: “Сними свою шапку! У меня есть к тебе слово от Великого Князя”. А Г. Посол отвечал ему, что у него есть слово от его Христианского Императора, так пусть Воевода и снимет наперед шапку. Потом оба и сняли шапки. Тут Воевода принял Г. Посла от имени Великого Князя. После такого приема он провожал нас всю дорогу до Смоленска. Это большой славный город и лежит на Днепре. Говорят, что в нем 200 церквей; при нем есть и крепость, очень высокая, только вся деревянная. Это самый знаменитый пограничный город на Польской стороне. Но чтобы мы не могли иметь случая видеть эту крепость, Воевода велел нам перед самым городом переезжать Днепр с нашими Приставами; там стояло тысяч до 4 народа, которых удивлял наш приезд; да [13] им и то казалось странно, что Воевода поехал крепостью на своем выше помянутом коне и поджидал нас за городом, а мы с другой стороны реки должны были проезжать самую малую часть города. За городом Воевода и люди его проехали с нами еще небольшое расстояние, а потом вернулись назад, и нас провожали только наши Приставы до ночлега в Богдановке (Bogdanovakolz), в 15 верстах от Смоленска. Это деревня, лежащая на реке Косатне (Kosattne). Сделали 3 мили.
14 того же месяца мы простояли там, и нас снабжали кушаньем и напитками сколько было нужно.
16 Сентября мы рано выехали оттуда и ехали в одну кормежку на ночлег до Пнева (Pinowo) (Пнево, деревня Духовщинского Уезда близ Днепра), деревни, лежащей на реке Натрице (Nattriz); тут первый ям, где нас опять снабдили свежими почтовыми лошадьми.
17 того же месяца отправились из Пнева рано, и в 2 милях оттуда в другой раз переезжали Днепр на паромах (Pramen). При переправе впадает в эту реку другая, называемая Вопью (Wex). Дальше тоже ехали в одну кормежку до Дорогобужа (Darabusch); это город, лежащий на небольшом возвышении и весь деревянный; при нем крепость плохой постройки, и течет вышеназванная река Днепр: здесь второй ям (станция). Сделали 10 миль.
18 Сентября ехали оттуда опять в одну кормежку до ночлега в городе Колпите (Kolpita) (Это Колпита Большая при речке Колпитке Дорогобужского Уезда), где третий ям. Сделали 6 миль.
19 того же месяца ехали в одну же кормежку до ночлега в Вязьме (Frisnia). Это большой город, в котором много монастырей и церквей, но все они деревянные; лежит на реке, называемой Вязьма (Frisnia); тут четвертый ям. Сделали 6 миль.
20 того же месяца простояли там.
21 Сентября ехали в одну кормежку до ночлега в Заборье (Sasorgia) (Село Заборье, Вяземского Уезда, на р. Жижале и Коковенке), деревне, лежащей на реке Коке (Kock); там пятый ям; ехали 6 миль. [14]
22-го Сентября ехали в одну кормежку до ночлега в деревне Слободе (Slawotta) (Вероятно, эта Slawotta – Слобода, деревня Гжатского Уезда), в которой шестой ям; сделали 8 1/2 мили. Тут взяли мы последних почтовых лошадей, которые везли нас до города Москвы. Эта деревня лежит близ города Можайска и довольно большая; в городе есть крепость и много церквей, но все строения деревянные, кроме одних монастырей и церквей, которые каменные. Город лежит при двух порядочных реках: одну называют Москва, а другую Можайка (Moscisska). Когда Г. Посол изъявил нашим Приставам желание остановиться в городе, по случаю того, что ему несколько нездоровилось, они отказали в том, говоря, что не имеют на то никакого приказания от Великого Князя; к тому же это священный город, в котором у них есть Святой (Святитель) Николай. Наши спросили одного из провожавших нас Бояр, почему этот город считается Священным? Он отвечал, что у них тут в крепостной церкви деревянный образ (Pildt) их Святого (Святителя) Николая, которому не одни жители Можайска делают приношения, но и народ со всей страны ходит туда на богомолье и для жертвований (Святителю) Николаю, да и сам Великий Князь каждый год жалует вклад сему Святому. У кого заболит рука, нога или другой какой член тела, тот человек, как бы ни жил далеко, приходит в Можайск, прикасается к Святителю Николаю и от того выздоравливает. Другой рассказал о своем Николае вот что: однажды Великий Князь велел принести его образ в город Москву, чтобы ему не ходить к нему всякий раз далеко; вот вечером и поставили образ в Москве, в одной церкви, а на другой день он опять стоял на своем месте, в крепостной церкви в Можайске. Сказывают также, что однажды в Можайске был пожар, и Святой их Николай бежал от огня, сделал было уже добрую часть пути, когда они погнались за ним, догнали его и опять отнесли в крепостную церковь, где он находится и поныне. Они говорили много такого и подобного тому о (Святителе) Николае. Однако ж это невозможное дело.
24-го того же месяца мы ехали 8 миль в одну кормежку до деревни Кубинское (Kubnisco) (Кубинское, деревня Верейского Уезда). [15]
25-го ехали 7 миль в одну кормежку до деревни Мамоново (Мамоново, деревня в 17-ти верстах от Москвы, по большой Смоленской дороге).
26-го остановились там. Немецкий переводчик, Ливонец Георг Мейнертс, пришел к нам от Великого Князя и доложил, что на другой день нас введут в город Москву.
27-го мы выехали из Мамонова около полудня и, сделав 3 мили, были уже в показанном месте, в городе Москве. Но перед тем, как нам въехать в Москву, невдалеке от этого города мы переправились сначала на пароме через реку Москву, довольно большую и судоходную, а на той стороне подвел к реке Подконюший Великого Князя 12 оседланных коней, на которых должны были въезжать Г. Посол, его дворяне и некоторые из его прислуги. Лошади Г. Посла и сопровождающих его красовались в золотых нашейниках и в прекрасной сбруе. А как только мы взобрались в гору, там стоял Князь по имени Семен Григорьевич (Это Семен Григорьевич Звенигородский, Наместник Брянский. Он ездил в 1589 году в Иверию принимать в подданство тамошнего Царя Александра и вернулся оттуда в 1590 году) с бесчисленным множеством конницы, в коей очень многие лошади были убраны в золотую парчу, в золоченые и серебряные нашейники. На Князе, который принимал нас от имени Великого Князя, была золотая парчовая ферязь с вышитыми по ней жемчугом какими-то изображениями. После приема нас провели через первую обводную стену города, деревянную и выстроенную только 2 года тому назад, а потом очень длинной дорогой в средний город, за другую стену крепкой каменной постройки до монастырского подворья, называемого Святой Троицы, где нас и поместили. Вышеназванный Князь, принимавший нас от Великого Князя, вместе с другим, Андреем Михайловичем Nacirokow (?), назначены были нам в Приставы, да еще тотчас же дали двух переводчиков, одного Поляка, разумевшего также по Латыни, и вышеупомянутого Георга Мейнертса.
28-го числа принесли от Двора в наше помещение несколько серебряных блюд с серебряными чарками и кружками для употребления Г. Посла. Потом с Великокняжеского Двора отряжены были к нам трое Московских поваров. [16]
3-го числа вышеназначенные Приставы, переводчики и другие знатные Бояре Великого Князя на 30 с лишком конях провожали Г. Посла для представления ко Двору. Г. Посол ехал верхом со своими молодыми дворянами и несколькими служителями на 18 лошадях, все из Великокняжеской конюшни. Впереди него несли покрытые синей тафтой подарки Его Императорского Величества, а перед ним Дворецкий нес Императорскую верющую грамоту, обернутую в желтую тафту.
Следуют подарки:
Подарки Императорского величества были два искусно вырезанных из хрусталя сосуда для питья, один простой кубок, а другой в виде цапли (Raiger, т.е. Reiger, цапля, но никак не “всадник”, как у Аделунга. Если предположить, что у него был белее верный текст, чем у Вихмана, то как же сладить, хоть, например, с этим местом дальше: “Der Fluegel welcher der Teckl auf dem Raiger war”? Неужели у всадника были крылья? Цапля – рыцарская птица, по ее отваге и силе; ее перья, очень красивые, всегда носились на шлемах рыцарей; в Истории Средних веков это украшение встречается часто; так в описании щеголеватого наряда Герцога Бургундского, Филиппа, у Баранта (Hist. de duc. d. Bourg). Да и в чалме Персидского посла едва ли был воткнут “всадник”.): оба они оправлены в золото, а внизу у них были вырезаны 4 буквы: “W.H.I.В.”. Смысл этих букв такой: “Wie heilig ist Bruderschaft”, то есть “Как священна братская дружба”.
Подарки Г. Посла были: большой позолоченный умывальник и таз прекрасной чеканной работы. Подарок сына Г. Посла был серебряный кубок, искусно раскрашенный красками в виде цветка синих колокольчиков (Aquilegia vulgaris) с искусно же сделанной крышкой. Подарок Дворецкого было длинное ружье с прикладом из черного рога с серебряным набором и с позолоченной пороховницей. Подарок Генриха Вальштейна был маленькая горная штуфа с золотою и серебряною рудою; Ганса Рейхарда Штейнбаха кубок, очень искусно выточенный из рыбьей кости; Раймунда Утмана тоже кубок, искусно вырезанный из яшмы, с крышкою в золотой оправе и из такого же камня ложка, выложенная рубинами. Эти подарки несли следующие лица и в таком порядке: служители Дворецкого и Ганса Крамера, также и Соломон [17] Питириский несли подарки четырех придворных дворян, подарки сына Г. Посла нес Ганс Сигмунд Гославский, а подарки Г. Посла несли Мельхиор Ципфер и Герман Лейхтер; Ганс Крамер, Андрей Гартрумф и я несли посуду Его Императорского Величества, составлявшую 3 отдельные вещи, так как крылья цапли на крышке кубка были уложены особенно.
Пока мы ехали в кремль, везде стояло несколько тысяч людей, глядевших с удивлением на наше шествие. В самом кремле и перед ним стояли по обеим сторонам Московитские стрелки в числе 4000 с длинными ружьями; для большей торжественности въезда там звонили по всем церквам в большие колокола. Когда мы в кремле сошли с коней, нас приняли несколько знатных Великокняжеских Бояр, одетые в золотую парчу, и повели во дворец Великого Князя. На крыльце перед самыми Великокняжескими покоями Императорские и других лиц подарки были выложены на подушки, чтобы так и нести их к Великому Князю. После того как это было сделано, нас повели через покой, где сидели Великокняжеские Бояре, все в прекрасных из золотой парчи платьях.
Другой покой, куда ввели нас потом, была дворцовая палата Великого Князя, в которой он принимает представления; в ней стены и пол были устланы нарядными коврами. Кругом сидели только знатные Бояре в золотых одеждах.
На престоле, возвышенном на три ступени и украшенном сверху донизу золотом, жемчугом и драгоценными камнями, сидел Великий Князь в царском (Kaiserlichen) убранстве: на голове имел золотой венец, выложенный алмазами, притом очень большими; в руке держал золотой скипетр, тоже убранный золотыми камнями; кафтан на нем был красный бархатный, сплошь шитый крупным жемчугом; на шее висело несколько дорогих камней, оправленных в золото и расположенных в виде цепи или ожерелья (бармы). На двух передних пальцах левой руки его было по большому золотому перстню со смарагдом. Впереди его на каждой стороне стояли двое благородных мальчиков с Московитскими секирами в белых бархатных платьях, по которым крест-накрест висели золотые цепочки. [18]
Тут Г. Посол сказал приветствие Великому Князю от Римско-Императорского Величества и представил подарки от Императора, а также и от других лиц. Потом Великий Князь велел его спросить через переводчика, здоровым ли оставил он его брата, Христианского Императора, и сказать, что он жалует его своим хлебом-солью.
После того как приветствия кончились и Императорская верющая грамота была вручена, Г. Посол ничего больше уже не говорил, и нас отвели из Великокняжеской палаты в казнохранительницу, где приняли от нас подарки Его Императорского Величества и Г. Посла, а потом наши Приставы с переводчиками и другие знатные Бояре проводили нас опять в наше помещение. Но прежде всего, еще не сказав приветствия, Г. Посол с глубоким почтением подал руку Великому Князю. Хранитель печати пригласил сделать то же и сына Г. Посла. Вслед за ним и Придворные дворяне подали руку Великому Князю. Когда мы после представления воротились опять на наше Троицкое подворье, Москвитяне между тем накрыли у нас столы и лавки прекрасными коврами для обеда, или пира, которым Великий Князь пожаловал Г. Посла. Спустя полчаса потом приехал Великокняжеский Кравчий Князь Андрей Андреевич Телятевский (Вероятно, тот самый, что вместе с другими Боярами сражался с Самозванцем под Новгородом Северским), и тотчас же за ним прислано 150 кушаньев, все на серебряных блюдах, накрытых такими же блюдами. Кравчий велел подносить их одно за другим, потому что мы еще не садились за стол, и при каждом сказывал, что это за кушанье. Как только все они были поднесены Г. Послу по приказу Кравчего, этот вместе с Послом и дворянами сел за стол, затем уселись и некоторые другие Москвитяне, и тогда стали подавать кушанья и по порядку исправлять пир. Напитки, присланные Великим Князем для этого пира, были все разные: мед, мальвазия и вино. Пир продолжался до полуночи, а потом все разъехались по домам.
1-го Октября Великий Князь отправился в монастырь Святой Троицы, лежащий в 12 милях от Москвы.
Мы спрашивали наших переводчиков, в каком числе обыкновенно выезжает Великий Князь? Они сказали, что в иное [19] время, когда едет прогуляться за 2 или за 3 мили, берет с собой 2000 или 3000 верховых, а сколько теперь взял, они хорошенько не знают.
6-го Октября Великий Князь отправил Посольство на Шведскую границу, когда и Шведский Король послал тоже нескольких своих поверенных для переговоров о мире, заключенном два года назад, чтобы прежде, нежели пройдут эти 2 года, заключить его на дальнейшее время.
7-го числа Великий Князь охотился по возвращении из вышесказанного монастыря и убил до 65 лосей.
8 числа убил еще 56 лосей, а на другой день прислал со своим Начальником охотников (Egermaister) Васильевичем 7 больших лосей в подарок Г. Послу, один из них был с рогами о 22 ветках (Не постигаю, почему Аделунг в своем “Критико-литературном обозрении путешественников по России”, в переводе Г. Клеванова говорит, что “этот зверь заключал в себе 22 конца (Enden)! Зверь с 22 концами представлял бы самое “чудесное произведение природы”. Вероятно, тут есть какая-нибудь ошибка. В подлиннике сказано так: “darunder einer mit einem Geway von 22 Zanckhen”, т.е. в числе их один с рогами (Geweih) о 22 ветках или сучках (Zanke)), да еще большого медведя, а сыну Посла подарил тоже лося да черную лисицу, которую, по словам Охотничего, Великий Князь поймал своими руками. Двоим их дворянам тоже подарены были Великим Князем 2 лося.
10-го числа Великий Князь вернулся опять в Москву со своими придворными.
17-го числа вышепомянутые Приставы и переводчики на 27 конях провожали Г. Посла для представления Борису Федоровичу Годунову (Boris Woyderwiz gudenow). Это Великокняжеский шурин, Тайный Советник и самый большой Боярин (В 1591, за отражение Крымского Хана Казы-Гирея, Борис Годунов получил от Феодора титул “Слуги”, знаменитее Боярского, носимый в течение века только 3-мя вельможами: Князем Семеном Ряполовским, за спасение младенца Иоанна III от Шемяки, Князем Иваном Михайловичем Воротынским, за Ведрошскую победу, и сыном его, Михайлом, за разбитие Крымских Царевичей на Донце и за взятие Казани. См. И. Г. Р., Карамзина, т. X.), который в отсутствие Великого Князя правит всем Государством. Г. Посол опять велел нести перед собой особенные подарки [20] Борису Федоровичу Годунову в таком порядке: сначала на серебряном блюде под синей тафтой я нес прекрасную драгоценность: это верблюд, а на нем сидит Араб, у верблюда с каждой стороны висело по золотой корзиночке, в которые для украшения вделано было несколько маленьких золотых монет. Вся драгоценность выложена прекрасными рубинами и алмазами, и хоть она сама по себе была довольно значительна и годилась в подарок такому господину, однако ж Приставы были бесстыжи и грубы по Московской повадке: “Подари, де, Посол, еще золотую цепочку к драгоценности, чтобы было на чем ее повесить!” Посол исполнил их желание, прибавил и золотую цепочку к драгоценности, но они и тут не угомонились, а требовали, кроме того, еще: “Приложи, де, еще золотое кольцо к ней, тогда Борис Федорович одарит тебя знатно”. После того Г. Посол прибавил также и кольцо с сапфиром. Затем Мельхиор Ципфер и Герман Лейхтер несли позолоченный рукомойник и кубок очень искусной работы, покрытые желтой тафтой.
Когда это наше шествие вступило в кремль, нас повели направо к жилищу вышепомянутого Бориса Федоровича: это было очень обширное здание, только все деревянное. Тут, кто ехал на лошади, сошел с нее, а мы, несшие подарки, устроились за Г. послом и пошли через 2 покоя, где находились служители Бориса Федоровича, одетые по их обычаю пышно. В 3 покое, в который вошли мы, находился Борис Федорович с несколькими Боярами. Этот покой и по полу, и кругом устлан был прекрасными коврами, а на лавке, на которой сидел Годунов, лежала красная бархатная подушка. На нем было такое платье: во-первых, на голове высокая Московская шапка с маленьким околышем из самых лучших бобров; спереди у ней вшит был прекрасный большой алмаз, а сверху его ширинка из жемчуга шириной в два пальца. Под этой шапкой носил он маленькую Московскую шапочку, вышитую прекрасными крупными жемчужинами, а в промежутках у них вставлены драгоценные камни. Одет он был в длинный кафтан из золотой парчи с красными и зелеными бархатными цветами. Сверх этого кафтана надет на нем еще другой, покороче, из красного с цветами бархата и белое атласное исподнее платье. У этого кафтана [21] внизу и спереди везде и сверху около рукавов было прекрасное жемчужное шитье шириной в руку, на шее надето нарядное ожерелье и повешена крест-накрест превосходная золотая цепочка, пальцы обеих рук были в кольцах, большей частью с сапфирами. Как только вошел в покой Г. Посол, этот Борис Федорович пошел к нему навстречу, принял его с большим уважением, с поклоном по Московскому обычаю, и подал ему руку. Тут Г. Посол вручил ему верющую грамоту и поднес вышеупомянутые подарки. После того как их представили и поднесли, Годунов велел взять их от нас своему служителю, потом сел на лавку, а Г. Посол должен был сесть возле него на другую. Борис Федорович потребовал потом к себе Придворных дворян, чтобы и они подали ему руку. Дворяне немного присели тут, но вскоре, по приказу Годунова через наших Приставов, все перешли из этого покоя в другой. Г. Посол с Польским переводчиком оставались час с четвертью одни с Борисом Федоровичем.
В переднем покое сидели наши Приставы и все мы. После совещания Польский переводчик позвал нас опять туда, и Борис Федорович дал знать через него Г. Послу, чтобы он откушал у него хлеба-соли. Затем мы отправились в наше помещение. Когда пришли туда, были уже приготовлены столы: Годунов прислал Г. Послу 100 кушаньев, все на серебряных блюдах, и разного рода напитков, меду, вина, также много кубков и серебряных кружек. Все эти кушанья и напитки подносились Г. Послу в прежнем порядке, как и на Великокняжеском обеде, и при каждом кушанье или напитке было сказано его название. После того обедали до поздней ночи, а тут все разъехались по домам.
22-го Октября надо бы было опять провожать Г. Посла на представление Великому Князю, но по случаю ненастья отложили это. При первом еще представлении Г. Посол просил, чтобы ему дозволили послать своего придворного дворянина с приветствием к Персидскому Послу и для переговоров о некоторых других делах. Это бы следовало сделать сегодня же, так как представление Великому Князю отложено, но тоже по случаю ненастья отсрочили до другого дня.
23-го числа Г. Посол отправил к Персидскому [22] Посольству своего Дворецкого Христофора Унруга с следующими лицами: Гансом Крамером, Мельхиором Ципфером, Фридрихом Крейшельвицем, Стефаном Гейсом, Германом Лейхтером, Юрием Лёбом и послал ему в подарок 2 длинные ружья с очень красивой насечкой и маленькие часы с боем (с репетицией). Дворецкий ехал один между нашим Немецким переводчиком и Персидским Приставом. Когда мы прибыли на подворье Персиянина, на крыльце стояли его дворяне, которые и приняли Дворецкого. Потом повели они нас в комнату, в которой пол и лавки были устланы превосходными коврами; в ней находились его служители в пышной одежде, а частью и его дворяне в золотых Персидских кафтанах с изображениями и в больших повязках (чалмах), как у Турок. Тут приняли Дворецкого знатные дворяне Персидского посла и отвели всех нас в другую комнату, тоже убранную коврами: в ней был Персидский Посол, который при самом нашем входе принял Дворецкого, однако ж они не подавали друг другу руки, а взялись за руки по Персидскому обычаю.
Этот Персидский Посол по имени Ази Хозрев (Achisoraw) (Так назван он в И. Г. Р. Карамзина) был родом Литвин, в молодости отведенный в плен в Персию и потом достигший там таких высокий почестей. На нем было платье из серебряной, а сверху длинный кафтан из золотой парчи, по которой вытканы цветы разными шелками, на голове носил он прекрасную белую повязку по Персидскому обычаю с золотой пуговкой спереди и с трубочкой, в которую воткнут пучок прекрасных перьев черной цапли; руки у него были желтые, как шафран, и на обоих мизинце каждой надето серебряное, очень плохой работы, колечко, на котором что-то такое вырезано. Тут Дворецкий сказал ему приветствие от Г. Посла, а потом Персидский Посол спросил его через переводчика, что если ему надобно еще что-нибудь поговорить с ним наедине, то пусть другие выйдут. Все мы и вышли в передний покой, где и пробыли с полчаса, а после их разговора нас опять привели туда. Дворецкий сидел возле Посла, а мы все стояли там. Посол велел принести в семи серебряных чашах превосходного меду, который и подавал каждому из нас из своих рук. Это повторялось три раза [23] к ряду, в каждый раз мед был другой. Однако ж и чары, и мед доставлены были oт Московского Двора. Посол стал на колени перед Дворецким, держа у себя над головою серебряную чашу с лакомствами. Нам тоже подавали лакомства в такой же чаше. После того Посол подарил Дворецкому Персидский кафтан из золотой парчи, весь в изображениях, вытканных золотом и разноцветным шелком, и вместе с тем уведомил, что он сейчас же отправит к Г. Послу для переговоров своего знатнейшего дворянина, данного ему Государем его в качестве Посольского товарища во всех тайных делах. Дворецкий после того распростился с ним, и мы опять отправились в наше помещение. Только что мы воротились туда, как Персидский Посол прислал выше помянутого дворянина, по имени Поляд-Бега (****). Он прибыл с другими 6 лицами своих, шедшими впереди его, из коих трое несли подарки, состоявшие в 2 золотых парчах, каждая в 9 аршин, с разными изображениями людей и зверей, как они выделываются и ткутся в Персидской земле, да еще Персидский кафтан из золотой же парчи и с такими же изображениями. С час этот знатный дворянин пробыл у Г. Посла наедине, только с нашими Приставами и переводчиками. Мы подчивали этих гостей так же, как и они нас, да кроме того прислали от Московского Двора в наше помещение меда трех родов и чары. Г. Посол подарил Персидскому дворянину, собственно для него, прекрасное длинное ружье. Потом все распростились и расстались друг с другом по своему обычаю.
24-го провожали Г. Посла опять на представление к Великому Князю на 30 конях, которых привел ему от Двора выше помянутый Конюший. Когда мы ехали ко двору для представления из среднего города, выше помянутые стрельцы опять были выстроены по обеим сторонам до кремля, и также, как и в первый раз, провели нас в Великокняжеский Дворец, так же сидели в комнатах Бояре, как и в первое представление, все в золотых одеждах, и комната была устлана, как и прежде, коврами по полу. Великий Князь сидел по прежнему на выше помянутом царском престоле в венце и со скипетром, только кафтан был на нем другой с сине-фиолетовыми бархатными цветами сзади и спереди вышитый прекрасным крупным жемчугом, шириной в руку, также и выложен [24] драгоценными каменьями, возле его престола возвышался на два аршина от пола красивый столб, с прекрасною резьбою и золотом.
При этом представлении, после того как Г. Посол изложил все свои дела письменно, да еще и словесно Борису Федоровичу Годунову, речь его состояла в изъявлении благодарности Его Державнейшей Светлости за разные милости: за обед, присылку лосей, за то доброе распоряжение, по которому он имел возможность представиться Борису Федоровичу, о чем всем он донесет с великою похвалою своему Всемилостивейшему Римскому Императору. После этой речи Великий Князь велел ему сесть, подозвал к себе своего Хранителя печати, пошептался с ним, и потом Хранитель печати опять подошел к Г. Послу и велел ему сказать, чрез переводчика, что Великий Князь прочел грамоту Христианского Императора и проч., своего любезного брата, и велел вручить ему также свою грамоту к выше сказанному Государю, любезному его брату. А что еще имеет предложить Посол, и чего еще желает Император, это он узнал и очень хорошо выразумел от своего шурина, Бориса Федоровича, почему и отрядил для совещаний с Послом следующих пятерых лиц: 1) Федора Никитича Романова (Woyder Miczkowiz Romanow), Наместника Псковского, который особенный приятель Великого Князя, потому что рожден от брата, а Великий Князь от сестры; 2) Князя Ивана Васильевича Сицкого (Iwan Wasslowiz Siezky), Наместника Нижегородского; 3) Андрея Яковлевича Щелкалова (Andreas Jacoblowiz Schzolkan), Великого Хранителя печати; 4) Василия Яковлевича Щелкалова (Basilius Jacoblowiz Schzolkan), Дьяка Великой Пермии; 5) Елеазара Вылузгина (Eliaser Velosskinlehn) (Это, вероятно, тот Вылузгин, что был с Шуйским на следствии по делу об убиении Димитрия Царевича.), Дьяка Московского и Великого Княжества Новогородского. А по совещании с ними, как скоро дела будут покончены, его тотчас же и отпустят. Потом нас отвели из Великокняжеской Палаты в комнату Совета, в которой, так же как и в передней комнате, на лавках были постланы прекрасные ковры. Вскоре пришли туда и отряженные Великим [25] Князем лица, в очень пышном наряде, все пятеро были в превосходных золотых кафтанах, в ожерельях, вышитых жемчугом, с белыми Московскими шапочками в руках, которые тоже были вышиты жемчугом, шириною в руку, между шитьем вставлено несколько драгоценных камней.
Как только вошли эти пять лиц в комнату Совета, Г. Посол подал им руку; когда же все вместе уселись на лавку, Придворные дворяне, бывшие с Послом, по желанию Советников, подошли и подали им руки.
После того наши Приставы отвели нас в передний покой, а в комнате Совета Г. Посол и Немецкий переводчик оставались до 2 часов одни с этими 5 лицами. Когда совещание кончилось, нас опять ввели в комнату Совета, а 5 Советников тотчас же вышли к Великому Князю. После того принесены были 12 чар из чистого золота с превосходным медом и поданы Г. Послу и дворянам, а служителям другие чары. Это повторялось три раза сряду, и каждый раз мед был другой; потом мы воротились в наше помещение.
26-го Октября Персидское посольство опять отправилось из Москвы в Персию.
30-го пришел к Г. Послу наш Пристав с уведомлением, что в продолжение 2 дней прибудет Турецкое Посольство.
31-го Турецкое Посольство прибыло в город Москву в числе 12 лиц.
2-го Ноября наши Приставы и переводчики в 3 раз провожали нашего Посла к Великому Князю на 36 конях, множество стрельцов с ружьями опять было выстроено по обеим сторонам, а в кремле происходило все то же, что и при двух других представлениях.
7-го Ноября Посла нашего в четвертый раз возили для представления Великому Князю: в кремле, в покоях и в других местах происходило все то же, что и прежде. На Великом Князе был бархатный иссиня-фиолетовый кафтан с цветами.
9-го того же месяца Г. Посол в 5 раз был потребован на представление к Великому Князю. Шествие было в [26] том же порядке, как и прежде. На Великом Князе был желтый бархатный кафтан, шириною в руку вышитый жемчугом и проч. Великий Князь позвал к себе Хранителя печати, тихо поговорил с ним, и потом Хранитель печати подошел к Г. Послу и велел ему сказать, чрез переводчика, что так как он подал ему грамоту от Римского Императора Рудольфа и проч., любезного брата его, Державнейшего Государя Царя, то и он отправляет его с такою же грамотой к Его Императорскому Величеству, и с этими словами вручил ему большую грамоту, и приказал, еще прибавить чрез переводчика, что Державнейший Государь Царь, его всемилостивейший повелитель (Kayser) и Великий Князь, поручает Послу сказать Римскому Императору, как своему любезному Государю брату, поклон от него и всякое доброе слово, желает ему при том счастья и благоденствия, благополучного царствования и победоносного одоления всех его врагов. Как только это было высказано, Посол поклонился Великому Князю, который подозвал к себе переводчика, а этот, подошедши к Г. Послу, доложил ему, что Великий Князь просит его с дворянами и другими служителями на вечерний стол к себе. Когда это перевели Послу, он и мы все поклонились Великому Князю с глубочайшим почтением. Тут проводили нас в комнату Совета, где и оставались мы с Приставами и переводчиками с добрые полчаса. Потом пришел другой переводчик и доложил, чтобы Г. Посол шел к столу со своими людьми. Наши оба Пристава, поставивши между собой Посла, повели его в покой, где следовало быть столу, за ним пошли и мы все, и сначала приведены были в комнату, где кругом по стенам стояли длинные столы, сделанные с тремя высокими ступеньками, как обыкновенно бывает у поставцов: все это было уставлено бесчисленными серебряными и золотыми кубками, так что и изобразить нельзя, а в Германии, пожалуй что, и не поверили бы. На низших ступеньках стояли бесчисленные большие блюда и стопы из хорошего золота, также и серебряный лев в его природной величине, несколько серебряных таких больших братин и чаш, что одному не в пору было и совладать с ними, не то что употреблять их в качестве посуды для питья: все это было выставлено, чтобы показать нам великие сокровища и богатства. Вообще всего было вдоволь, кроме только одних тарелок, потому что у Москвитян, да и у самого [27] Великого Князя, они совсем не в употреблении. В этом покое стояло несколько лиц, который смотрели за серебром; это еще передняя комната, а потом только привели нас в другую, где быть столу: она четвероугольная, почти до 70 сажен в окружности, вверху и по стенам расписана и много украшена серебром и золотом, внизу на полу вымощена белым камнем с очень искусной резьбой. По средине комнаты стоял толстый каменный столб или колонна, на которой лежал весь свод; кругом его, на несколько ступеней, возвышался устроенный поставец, на котором находилась разная серебряная и вызолоченная посуда. Вокруг эта комната поднималась на 2 ступени выше от остального пола и имела с 3 сторон 4 большие окна: в ней сидел Великий Князь на высоком седалище, вделанном в стену и сплошь вызолоченном, за столом, который был на ступень выше других столов; Великий Князь одет был в кафтан из серебряной парчи, обшитый вокруг золотом, голову покрывала золотая Московитянская шапочка, выложенная драгоценными каменьями жемчугом; тем же украшался и воротник (ожерелье) около шеи. На двух передних пальцах правой руки было по большому смарагдовому перстню. Другие столы по стенам занимали его Князья, знатные Советники и те Бояре, которые на представлении сидели в своих золотых платьях в передней комнате и Великокняжеской палате. Не занят был только один стол налево от Великого Князя. Эти Князья, Советники и Бояре сидели в своих ничем не покрытых белых овчинных шубах (Schauerke) (Schauerke то же что Schafwerk, овечий мех, овчина, а не “Schanerke”. См. Аделунга “Критико-литерат. обозр. путешественников в Россию”), с бобровою выпушкой и черных лисьих шапках.
Когда мы вошли в этот покой и отдали почтение Великому Князю, Г. Посол тотчас же посажен был за выше названные стол налево от Великого Князя, за ним, на другой стороне стола, сели его сын и Дворецкий, потом Князь Андрей Дмитриевич Хилков (Andr Demitrowiz Gilkoff) и оба Пристава, а тут и мы все. Только что уселись за стол, вошел Маршалок, старик, а за ним шли по два в ряд, взявшись за руки, 50-т знатных Бояр, в качестве Стольников: все они проходили мимо стола Великого Князя, представились ему и сейчас же [28] вышли из комнаты. Послe того подали ему кушанье, а он между тем прислал Послу кусок белого хлеба со своего стола и из своих рук, в знак пожалования. Taкиe же куски поданы были и нам всем, с извещением, что нас тем жалует Великий Князь. Только что начав обедать, Великий Князь из особенной милости прислал Послу кушанье с своего стола, также и каждому из Придворных и Приставов. Потом Стольники, все в золотых кафтанах, а иные и в золотых цепочках крест-накрест, подали и на наш стол кушанья, все в золотых блюдах. Еще прежде того Великий Князь велел поднести Г. Послу в знак милости превосходного вина в чарке из чистого золота, усаженной дорогими каменьями, также и каждому из сидевших за столом, все в золотых же чарках. Такая честь и жалованье повторялись много раз за обедом, и каждый раз напитки были разные, но все же в золотых чарках, а чара, из которой пил Г. Посол, была усажена большими алмазами. У стола Великого Князя, на самой нижней ступени, стояло до 15-ти лиц, служивших ему за обедом; перед столом двое подавали ему все напитки и кушанья, которые также и разрезывали. В продолжение пира наступил вечер, так что надобно было зажечь четыре серебряных паникадила, висевших вверху, из которых большое, напротив Великого Князя, было о 12-ти свечах, три другие о 4-х. Все свечи были восковые; около поставца, с обеих сторон его, стояли 18-ть человек, тоже с большими восковыми свечами: все это горело, как должно, и в комнате было очень светло. На наш стол тоже подали 6-ть больших восковых свеч, а подсвечники были яшмовые и хрустальные в серебряной оправе.
В то же самое время Великокняжеский Кравчий позвал Г. Посла к Великому Князю, который, в знак особенной милости, подал ему из своих рук маленькую золотую чару, осыпанную дорогими каменьями, с превосходным напитком. Потом Г. Посол сел опять, а на наш стол поданы были три большие золотые братины, украшенные дорогими каменьями: самая лучшая из них подана Г. Послу, а другие две придворным, чтобы они пили из них вкруговую. Эти две чаши были такие большие, что одному едва было под силу поднести их ко рту.
Между тем, как пили в круговую, опять вошел в комнату Маршалок и Стольники, по двое в ряд, и стали перед [29] столом Великого Князя, который и начал тогда жаловать их: на большом золотом блюде у него были маленькие пряженцы (Krepplein, не “куски кушанья”, а “пряженцы или пышки”; так у Гете:
“Gegen Fastnacht, wo die koestlichen
Kraepfel heiss aus der Pfanne kamen”.
Правописание этого слова различно: “Kraepfel, Krappel, Kraeppel, Kreppel”, но значение одно и то же: “Eine art Gebaek mit Fullung”, сказано в Словаре Зандерса.); каждому из Стольников он и давал своею рукой по одному пряженцу; по их обычаю подача из рук Великого Князя считалась такою высочайшею милостью, как будто Бог посылает им в награду с неба что-нибудь особенное. При этом торжественном пире музыка не играла, потому что это у них не в обычае. Но за то звонили в несказанное множество колоколов с Кремлевских церквей, и этот звон раздавался по всей комнате. Лишь только милостивые подачи были розданы, кушанья со столов сняли, Г. Посол встал из-за стола, потом и мы также. Тогда Великий Князь потребовал к себе Посла, и подал ему из своих рук в другой раз золотую чару с дорогим медом. По его же требованию должны были подойти к нему и пятеро придворных: сын Г. Посла, Дворецкий, Г. Фон Вальштейн, Штейнбах и Утман, и получили каждый из его рук по золотой чаре с медом; они делали это с таким уважением, что, приняв от него и выпивши чару, целовали у него руку. Когда чары были выпиты, он подозвал опять к себе Г. Посла, чтобы подать ему руку, и простился с ним. Вслед за Послом подошли Придворные дворяне, чтобы тоже подать ему свои и поцеловать его руку. После того Приставы вышли с Г. Послом из комнаты, и мы поехали опять в наше помещение. На лестнице во Дворце, когда мы спускались на двор зажжены были большие плошки, посреди двора горели два большие огня. Когда же мы ехали домой, уже около 10-ти часов вечера, стрельцы, с длинными ружьями, все еще были выстроены по обеим сторонам: шестеро Москвитян, шедшие впереди лошадей, несли большие фонари со свечами, а перед Г. Послом шли 16-ть Москвитян с факелами и провожали нас до нашего помещения. Как только мы приехали туда, от двора привезен был на трех телегах мед, и приехал с своими служителями и выше названный Князь, сидевший за столом вместе с [30] Г. Послом и доложил ему, что прислан Державнейшим его Государем и Царем повеселиться с ним. Г. Посол принял его очень приветливо, сел за стол вместе с Приставами и Придворными дворянами, также и Бояре Князя, и все веселились, по их обычаю, до самой полуночи, а потом Князь с Боярами отправились опять домой. Г. Посол подарил ему прекрасное кольцо с гиацинтом и спрашивал наших Приставов и переводчиков: сколько, примерно, было во Дворце золотых блюд и чар? Они отвечали, что на всех вообще столах было их до 1000.
16-го Ноября, вечером, между 5 и 6 часом, приезжал на санях к г. Послу Великий Хранитель Печати, имея с собою до 20-ти служителей, которые все были хорошо одеты, а на санях у него лежал очень красивый большой медвежий мех (полость). Около 2-х часов они пробыли с Г. Послом совершенно одни, совещаясь друг с другом о разных тайных делах; а после разговора подавали Г. Хранителю Печати в нескольких различных чарах мед и разные лакомства. Потом он простился с Послом и уехал домой.
20-го числа Дьяк из Казенного Приказа, Иван Мыслов (Misniof), привез от Великого Князя Г. Послу и Придворным дворянам подарки, покрытые одни синим, а другие красным сукном, а несли их 34 Москвитянина. Г. Послу подарены 3-ри сорока соболей, 5-ть сороков куниц, да еще Москвитянская шуба на сером меху. Сыну Г. Посла подарены один сорок соболей и один сорок куниц, а подарок его отдан ему назад. Дворецкому и другим дворянам, каждому по одному сороку соболей и сороку куниц, но, вместе с тем возвращены были 5-ти дворянам те подарки, что поднесли они Великому Князю, и при том дано знать, чтобы они не были в неудовольствии на то: это сделано не потому, что Великий Князь гнушался их подарками, но у них такой уж обычай, чтобы из Императорского Посольства не оставлять у себя ни от кого подарков, кромe как от самого Посла.
12-го Декабря Г. Посол получил от Двора свой отпуск; знатный Великокняжеский Боярин, по имени Афанасий Власьев (Awinasy Wasf), прислан был к Послу от Великого Князя и вручил ему, во-первых, три одобрительные (рекомендательные) грамоты: одну к Папе, другую к Королю Испанскому, третью [31] к Его Императорскому Величеству: в них были письменно переданы все тайные дела, о которых рассуждали и толковали, и наконец особенную верющую грамоту к Его Императорскому Величеству; но за то потребована назад прежняя, данная Г. Послу при последнем представлении и взята ко Двору. Борис Федорович тоже вручил Г. Послу, чрез вышеозначенного Боярина, свое письмо к Императору. Тотчас же после него пришел Великокняжеский Казначей, Василий Дуков (Wasiliew Duckaw), и представил от Великого Князя те подарки, которые Посол должен вручить Его Императорскому Величеству: один сорок прекрасных соболей, Персидский кафтан из серебряной и золотой парчи, на котором вытканы были разноцветными шелками разные изображения, сыспода он подбит был разноцветною Персидскою шелковою тканью и проч. При этом Казначей уведомил от имени Великого Князя, что кафтан тот Персидского Царя. После представления подарков Посол подарил Казначею позолоченный кубок.
14-го Декабря Борис Федорович прислал к Г. Послу в подарок cледyющие вещи: два сорока прекрасных соболей, Московский кафтан из золотой парчи, с вытканными на нем разноцветным шелком изображениями, кусок атласа, вытканный по Персидскому образцу разноцветным шелком, и 5-ть прекрасных лосей. После этого представления подарков, Г. Посол подарил доставителю их, Дворецкому Бориса Федоровича, Михаилу Козову (Kosof), прекрасный золотой кубок. Спустя не много времени этот Дворецкий опять пришел к Г. Послу и доставил ему еще от Бориса Федоровича живую черную лисицу и кубок, и принес назад тот кубок, что Годунов получил от Г. Посла, с уведомлением, что такой подарок слишком великолепен для него: будет с него и попроще.
15-го Декабря Казначей Васильев Туркан прислал в подарок Г. Послу тоже прекрасную черную лисицу и лося, за что Г. Посол подарил его сыну, подававшему эти дары, кольцо со смарагдом.
17-го числа Великий Хранитель печати подарил Г. Послу следующие вещи: черную лисицу, двух живых соболей, белый медвежий мех в 6-ть футов длины, вместе с тем подарил ему и съестного на дорогу: вяленой семги, белуги, также хорошего меду и водки. [32]
18-го числа Борис Федорович прислал Его Императорскому Величеству в подарок Персидский тарч (Существовал еще особого рода щит с железною рукавицею, к которой было приделано длинное острее, вроде штыка. Щит этот надевался на левую руку и, для облегчения тяжести, привязывался шнурами к туловищу ратника, который мог свободно видеть нападающих, сквозь небольшое отверстие в верхней части. Название этого тяжелого и неудобного оружия было тарч. Надобно полагать, что тарч употребляли только при обороне городов, или крепостей, но отнюдь не в поле. Вот что собственно называлось тарчем; но вероятно так называли у нас и простой щит с отверстием в верхней части его. Такой и послан был Годуновым в подарок Рудольфу II-му. См. “Историч. опис. вооружения Росс. войск” ч. 1, стр. 58. Рисунок этого неудобного оружия, также и наручей, приложен к этому Дневнику. Слово тарч старинное, употребительное в Чешском, Польском и Словинском и перешедшее к Славянам, вероятно, от Немцев; сл. ДВН. Zarge, круг, Франц. targe. О. Б.) и наручи для стрельбы из лука из Дамасской cтaли, с золотыми разводами, выложенный множеством бирюзы и мелкими рубинами; Эрцгерцогу Максимилиану и проч. подарил кольцо для стрельбы из лука, вырезанное из цельного камня превосходных свойств и называемого нефрудий; в особенности же на этом кольце было 18-ть рубиновых пластинок, искусно оправленных в золото, также нож из Дамасской стали, с каменною рукоятью и в золотых ножнах, в которых вставлено 122 прекрасных бирюзы и слишком 20 мелких рубинов. Через час после представления этих подарков мы выехали из города Москвы на 14-ти санях, и отправились домов. Андрей Михайлович, бывший в Москве нашим Приставом, вместе с Немецким переводчиком, Юрием Ольном, назначены были проводить нас из страны, а другой Пристав, Князь Семен, проводил нас со множеством всадников до Московской речки (Москвы). В тот же день мы доехали до Мамонова (Mammenowa), сделав 15-ть верст или 3 мили.
28-го числа мы прибыли в город Смоленск; Воевода принял нас со множеством всадников и проводил в город, впрочем, ближнею дорогою, через крепость, а Г. Послу отвел помещение в доме Священника. [33]
Краткий очерк вероисповедания, нравов и обычаев Москвитян и состояния города Москвы.
В делах Веры они (Москвитяне) почти сходствуют с Греками: Священники их женатые, они почитают образа в своих церквах, крестят детей во имя Святой Троицы и освящают воду для каждого младенца особенно. В городах по церквам и монастырям у них много звонят, особенно в городе Москве, где, говорят они, до 1500 церквей и монастырей, в коих до 10,000 монахов; там нельзя и сказать, сколько бывает звона; однако ж звонят другим образом, нежели у нас. Их церкви низкой постройки очень красивы, с красными башенками; возле них обыкновенно отдельное строение, где висят их колокола, которые, впрочем, неподвижны, но к языкам у них привязывается веревка, притом всегда каждый колокол больше другого и соблюдается особенная равномерность (Tackt) при звоне. После звона приходит в церковь Священник с церковнослужителем, ставят у алтаря свечи и служат свою обедню (lesen Ihr Mess); народ, стоящий внутри и вне церкви, возлагает на свои чело и перси крестное знамение, восклицая с глубоким вздохом: “Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя!” да еще что-нибудь, что кто заучит: это общая их молитва. “Отче наш” знают там очень немногие. Принимают Причастие Господа Иисуса под обоими видами. Никто из них не кропит себя сам святою водою, потому что кропит их Священник. У них много разных постов в году. Женщины не в большом уважении, и ни одна не считается за честную: они сидят все дома и редко дают себя видеть. В торговых делах Москвитяне самый плутоватый и хитрый народ: с чужеземца запрашивают за товар втрое и божатся своими Святыми, что самим стоит столько же, а все же отдают его за половину, даже за третью часть этой цены при продаже.
Священники женаты, однако ж никому не дозволено по смерти первой жены брать другую, если только хочет остаться в Священническом caне; когда же он опять женится, то должен поступить в миpcкoe звание и в нем добывать себе содержание.
О крещении и проч.
Если бы привелось крещеным Христианам переходить в [34] их Веру, они должны дозволить им опять крестить себя, так как Москвитяне сомневаются, истинно ли наше крещение, то тот бедный грешник, который дает крестить себя, должен отречься от принятого им крещения и снова креститься. При крещении детей 3 раза погружают их в воду хотя они и ведают, что пленные Христиане в краю у них крестят детей по нашему обряду, но не считают это крещение правильным. Осуждают так же и Причастие у пленных Христиан, из-за того, что они дают пресный хлеб вместо Тела Христова, меж тем как сами употребляют кислый. Впрочем, приобщают под обоими видами. На исповеди каждый грешник должен откровенно признаваться во всех своих грехах, не скрывать от Священника даже и злых помыслов. При браках у них тоже соблюдается странный образ действий: лица, вступающие в брак, до его совершения и обручения, не сходятся вместе, чтобы увидеть друг друга, но все улаживается и делается по большей части через приятелей жениха, если они находят, что можно постараться об этом и невеста им нравится, то должна нравиться и жениху. После довольно долгих переговоров, ее наконец выдают и справляют свадьбу. Но и в день свадьбы жениху все же не удается видеть невесту в лицо до другого дня, после возлежания и совершения брака, и хоть бы он тогда и раскаялся в покупке, это ни мало не поможет, потому что пили уже литки. Когда случится у них большой праздник, они проводят его со многими обычаями и церковными обрядами. По исполнении обрядов и обычаев, справляют праздник объедением и пьянством: однако ж, кроме праздничного времени, этого никогда не бывает явно, и опьянение считается гнусным состоянием. Такое пьянство по праздникам продолжается целые восемь дней. Если праздник еще не так свят и велик, то, рано исправив свои обряды в церквах, они открывают потом свои лавки и торгуют.
О городе Москве.
О Пасхе, что ни есть там народу, старые и молодые, все дают Попам в это священное время по яйцу, и звонят ceбе сколько душе угодно в церковные колокола, которых там многие тысячи: это считается у них за особенное богослужение.
Москва прекрасный и большой главный город в [35] Московии, лежащий на ровной плоскости, в котором имеет свое местопребывание Великий Князь и Государь всех Русских, Федор Иванович. Это сильный город, куда приезжают в большом числе туземные и иностранные купцы из очень дальних краев: из Турции, Татарии, Персии, Туркмении (Siareoschen), Кабардинской, Грузинской, Сибирской, Черкаской и других земель, и ведут большую торговлю многими превосходными товарами: соболями, куницами и разными мехами, также воском, льном, салом и другими товарами, которые в великом множестве привозятся в удобное время года. Этот город разделяется на 4 главные части: во 1 внешний город, обнесенный совершенно деревянною стеною в три добрых сажени толщины, и украшен множеством деревянных башен, что придает ему издали величавый и красивый вид; в нем все ворота совершенно одинаковой постройки, большие и красивые, и все с трехконечными башнями: эта стена выстроена около 2 лет назад, по известию некоторых жителей, имеет 30 верст в окружности, что составляет 6 Немецких миль пути. По этому городу текут 3 речки, из которых самая большая Москва, и от нее вся страна получает название; другая pека почти такой величины, называется Неглинная (Negilo), а третья Яуза (Chaso): во внешнем городе эти последние речки впадают в реку Москву. В этой первой деревянной стене лежит другой город, обнесенный каменною стеною, бело набело выщекатуренною и украшенною множеством башен и зубцов; жители зовут эту часть города Царьград (Zaragradt), тоже что по-нашему названию Khoenigstadt. В этом городи Царьграде лежит еще особенный город, тоже обведенный особенною каменною стеною, с башнями и сухим рвом, и называется Китайгород (Kataygradt): тут славная площадь и большая торговля, до 100 слишком лавок и лавочек, в которых можно получать различные товары. В этом же городе перед кремлем находится красивая Московская церковь, превосходное здание, и называется Иерусалимом (Церковь Василия Блаженного или собор Покровский, что на Рву.). В нем же и замок Великого Князя, тоже обведенный сухим рвом и крепкою стеною, очень величественный, хорошо выстроенный и украшенный множеством башен. Много также круглых башен на церквах, вызолоченных хорошим золотом, должно быть, [36] с большими издержками: издали это делает великолепный вид. Замок весь каменный, обширен в окружности и имеет много значительных церквей. В числе их церковь, называемая на их языке Благовещенья (Blaweschin, т. е., Maria Verkhondigung), с девятью позолоченными башнями: и крыша и башни все вызолочены добрым золотом; туда обыкновенно ходит Великий Князь отправлять свое богослужение.
Еще о городе Москве.
В этих различных городах много рогаток на улицах, которые в ночное время запираются, но ворота в городской стене остаются незаперты. Дома в городе все деревянные. У Бояр очень обширные дворы, на которых они имеют свои жилища, есть также много Епископских и Поповских дворов, при коих всегда обыкновенно церковь, так что, по их известиям, в городе Москве до 1500 церквей. Даже иные богатые купцы и Бояре строят церкви, в которых и исправляют свои обряды, как у них положено.
Сколько ежедневно выдавалось на кухню для кушаньев Послу Николаю Варкочу в Москве и его Придворным, всего 33 лицам? Был он в Московской земле 16 недель, на каждую неделю отпускалось по 3 вола, каждый день по 3 барана, по 15 куриц, по одному гусю, по 2 утки, по сотне яиц, по 5 фунтов масла и меду, по 10 лосей; всего же всякого съестного: 48 волов, 336 баранов, 1680 куриц, 112 гусей, 224 утки, 11200 яиц, 336 фунтов масла, 10 лосей.
(пер. А. Шемякина)
Текст воспроизведен по изданию: Описание путешествия в Москву Николая Варкоча, посла римского императора с 22 июля 1593 года // Чтения императорского Общества Истории и Древностей Российских. №. 4. М. 1874
© текст - Шемякин А. 1874
© сетевая версия - Тhietmar. 2006
© OCR - Abakanovich. 2006
© дизайн - Войтехович А. 2001
© ЧОИДР. 1874
 
 
Автор: varent на 13:15
Ярлыки: